Жара

Как-то раз к Анне подошел пожилой профессор Бурцев и, улыбаясь, сказал:

– Сначала я полагал, что мы будем слушать что-то вроде «Записок следователя» Льва Шейнина, но теперь хочу извиниться. Я вижу, что это очень добротная наука. Я просто сражен. И насколько я знаю, вы ведь уже давно кандидат наук? Вы успели наработать огромный материал. Вам надо немедленно прийти на факультет, года за полтора-два защитить докторскую диссертацию, и вам не будет равных в новом поколении профессорско-преподавательского состава. Статьи у вас есть?

– Есть, но маловато, – ответила опешившая Анна.

– Ничего, Анна Германовна. Давайте наметим план публикаций и, учитывая положение нашей профессуры в научных ваковских журналах, мы обеспечим их быстрое прохождение через редколлегию. Я вам помогу.

Так, Анна взялась за свою докторскую и начала готовить статьи. Дело, однако, шло трудно. Сухой наукообразный стиль давался ей тяжело, через силу. Вскоре добавилось еще одно задание Бурцева. Дослушав курс Захарьиной до конца, профессор предложил ей написать учебник. «Ему цены не будет, – утверждал этот опытный человек. – Факультету престиж поднимете. Давно у нас ничего подобного не выходило». Анна согласилась. Но как все успеть? Ведь надо было готовить и текст диссертации. В сознание Захарьиной докторская уже обрела реальные конторы. Профессор Бурцев рассмотрел и одобрил предполагаемые защищаемые положения, впереди было главное – создание текста. А с этим опять все было непросто. «Слишком разговорно, – правил ее вирши Бурцев. – Давайте заменим “сегодня” на “в наши дни”» … Анна согласно кивала, в глубине души недоумевая: «Какая разница? Суть-то одна».

В последнее время Анна все время думала, что ей делать? Как организовать свою жизнь, когда закончится отпуск по уходу за ребенком? Переходить ли на юридический факультет университета или продолжать «тянуть лямку» в Следственном комитете? Да и это было еще не все. Существовало нечто такое, о чем Анна мечтала и вместе с тем боялась даже думать. «Неужели?» – спрашивала она саму себя. Вслух же она сказала:

– Федя, ты же знаешь, что я сама не вполне ясно представляю себе, на каком свете я живу – на том или на этом? – раздраженно начала Анна. И в этот момент она перехватила умоляющий взгляд Михаила Розенфельда. Ее как будто током ударило. В памяти одна за другой мгновенно всплывали картины, когда маленькая девочка Анюта ждала приезда в Москву Эммы Марковны Розенфельд, которая неизменно привозила необыкновенные, совершенно изумительные подарки. Аня вспоминала, как эта достойная женщина часами до глубокой ночи беседовала с матушкой Лидией Николаевной. В памяти всплывали и удивительные рассказы тети Эммы о блокадном Ленинграде, ее жизни в этот период. Все это как бы взорвалось в сознании Государственного советника юстиции третьего класса. Решение было принято.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – с официальной бодростью и лихостью сказала Анна. – Дайте мне полчасика подумать и, может быть, что-нибудь и наметим. План нам нужен.

Анна отправилась погулять по аллеям прекрасного парка и с изумлением чувствовала, как к ней возвращались четкость мысли и способность проработки сложнейших поворотов возможного следствия. Наступили обычные для нее спокойствие и ясность. «Все будет хорошо, все сделаем», – говорила она самой себе. Эти слова ее всегда успокаивали. Это была ее мантра.

Собравшись через полчаса в номере Захарьиных-старших, мужчины увидели не томную курортную даму, разнежившуюся на берегу Финского залива, а прежнюю восхитительную фурию, помогающую страждущим и карающую преступников.

– Значит, действовать будем так, – жестко и четко сказала Анна. – Первое. В понедельник утром я позвоню Смирнову. Вкратце расскажу шефу всю эту историю. Не знаю, какое он примет решение, но ясно, что, по-видимому, придется отзываться из отпуска, – лицо Лидии Николаевны вытянулось, – а потом подумаем об открытии уголовного дела.

– Стесняюсь спросить, я что же останусь с Верочкой одна? Я боюсь такой ответственности, это не Москва, мало ли что случится, – заволновалась бабушка.

