Ведьмин корень [СИ litres]

– Мамочка, не-е-ет, не домой, – встревожилась Тая. – Баба сказала, чтоб мы с тобой пошли на улицу Смелых к дяде в чёрной кепке.

Летка с Викторией переглянулись.

– Ты правильно запомнила, доча? – сама не своя спросила Виктория.

– Конечно. Мы с бабой выучили: если ты согласишься меня забрать, то сначала надо на улицу Смелых. Потому что баба тебе очень благодарна.

– Рука-то чесалась, мада! – воскликнула Летка. – Как она у меня чесалась!

…Прямая как стрела улица Смелых находилась через два квартала от кривой и петляющей улицы Сомнений. Оставив Кристофера, Виктория с Таей и Леткой вылезли из автомобиля и в одной из подворотен обнаружили парня в рабочей одежде. Он сидел на корточках, привалившись к забору и сдвинув на глаза чёрную кожаную кепку.

– Вот он! – взволнованно сказала Летка. – Эй, господин в чёрной кепке, не вас ли мы ищем?

Парень сдвинул кепку назад и оглядел компанию.

– Пароль?

– Брав! – наугад выпалила Летка, потому что на Викторию снова нашёл ступор.

– Сколько вас ждать? – Парень поднялся и походил, разминая затёкшие ноги, а потом извлёк из-за пазухи мятый конверт. – За три дня набежало шесть мурров. Уж будьте любезны, дамочки.

Виктория была в ужасе:

– Я всё… отдала… Нюше…

– Спокойно, мада! – воскликнула Летка. – Я с вами!

Из своего кошелька она отсчитала парню деньги и получила конверт.

Парень снова сел, прислонился к забору, сдвинув на глаза кепку, а Летка усадила Викторию на скамейку возле дома, вручила ей конверт, и они с Таей отошли в сторонку, чтобы не мешать.

Трясущимися руками Виктория надела очки. Читала она долго, с перерывами, во время которых сидела неподвижно, закрыв глаза. Летка, ни на секунду не отводившая от неё взгляд, видела, как Виктория пытается совладать с собой и справиться с болью.

Наконец Виктория сложила листок пополам, сняла очки и, закрыв лицо руками, принялась раскачиваться взад-вперёд.

– Мада… мадушка… – жалостно позвала Летка. Услышав её, Виктория отняла руки от залитого слезами лица. – Как вы? Что там?

Виктория подняла листок над головой и потрясла им.

– Вот им… Вот!

– В-вот им! – закричала Тая.

Они с Леткой бросились к Виктории, и все трое крепко обнялись.

– Вот им!

– В-вот им!

– Остальные возьмёте? – спросил парень и достал откуда-то тяжеленную пачку листовок, перевязанную шпагатом. – Такие же, про вашего Брава.

Летка высыпала ему в ладонь все деньги из кошелька, и, проехавшись по предместьям, они разбросали листовки из окна автомобиля.

Глава 5. Брав

1

Я пообещала ей, а потом требовала и придумывала испытания – только бы оттянуть ужасный миг проникновения. Но его не избежать, мне придётся идти в холодный зимний лес. Жизнь моя на исходе, и моя детка, моя Таечка, пропадёт, если я о ней не позабочусь.

Человек, который сидит у постели и держит меня за руку, пока я совершаю своё путешествие, слышит мой рассказ и знает, какие разрушительные для себя усилия я прилагаю.

Как только я произношу его имя, всё кружится перед глазами. Меня не пускают: толща времени давит, место – сплошной запрет, мне туда нельзя, но я прорвусь. Голова как в тисках, в ушах гудит, я упорно барахтаюсь в вязкой темноте, разгребаю её, и моя настойчивость вознаграждена: впереди брезжит свет. На свет! Я близко… Я уже там… Я здесь, в ненавистном лесу.