– Ничего не бойся, Лида, – пробормотал академик Захарьин. – Я закончу свои дела и приеду к вам. Может же у меня быть отпуск. А у вас тут так хорошо.

– Ну ладно вернемся к делам, – жестко повернула разговор Захарьина. – Я хочу подчеркнуть. Весь фокус в том, чтобы два события – исчезновения Эммы Марковны и Владимира Розенфельда – были объединены, что даст нам необходимую синергию.

Второе. Попрошу Анатолия Борисовича дать указание главному питерскому следаку принять меня и со всем вниманием выслушать наше дело. Питерский следственный комитет должен надавать по ушам доблестным милиционерам и истребовать всю проблему в свое ведение. В конце концов пропала блокадница, прекрасный и заслуженный человек, вдова красы и гордости ленинградской медицины Бориса Натановича Розенфельда.

Третье. До всех решений Смирнова ты, Федор, ознакомишь меня с результатами вашей работы по поиску Владимира Розенфельда.

– Анюта, – сказа Федор Петрович – я, конечно, все что угодно. Но нам нужно поговорить с Дунаевым. Он у нас главный по этому вопросу.

– Хорошо, поговорим с ним по скайпу. Думаю, все будет хорошо, результат будет достигнут. Тем более, что Юнгфрау должна быть рада тому, что поисками господина Розенфельда займется Следственный комитет Генеральной прокуратуры. Возможностей у нас все-таки больше.

– Поехали дальше.

– Это уже четвертое. Михаил Борисович, завтра я хочу с Федором Петровичем посетить вашу супругу и потолковать с соседками.

– Анна Германовн…

– Да чего уж там – Аня, – перебила Розенфельда Захарьина.

– Ну, ладно, Аня, я завтра доставлю Оксану в лучшем виде.

– Не нужно. Завтра будем у вас. Единственная просьба – отвезете нас?

Михаил Борисович согласно кивнул.

– Ну и чудесно, заезжайте к нам завтра пораньше с утра. Так что все. Не смею вас задерживать, Михаил Борисович.

Розенфельд и все присутствовавшие слегка изумились тому, что Анна, хоть в вежливой форме, но решительно свернула все дальнейшие разговоры и указала гостю на дверь.

* * *

Вечером того же дня Федор Петрович вышел на связь по скайпу с Кириллом Дунаевым. Седовласый холеный красавец, полковник МВД в отставке, знаменитый оперативник МУРа и детектив, ныне он являлся вице-президентом компании Юнгфрау по безопасности и связям с общественностью. Все знали, что Дунаев неравнодушен к Анне Захарьиной, что не мешало крепкой мужской дружбе между ним и Федором Измайловым.

– Привет, Кирилл, – начал Измайлов. – Не успел я приехать в Питер, как мы с Аней попали в очень странную историю. Вдруг всплыл этот чертов Владимир Розенфельд, которым мы занимаемся в последнее время.

– Да иди ты! – изумился Дунаев.

– Подожди, Кирилл, я тебе все расскажу. Надо решить, что делать.

Выслушав рассказ Федора, Дунаев только и развел руками.

– Отпусти тебя на два дня – ты вон куда попадаешь!

– Ладно, – усмехнулся Измайлов. – Аня, подходи.

Устроившись перед ноутбуком, Захарьина приветливо сказала:

– Здравствуй, Кирилл дорогой. Представляешь, какие случаются совпадения и пересечения! Хочу усилить впечатление. Отец этого Розенфельда Борис Натанович был ближайшим другом моего отца.

– Аня, передай привет папе и маме. Скажи, что я с нетерпением жду встречи с ними.

– Кирилл, как Вова Розенфельд, за которым, по-моему, не очень чистые дела, вышел на вашу компанию? – перехватила инициативу Захарьина.

– Аня, мне горько говорить об этом. Но его порекомендовал Серебровскому не кто-нибудь, а покойный профессор Верт.

От изумления у Анны перехватило дыхание.

– Не может быть!

Профессор Николай Константинович Верт, ученый с мировым именем, знаменитый геолог, консультирующий почти все нефтяные компании страны, был застрелен при загадочных обстоятельствах в апреле 2006 года. Тогда расследовать это преступление поручили Анне Захарьиной, и это дело круто изменило ее жизнь – распутывая сложный клубок дела Верта, она встретила и полюбила Федора, который ради нее подставил себя под пули киллера. Конечно, дело Верта Анна помнила в деталях. Тем более, что после тяжелого ранения Федор ушел из милиции и принял приглашение друга Верта и главы Юнгфрау Матвея Серебровского возглавить его службу безопасности.

– Еще как может, – ответил Дунаев. – Владимир Розенфельд объявился у нас в компании в марте 2006 года с прямой подачи Николая Константиновича. Что он знал о нем? Где пересеклись их судьбы? В апреле, как ты знаешь, произошло то, что произошло. Верт был убит. Ну а Розенфельд начал очень активно работать с нами и, по моему скромному мнению, первые два проекта оказались очень успешными. Оборудование было поставлено хорошее, цены вполне рыночные. Потом Матвею Борисовичу, ну и нам, конечно, стало казаться, что началась что-то не то. Качество поставок американского оборудования ухудшилось, цены казались завышенными. В это время Владимир Розенфельд имел статус официального представителя компании Колорадо Текнолоджис. Компания не очень крупная, но быстро растущая. Репутации пока никакой. Но мы с удивлением заметили, что он продвигает проекты и других компаний. Мы начали присматриваться к этому оборотистому человеку, но он очень умело прикрывался именем покойного Верта. Ты же знаешь, после гибели Николая Константиновича в Юнгфрау вообще сложился какой-то культ Верта. И шеф до сих пор грустит и вспоминает тот страшный апрель. Может, все так бы и продолжалось, но тут в одной из сибирских дочек Газойла произошла серьезная авария. Фонтанный выброс и пожар. Погибли два человека. Много пострадавших. Предварительно считается, что причиной аварии является брак оборудования, надо сказать, удивительный для американцев. Газойл, как ты понимаешь, серьезные ребята, компания гигантская. Начали разбираться. Мы тоже начали копать. И вот тут-то Владимир Розенфельд исчез. Сейчас мы думаем, что же нам делать дальше. Скажи, Аня, а не может исчезновение милой старушки быть связано с исчезновением ее сына?

– Может, – грустно ответила Аня. – Я буду этим заниматься здесь, в Питере. Но интуиция подсказывает мне, что центр тяжести расследования все-таки переместится в Москву. Пока же, Кирилл, прошу тебя вместе с Федей крутануть ту богадельню, те «рога и копыта», которые Владимир Борисович, если я не ошибаюсь, организовал в Москве. Если я не ошибаюсь, это называется Представительство американской компании Колорадо Текнолоджис?

– Ты права как всегда, – коротко ответил Дунаев. – Ну ладно, хватит с делами. Расскажите, как вы там устроились?

После обстоятельных объяснений Захарьиной и Измайлова Дунаев признал, что у них в Москве обстановка только накаляется.

– Адская жара, – заключил он.

Воскресенье, 8 августа

Анна, Федор и Михаил Розенфельд ехали по Приморскому шоссе в сторону Санкт-Петербурга.

– Анна Германовна, тьфу, Аня, удивительная вещь человеческая психология. Только вчера исповедовался вам и вашему папе, только вчера вы обещали помочь, а уже сегодня – чувство колоссального облегчения. Все тревоги остаются прежними, а на душе легче.

– Так всегда бывает, – с интонацией знатока произнесла Анна. – Кончился период бездеятельной рефлексии, настало время действия. Мы еще повоюем за вашу маму.

– Знаете, Аня, я хорошо помню вас девочкой, а потом девушкой. Я же раза три или четыре приезжал с мамой к вам в Москву. Кто бы мог подумать, что такая симпатичная резвушка станет генеральшей.

Однако тема быстро иссякла. Было видно, что у Анны нет никакого желания поддерживать этот разговор.

Воскресный Петербург был пуст и прекрасен. Захарьиной нередко приходилось бывать в Северной столице и тем не менее каждый раз несравненная архитектура и градостроительные изыски Питера наполняли ее каким-то благоговением. Анна до мозга костей была москвичка. Но это не мешало ей восхищаться великим городом, который в XX веке пережил столько ужасов, гонений и страданий. Особой нежностью наполняли ее воспоминания о том, как в свой медовый месяц они с Федором сбежали не в Париж или Рим, а сюда – на берега Невы.