Зима ранняя, ночи промозглые, ветреные. Земля стынет, укрытая лёгким белым покрывалом, рядом бурлит невидимая река. День кончается, я боюсь, что могу опоздать. Снова зову его по имени:

– Брав!

Моё лицо горит, будто исхлёстанное голыми ветками, в горле так сухо, что моего голоса не слышно даже мне.

– Брав! Брав!

И я вижу его. Он идёт по лесу. Высокий, с ладной фигурой. Тёплая куртка, крепкие сапоги, малахай из лисы. За спиной ружьё и рюкзак. Ему лет двадцать. Почти мужчина. Красивый. Вокруг него безмолвие, странное молчание. Он… Понятно. Он глухой. Она предупреждала.

Из-за выпавшего снега довольно светло. Наклонившись, он подбирает мёртвую пичужку, потом ещё трёх, через несколько шагов – мёрзлую белку. Хмурится, разглядывая. Его намётанный глаз легко различает под тонким слоем снега тропинку вдоль широкого тёмного ручья, вытекающего из Железного леса. Он идёт по тропинке, изучая следы. Вода струится по чёрным корням, всё глубже обнажает их, тащит сор, кружит льдинки, хвою, мелкие ветки. Мелькнула, заваливаясь в воду, и пристала к другому берегу коряжка, на ней какое-то яркое пятно. Он перебирается в узком месте через ручей, снимает зацепившуюся за корягу… красную детскую варежку.

Он волнуется, напав на след, и долго бежит вдоль ручья, не пугаясь того, что уже давно идёт между железных деревьев. Мрачные чёрные великаны простёрли голые ветви к белёсому небу. Они страшат меня. Самое маленькое из них – в пять обхватов, они далеко отстоят друг от друга, и ничто не растёт под ними, земля здесь устлана толстым слоем красноватой хвои, покрытой снегом, подтаявшие пригорки похожи на багровые всполохи. Стремительно вечереет, валит густой снег. Он ушёл далеко в лес, нужно согреться, устроиться на ночлег. К счастью, в одном из деревьев огромное дупло, оно высоко над землёй, но он ловко взбирается на дерево с помощью верёвки, переброшенной им через сук.

Железные деревья – спасение для лесного зверя или путника, забредшего в эти стылые безлюдные места. В дупле сухо и тепло, как в натопленном доме. Он съедает сухарь, устраивается поудобнее и засыпает. Почему-то мне кажется, что ему снится его любимая. Возможно, из-за его усталой улыбки.

Он просыпается, и вдруг мимо дупла камнем сыплются… мёртвые птицы. Он осторожно выглядывает. Внизу, чуть поодаль, спиной к нему стоит женщина в длинной юбке и чёрном расстёгнутом полушубке, босая, с непокрытой головой – распущенные тёмные волосы свисают ниже пояса. На санках, которые она привезла, сидит ребёнок, совсем маленький, не старше двух лет, укутанный в пуховую шаль, в зелёной вязаной шапочке и таких же варежках. Мальчик. У него застывшее бледное личико, и с первого взгляда ясно, что ребёнок мёртв.

То выпячивая губы, то хищно скалясь, женщина вертится на месте. Под её голыми ступнями тает снег, от горячего тела валит пар. Он не сразу понимает, что она свистит. Страшный оскал делает её красивое лицо безобразным, но он узнаёт её, она из их села: тонкий шрам через левую щеку, живёт одиноко, возит в Дубъюк на продажу грибы и ягоды. С дерева падает мёртвый бельчонок, и ведьма-свистуха широко разевает рот – смеётся.