Наконец они добрались до жилища Розенфельда и вошли в подъезд красивого кирпичного дома с навесными лифтами и когда-то роскошным холлом внизу. Дверь им открыла симпатичная молодая женщина. Невысокого роста, слегка полноватая, пышногрудая, она отличалась прекрасной кожей медового оттенка и замечательными вьющимися русыми волосами. Пока гости входили, приятная круглолицая хозяйка стреляла глазами то на Федора, то на Анну. Было видно, что Измайлов поразил женщину своим ростом. На фоне маленького Михаила Федор казался каким-то необыкновенным гигантом. Облик же Анны никак не вязался в сознании супруги Розенфельда с теми высокими должностями, которые та занимала. «Дивчинка», – охарактеризовала она про себя гостью на своем родном украинском языке.

После представлений Федя вежливо откланялся, сказав, что пойдет подышать воздухом и хоть немножко посмотреть на Московский проспект.

– Ты тут, Аня, давай без меня, – сказал Измайлов руководящим голосом. – Как закончите, позвони, я подтянусь.

Анна и чета Розенфельдов расселись в идеально вылизанной и «богато» меблированной гостинной. Вообще квартира производила несколько странное впечатление. Все было прибрано таким образом, что казалось, что здесь никто не живет, а вся обстановка – это что-то вроде «парадной залы» в хорошей крестьянской хате, где главное – впечатление о достатке и благоустроенности семьи.

– Скажите, Оксана Петровна, – спросила Анна. – Как давно вы живете в Санкт-Петербурге?

– Зовите меня Оксаной, – весело ответила хохлушка. – Значит, приихала я сюди семь лет назад. Тобто в Питер приехала. Перший час так трудно було. Перебивалася подденщицей – там прибрати, здесь окна помити… В общем, по-всякому.

Анна поймала себя на мысле, что ее неприятно поражает тот язык, на котором говорила Окасана. Какая-то причудливая смесь русского и украинского. Получалось, что и не то, и не другое. К тому же сильно резала слух интонация, с которой говорила, а точнее, подвывала хозяйка.

– Потом все було добре. Михаил Борисович покликал мене сиделкой. Доглядати за Еммою Маркивною, – уточнила для непонятливых Оксана.

– Как вы познакомились? – поинтересовалась Анна, которая не могла понять, как, живя в такой семье, Оксана не удосужилась научиться правильно произносить имя своей свекрови.

– Да я в его больнице санитаркою була. Утки выносила, ж…ы мыла. Всякое такое. Больница-то его лучшая в Питере. А он там заведующим отделением. Все наши его дуже любили, – обернулась Оксана к мужу. – Такой человек, а скромний до самого не можу. Пригласил Миша мене в свой кабинет и говорит: «Поухаживай за моей матерью. Трудно тебе с ней будет. Но я тебя очень прошу. Платить буду хорошо». Ну и пришла я сюди до Еммы Маркивни, – с неким подвыванием, явно готовясь пустить слезу, рассказывала Оксана.

– Как складывались ваши отношения?

– Хорошо, – ответила Оксана. – Я за нею доглядала, уколи робила. Она ведь не была такой тяжелой. Даже когда погано було, из последних сил вставала и в туалет, и в душ. Правда, ось мыться я ей помогала. Прошло, наверное, месяца три. Вдруг она меня спрашивает: «Ты где, Оксана, живешь?» Я ей объясняю, шо пятеро нас хохлушек зняли квартиру на Автово. Там и ночую. «Зря ты это, – каже она, – перебирайся до нас». Я ответила: «Неудобно, стеснять вас буду». Ну а Емма Маркивна своим приказным голосом: «Чепуха, перевози свои вещи, все буде добре. Четвертая комната все одно пустует». Дуже ей понравилось, шо я квартиру привела в порядок, отдраила все. Летом мы с ней много гуляли. Миша возил нас на озера и на взморье. Старушка окрепла, стала меньше плакать, уж больно она мужа вспоминала и вечно грустила. Потом вдруг каже мне: «А ты почему с Мишкой не спишь? Шо тоби мешает?» Я от изумления чуть в обморок не упала. «Так ведь, – кажу я, – никаких предложений с его стороны не було. Он ведь святой. Скильки врачих и сестер задницей перед ним крутят, а он хоть бы что». «Ну, – каже она, – шо мне тебя учить. А Мише добре з тобою будет». Ну сказано – сделано.

Михаил Борисович сидел красный как рак.

– Действительно, все ничего було. Потом зрозумили, что один без другого не можемо. Миша мине замуж покликал. Я дуже тогда удивилась. Куды мине в семью такого человека. Говор у меня бачите який. Одеваться не умею. Но Миша настоял. Тут я, дура, все испортила. Треба було сказать маме Миши. А мне неудобно было как-то. Вот мы втихря и расписалися. Срам. Месяца два прошло, и мы все рассказали. Шо було, шо було… Вспомнить страшно. Старуха меня чуть не побила. То все целовалися, миловалися з нею, а тут она меня иначе, как шлюхой и не кликала. И все кричит: «За моей спиною. Як так можно!» В общем, обиделась она сильно. Мене до себе не пидпускала. Но как-то потом все наладилося. Но тут цей гад объявился – братец Миши. Появлялся нечасто, в то время, когда Миша на работу уезжал. И давай настраивать Емму Маркивну против брата. А мне шо говорил – вспомнить страшно. Ткнет в меня пальцем и кажет: «А вот это будущая убийца тебя и дурня Мишки». И все время рассказы о том, як прекрасно в Америке. А месяца три назад Емма Маркивна получила закардонний, то бишь заграничный паспорт – новый. У нее вообще-то был заграничный паспорт. Они с Мишей ездили до Финляндии. Но паспорт кончился, и Володька начал оформляти новий документ. А хуже всего було, шо синочек приносил Емме Маркивне цигарки. Она курила всю жизнь, но потом, говорят, – лет десять назад – врачи це категорично запретили. И Миша, и я – мы костьми лягали, шоб оттянуть ее от табака. А тут эта шкидлива привычка возобновилась. Принесет ей Вова три-четыре пачки цигарок, старушка накурится до одурения, тут я у нее эти цигарки сопру и в помойку. А она меня по щекам хлостит и все говорит: «Злодийка, злодийка». Вот так вот и жили. Но самое-то удивительное другое. Бували у нее минуты, коли она одумывалась, просила прощение, гладила, цилувала мене, а потом знову все по-старому.

– Оксана, а как произошло само исчезновение Эммы Марковны? – спросила Анна.

– Не знаю, шо и сказати, – смущенно ответила Оксана.

– А вы вспомните тот день. Может, детали какие-нибудь интересные? А там, глядишь, картина и сложится.

– Ладно, попробую, – горестно промямлила Оксана. – Встала свекруха, как обычно, довольно рано. Миша еще на работу не уехал. Ну як заведено – в туалет сходила, помылась, попросила причесать ее. Потом сели завтракать. После завтрака она пишла до себе в комнату и вернулась к чаю с зажжежной цигаркой. Я еще тогда ее тайник обнаружить не успела. Не выкинула эту гадость. Но настроение у нее было не поганое. Я сказала, шо пиду на рынок, куплю чогось смачненького. Помню ее последние слова: «Иди-иди, хоть трошки отдохну от тебя». Це було в 10 часов утра. Ну и все. Больше я ее не бачила. Вернулася через 2,5 часа – свекрухи нема. Я сперва не дуже испугалася. Она могла выйти без меня во двор и как-нибудь забалакаться. Но я скорее во двор – а ее нема. Я давай Мише звонить. Он был на операции. Часам к трем начался весь шухер. Миша в милицию побег, ну а дальше вы, наверное, знаете.

– Скажите, пожалуйста, а какие вещи пропали с вашей свекрвью?

– Да много всего. Много белья, тренировочный костюм типу «олимпики», которую Емма Маркивна дуже любила. Пара платьев, хороший жакет. Ну шо еще? Да! Исчезли все драгоценности Бориса Розенфельда. Так мы це називали. Покойный муж постоянно дарил ей. Я-то в ювелирке ничего не розумию, но Емма Маркивна любила показывать мне. Ось так сидела, перебирала и вспоминала. По-моему у нее це добра було на дуже велики гроши. Когда была помоложе, она носила эти штучки, а после смерти Бориса Натановича сложила все в шкатулку и только изредка дивилася на них и вспоминала.

– Да, дела, – протянула Анна.

Оксана перехватила инициативу.