Она упивается своей властью, она чувствует себя совершенно раскованно. Невозможно, чтобы кто-то рядом с ней выжил, застигнутый её пронзительным свистом. Он не действует на змей и насекомых, но проникает в мозг существ более развитых. Это всего лишь колебание воздуха, распространяющееся далеко вокруг, но к нему прилагаются несколько заветных слов, приправленных её яростью, и – сколько в нём скрытой мощи… Не так давно она свалила кабана, и её сила стремительно прибывает, особенно в последние дни, когда к заклинаниям прибавились человеческие жертвы, молодая кровь. Ей надо лишь научиться управлять этой силой, выбивая из людского стада нужную цель. Такое оружие опасно и для неё самой: круговой свист не позволяет ей разгуляться в городе, там она должна быть осторожной, чтобы не зацепить главных кошек и их отпрысков, ведь Хранителей ещё никто не пересвистел…

Её таланты проросли из заклинаний, полученных от бабки, и ей дали понять, что в ней нуждаются, её поддержат – если она доведёт до совершенства свои поражающие навыки и сможет убить самого неуправляемого кота – Дикого. А пока за ней наблюдают, прикидывают, на что способна. На многое! Она уже прыгает, а скоро сможет парить, появляясь по ночам там, где никто не ждёт.

Она улыбалась своим мыслям, когда пуля скользнула по её виску. Вторая задела макушку и тоже не убила – ведьма лишь испуганно присела. Чертыхаясь, он отвалился назад, в дупло, чтобы перезарядить ружьё. Он не понимает, почему промахнулся, не знает по молодости лет, что ведьму убить не так-то просто. Он снова выглядывает из дупла, но ведьма уже далеко – скачет по-звериному вдоль ручья. Выстрел за выстрелом! Он преследует её до старой охотничьей заимки с наполовину ушедшей в землю избушкой, которую невесть когда сложили из привезённых сосновых брёвен. Он обходит дом кругом. В дровянике несколько ветвей железного дерева, из трубы валит чёрный дым с особенным горько-кислым запахом – этой ведьме-свистухе доступно почти невозможное: она умеет разжигать железную щепу.

Я слышу стоны, доносящиеся из избушки, он – нет, но на самом пороге избы у неё сильно закровили нанесённые им раны, он смотрит на красный снег и, стиснув зубы, вспоминает ребёнка на саночках в стылом лесу. От гнева его силы удваиваются. Он подтаскивает тяжёлую ветку железного дерева и подпирает дверь, потом забирается на крышу, поросшую толстым слоем мха, и затыкает трубу свитером, который снимает тут же. Спустившись, ждёт. В избушке одно оконце, он притаился у бревенчатой стены и почти не дышит. Летят осколки разбитого стекла, и вместе с клубами дыма, обливаясь кровью, свистуха лезет в окно, у неё ненавидящие глаза, раззявленный в кашле рот. Она хотела бы убить его своими проклятиями, но напрасно старается, он её не слышит и дважды стреляет в упор, в голову и в грудь. Она валится на землю и затихает. Утром она разожгла железную лучинку, чтобы отнести покупателю, но не успела, и теперь та постепенно разрушает её магию.

Для надёжности он связывает ей руки и ноги, потом лезет на крышу и вытаскивает из трубы свой почерневший свитер. Распахнув дверь, стоит и ждёт, когда из избы выветрится дым.

Он не видит того, что вижу я: на огромном железном дереве, нависающем над поляной, сидит серая птица не крупнее голубя, невзрачная, с маленькой вертлявой головой. Она похожа на настоящую и на вид безобидна, но меня не обманешь. Я много раз видела её в своих видениях и знаю, на что способна птица-злейка. Лучше бы с ней никому не встречаться.

Он входит в избу, но я не последую за ним в это мерзкое логово, ни за что. Бедный парень. Он не был готов увидеть то, что увидел, и выскакивает наружу. Его тошнит.

Затащив тело ведьмы внутрь, он снова подпирает дверь и поджигает дом.

…Пожар постепенно утихает. Он подходит ближе к тлеющим углям, оглядывает пепелище. В обвалившемся очаге пылает щепка железного дерева, она будет гореть долго, в течение нескольких недель.

Он ищет глазами свой брошенный на землю рюкзак и ружьё, а за его спиной, из дыма и угара, медленно встаёт живая и невредимая ведьма, на ней ни следов крови, ни сажи, глаза чёрные, безумные, волосы развеваются на ветру. Он оборачивается и натыкается на её полный ненависти взгляд. Он бросается на неё с голыми руками! Какой он… какой бесстрашный! Только руки его хватают пустоту, перед ним призрак. Этим она отвлекает его – чтобы он не видел, что её спёкшееся тело перекатывается по земле, как бревно, в сторону от пепелища. Её магия всё ещё сильна.

Он срывается с места и, пока огибает груду углей и догорающих балок, из обугленного кокона выползает змея. Птица камнем падает вниз и когтистыми лапами подбирает эту скользкую тварь – хочет спасти, унести отсюда. Но он уже рядом… в высоком прыжке хватает змею за голову и – отрывает её!

В красноватых глазах змеи теплится жизнь. Он бросается к очагу и кладёт змеиную голову на жгучий огонь железной щепки. Красные глаза лопаются, извивающееся в когтях птицы безголовое тело безжизненно повисает – её магия разрушена. Плачь, птица-злейка. Если можешь, плачь железными слезами.

Но она не приучена плакать, она преображается, увеличивается в размерах: крылья удлиняются, клюв и когти вытягиваются и обретают немыслимую остроту, секунда, и она бьёт в морозном воздухе громадными трескучими крыльями, а потом бросается на него и пускает в ход свой смертоносный арсенал. Это месть. Он бежит от неё, но падает и лежит на снегу, сжавшись в комок и истекая кровью. Злейка продолжает атаковать, нанося удары один страшнее другого. Если он отнимет руки от лица, то лишится глаз.

Она нанесла последний удар и улетела, когда он затих. Знала, от таких ран ему не оправиться.

Невыносимо оставлять его в этот тяжёлый, последний его миг, но меня тянет проследить за птичкой-невеличкой. Она летит на север, долго и не отдыхая – железу не нужен отдых – и наконец влетает в небольшое круглое оконце на склоне заснеженного холма, безликого среди других холмов, разбросанных по белой равнине.

В просторной комнате стены отделаны панелями из золотистого камня и мерцают в полумраке, на полу большой ковёр. За столом спиной ко мне сидит мужчина. Он потягивает тёмно-красное вино из бокала; перед ним только что погасший экран, в глубине комнаты, на ложе, покрытом драгоценными меховыми шкурами, – полуобнажённая женщина с гривой чёрных волос. Их лица почти не различимы в свете плавающих свечей в каменных чашах вдоль стен.

Птица пикирует на стол, её оперенье издаёт сухой металлический треск. Стуча когтистыми лапами, она подбирается к мужчине, склоняет перед ним голову. Мужчина давит двумя пальцами на жёлтые глаза, птичья головка падает в его подставленную ладонь. Из ящика стола он достаёт новую и со щелчком пристраивает её на место. Птица взлетает, чтобы присоединиться к нескольким птицам, что неподвижно сидят на жёрдочке высоко под потолком. Мужчина швыряет головку злейки в другой ящик и вдруг видит, что коснувшись клюва, испачкал руку. Теперь он с удивлением рассматривает не засохшую, несмотря на долгий полёт птицы, кровь.

– Покажи, – заметив его беспокойство, говорит женщина, и мужчина подносит ладонь к её лицу. – Бестолковые создания. Почему ты её оставил? Ведьму не уберегла, мальчишку не добила.

– Мои птицы не проиграли ни одной схватки в День птицелова, а я даже не помню, сколько лет этому празднику!

– Сегодня проиграли. Смой кровь вином.

– Кровь смывают кровью!

– Как странно. Птица старалась, я же видела. Что там пошло не так?

Он всегда нуждается в ней, поэтому даже слабой нотки примирения в её голосе хватает, чтобы унять его гнев. Он берёт бокал и опрокидывает на ладонь. Тёмно-красная жидкость струится на ковёр.