– Прошу все ж таки за стол, хоть чаю выпьем…

* * *

А в это время Федор Измайлов вел преинтереснейшую беседу с соседками исчезнувшей дамы. Он и не заводил разговора со старушками. Просто сел на лавочку недалеко от группы пожилых женщин, которые тут же проявили к нему завидный интерес. «Такой симпатичный гигант», – перешептывались бабушки. Не обратить на него внимания они не могли. Рост Измайлова превышал два метра. Широченные плечи, длинные руки. Лицо Федора, правда, имело явные следы серьезных занятий боксом. Немного свернутый на сторону нос, побитые уши. Зато какие большие добрые глаза! Да и одет он был просто. Джинсы, хорошая рубашка, хлопчатобумажная жилетка с большим количеством карманов и карманчиков. «Даже если и бандит, то положительный. Вроде тех, кого в кино показывают», – не сговариваясь, решили бабушки и смело завязали беседу с незнакомцем.

– Вы к кому приехали? – спросила востроносая худенькая старушка. – Мы тут всех знаем.

– Да я-то ни к кому не приехал, – вальяжно ответил Федор. – Хозяйка моя приехала в 12-ю квартиру к Розенфельдам, а я вот ее сижу жду.

– Вы что же шофером при ней? – спросила другая маленькая старушка.

– Нет. Шофер у нас другой. А я будто телохранитель, – услышав эти слова, бабушки довольно закивали.

– Да, за такой красоткой нужен глаз да глаз. Это вы правы. А чего это она к Розенфельдам приехала?

– А папа хозяйки и Борис Натанович – знаете такого? – были большими друзьями. Вот она и приехала попроведать семейство.

– Ну как не знать Бориса Натановича! Ведь какой человек был! – заговорили все бабушки сразу. – Сколько голов разрезал, скольких людей спас. А простой был. Вежливый, ласковый. Всегда поздоровается, всегда по медицине какой поможет. Да, были люди, – мечтательно промолвила одна из старушек. – Только зря ваша хозяйка сюда приехала. Кроме Миши, никого тут нет. Володька укатил за границу, хотя и бывает здесь изредка. А Эмму Марковну извели.

– Как это извели? – с неподдельным изумлением воскликнул Измайлов. – Что значит извели?

– А то и значит, – ответила самая продвинутая из старушек, которую звали Екатерина Петровна. – Пустил Мишка в дом змею подколодную. Оксанку, хохлушку эту. Ну она быстренько свои порядки и навела. Женила дурака на себе и свекровь извела.

– Так что же она ее убила, что ли? – спросил псевдотелохранитель.

– Убила не убила, а только нет Эммы Марковны. Конечно, старая она стала…

«Тоже мне молодухи!» – подумал про себя Измайлов.

– Забывать многое стала. Выйдет во двор погулять, чаще с Оксанкой, но иногда и одна. Три раза встретишься с ней – три раза поздоровается. Не помнит, что вчера говорила. Зато как про старые времена разговор зайдет, как начнем блокаду вспоминать, тут она все до мельчайших подробностей помнила и про Бориса Натановича тоже. Мне иногда казалось, что она вообще-то не очень понимает, что муж умер. Он для нее как живой был. А уж добрая-то она была. Скольких она деньгами выручала. Знаете, на какие пенсии мы живем? А Эмма Марковна всегда помочь готова была. А уж если, кто из нас что попросит и скажет, что для внуков, так сразу даст денег. Своих-то внучат бог не дал ей. А Оксанка, стерва, аж зубами скрипела и все в свою книжечку записывала, когда, кому, сколько денег Эммочка одалживала.

– Ну и что отдавали долги?

– Мы, конечно, отдавали, – с достоинством сказала Екатерина Петровна. – Но были и такие, что добротой ее пользовались. Так и остались ей должны, кто по пять, кто по три тысячи… У Оксаны этой все записано.

– И что же она могла сделать со старушкой?

– Да кто ж знает наверняка? Может сунула ее в какую-нибудь богадельню под другой фамилией, и томится она там, болезная. Мы все думаем, что сейчас что-нибудь с Мишей случится и останется она хозяйкой такого сокровища, как эта квартира. Метраж-то какой! И самый центр города! Что тут говорить.

– Да, – еще раз протянул Измайлов.

– Вот ты, родной, телохранитель, зря ты тут с нами прохлаждаешься. Если, когда и охранять твою хозяйку, так вот сейчас. А то не ровен час, отравит эта мерзавка твою красотку.

– Ну уж прямо и отравит! – невесело улыбнулся Федор. – А что же второй сын? Который за границу уехал. Он-то к матери как?