Он жив?! Почему я до сих пор здесь? Экран на столе неожиданно загорается, я вижу на нём какую-то старуху. Давно я не смотрелась в зеркало – они всё врут, эти зеркала, и чем дальше, тем сильнее врут, поэтому я не сразу узнаю своё лицо. Я надеялась, что, прорываясь сквозь время, я бесплотна, но вот он, мой оттиск. Секунды потеряны безвозвратно, меня заметили. Я рванулась прочь, наружу, – будто перевалилась в холодную воду через борт лодки, только, боюсь, моё смазанное изображение никого не сможет обмануть, я наследила, а эти двое, думаю, умеют ходить по следу.

Вдруг моё сердце сжимается. Если я настолько материальна в этом прошлом, что отражаюсь в зеркале, за мной уже наверняка организовали погоню, и как личность я погибну раньше, чем узнаю, что с ним случилось двадцать лет назад. Все старания пойдут прахом из-за непростительного любопытства, толкнувшего меня вслед за птицей…

– Вернись, – говорит человек, который держит меня за руку. Его голос как будто доносится из соседней комнаты. – Скажи ему, что ты от меня. Пусть никого за тобой не посылает.

Я делаю, что он велел, и с удовлетворением наблюдаю, как мужчина, глядя на экран, трясётся от бессильной злобы.

– Передай, я выклюю ему глаза!

– Не выйдет, – говорю я. – У него клюв длиннее.

Даже мысленное перемещение требует сил и времени, и я так ослабела, что в любой момент могу умереть или очнуться от транса, тогда конец моей жизни и моей миссии будет бесславным. Я должна вернуться не только ради Таи – ради истины.

Я снова в лесу, и он лежит передо мной на красном снегу под низким белым небом. Но что-то изменилось. Кокон безмолвия вокруг него разрушен, он слышит звуки леса: то ухнет далёкая птица, то с ветки железного дерева упадёт ком снега, или засвистит ветер, поднимая снежную пыль.

– Мама… Вика… зайчонок… я живой…

Он пока не может говорить, разучился за долгие годы, но я улавливаю его мысли, я его чувствую.

– Мама…

Она встретилась с ним тайком от дочери, когда ему было девять. Он не понимал, почему они живут врозь, всё ещё помнил её и скучал по ней, по её песням и сказкам. В их семье всё встало с ног на голову из-за гадалки. Пришла незваная, язык без костей, и напророчила ему раннюю смерть. Сказала матери, если уши заболят, отвыкай, всё равно не жилец. Вариантов всего два. Спасёшь от глухоты – вскорости утонет. Оглохнет – в двадцать лет убьёт ведьму и сам погибнет. Что делать матери? Выпросила у гадалки камни, бросала в надежде, что хоть раз выпадет белая сторона на двуцветном камешке. Не выпала. Тогда придумала третий вариант, безнадёжный – обмануть судьбу. Рисковая. Когда дети уехали в другую деревню, продала домишко и подалась к родственникам в городок под названием Листья. Отнеслись к ней сердечно, приняли, помогли занять у влиятельного человека сумасшедшую сумму. Долг подписалась отрабатывать плакальщицей на похоронах и песельницей на свадьбах. Так и жила в тех Листьях, каждый день то радуясь, то плача вместе с чужими людьми. И работа, и жизнь – на износ. Всех денег, от продажи дома и занятых, хватило на полкапли разведённой живицы из хитина янтарника. Дождалась, когда сын подрос достаточно для того, чтобы понять и запомнить, и привезла ему живицу в крошечной капсуле, искусно впаянной в медальон. Просила медальон не снимать и молчать о богатстве, что он носит на шее, рассказала об испытании, которое ждёт его в двадцать лет. Сестре он подарок показал, но утаил, что в нём скрыто, ведь никому – это значит никому. Сейчас эти полкапли спасли ему жизнь.

– Кто тебя так? Росомаха, что ль?

Мужчины из деревни – среди них много охотников – объединились, чтобы найти пропавшего ребёнка, и разбили местность на квадраты. Пурга не ко времени завела свою тоскливую песню, за ночь снега навалило чуть не по колено. Снег сырой, к ногам липнет, на лыжи ещё не встать, но плотник Тудак помочь с поисками согласился в числе первых, просто чтобы не было потом разговоров. А так-то… больно надо. Пошёл в паре с одним хлипким мужичком. Только замаячили вдалеке чёрные силуэты железных деревьев, у мужичка прихватило живот, и пришлось ему вернуться в деревню, со своей медвежьей болезнью. Вот так Тудак оказался один в лесу. Решил походить для виду, а наткнулся на немого, лежащего в луже крови.

– И как ты не отбился, с таким-то стволом?

Расчехлённое ружьё немого лежит рядом на снегу, до того новое и дорогое, что Тудака аж тошнит.

– Ишь ты, – сказал он, наклоняясь над раненым и рассматривая наполовину затянувшиеся, но всё ещё сочащиеся кровью раны.

Кроме рваных, как от когтей, на голове и на шее были и другие, странные: как будто птица била клювом. Но таких птиц и не водится в здешних лесах – чтоб так нагло напала на человека и чтоб клюв пробил голову на раз… И как щёлкнуло: злейка? Говорят, эта может.

– Чем ты её так разозлил, немой?

Из груди раненого вырвался тяжёлый стон. И вдруг:

– Я убил…

Это новость. Раньше притворялся глухим и немым, значит? Прорезавшийся у немого голос был противным, звуки выходили тягучими, искажёнными, Тудак морщился.

– Убил? – Он склонился ниже. – Кого убил?

Мороз крепчал, свистела пурга, снежными хлопьями залепляя им лица. Немой больше ничего не сказал, вроде как потерял сознание.

Из Железного леса тянулся почти занесённый снегом окровавленный след – немой приполз оттуда. Тудак пошёл по глубокой борозде, и она привела его к невысокому снежному холмику… Видать, сил больше не осталось, и немой бросил санки на полдороге.

– Вон оно, значит, как, – сказал Тудак без особого удивления – в свои сорок он много чего повидал.

Он привёз санки с ребёнком к немому. Тот уже очнулся, тяжело дышал и даже приподнял голову, словно услышал шум.

Тудак подобрал ружьё, с восхищением погладил ствол и приклад. Немой снова вполне внятно сказал, что он убил, и ещё – про какой-то свист. Свист ветра, что ли? Не разобрать.

– Да я понял, – равнодушно сказал Тудак. – Убил и перед смертью решил покаяться. – Он повысил голос: – А матери каково?! Кто ей мальца вернёт?! – Быстро огляделся, склонился над раненым и, замахнувшись, со всей силы ударил прикладом в висок. – Урод.

Немой умер мгновенно. Стоя над неподвижными телами, Тудак ещё некоторое время увлечённо любовался ружьём, но одна запоздалая мысль пришла ему в голову: а ведь новое ружьё не продашь и никому не покажешь. Беда. Он скинул тела в глубокий лог, а ружьё спрятал.

После того случая он перестал охотиться и никому не мог признаться, что, куда ни пойдёт, всюду мерещится мертвец, а рядом ребёнок в саночках. Боясь проболтаться, он стал реже разговаривать, бормотал: «Не помню, куда положил…» – а потом и вовсе забыл все слова и глядел на людей молча, только таращил мутные глаза.

2

На следующий день Виктория пришла с Таей к господину Даймону, познакомила с дочерью.

– В моём подвале два правила для детей, – сказал Даймон. – Первое: молчать. Второе: молчать и ничего не трогать без разрешения. Всё понятно?

Его строгий тон не смутил Таю, она с безмятежным видом переложила из одной руки в другую плетёную корзинку.