Николай I. Освободитель. Книга 4 (СИ)

— А что думает греческое население островов насчет новых приезжих? — Поинтересовался албанец.

На самих же Ионических островах во всю шла программа переселения. Греческое население — надо понимать, что на всех семи островах суммарно его было меньше сорока тысяч человек, — при этом постепенно выдавливалось либо на континент, либо, по желанию, переселялось в Крым, Причерноморье и Северный Кавказ. За прошедшие десять с копейками лет, в течение которых сначала только Корфу, а потом и остальные острова находились под рукой белого императора, сюда переселилось почти двадцать тысяч душ русских православных крестьян. К концу 1823 года соотношение греков и русских на островах было примерно 2 к 3 пока еще в пользу потомков эллинов, но одновременно было понятно, что достаточно скоро услышать какой-то другой акцент кроме рязанского на местных весьма живописных улочках будет весьма и весьма сложно.

— Островные греки с большим удовольствием переселяются подальше от войны и от османов, — почти искренне ответил Каподистрия, который тоже был совсем не в восторге от всего происходящего. При этом от отлично понимал причины переселения и теоретически, как чиновник Российской империи, поддерживал необходимость освоения новых территорий за счет переселения на них русских крестьян. Такая вот двойственность. — И с прибывшими их России православными братьями у них проблем нет.

Последнее было не совсем правдой, стычки на межэтнической почве случались регулярно, однако присутствие на островах русской армии перерасти им во что-то серьёзное просто не позволяло.

Что же касается греческого населения как островов, так и материковой части, то действительно далеко не все из живущих тут горели желанием воевать с османами до последнего. Многие вполне себе предпочитали воспользоваться предложением русского императора и отправиться на восток, заселять пустые земли северного Причерноморья и Кавказа.

— Ну конечно, русские крестьяне — это же не последователи Мухамеда, с ними грекам делить нечего, — с нескрываемым сарказмом произнес Янинский паша и отсалютовал греку бокалом. Намек на то, что русские с одной стороны помогают православным избавиться от зависимости от Стамбула а с другой — фактически действуют в том же ключе, был более чем прозрачным. — Однако я хотел поднять другой вопрос.

— Удивите меня, — Каподистрии подначка собеседника не понравилась, но он по профессиональной привычке не повел и бровью, прекрасно держа себя в руках.

— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? — Наконец Али-паша добрался до главного вопроса, — и под вашей я имею ввиду Санкт-Петербурга не греческих восставших.

— О каких объемах идет речь? — Тут же приободрился грек, которому подобные переговоры с точки зрения силы были куда как более приятны. Тем более согласно полученным из России указаниям Каподистрия мог предложить союзнику весьма щедрые субсидии. — И что вы готовы предложить в ответ?

— А что может предложить бедная разоренная земля Янины великой могучей Российской империи? — Тут же перешел в режим торга и Али-паша.

Торг в итоге вышел долгим и упорным. С одной стороны всем было очевидно, что помогать мятежному паше России выгодно по определению. Враг моего врага — мой друг. С другой стороны и пускать на Балканы французов с англичанами, с которыми Янинский правитель поддерживал хорошие отношения Санкт-Петербург тоже не желал. Тем более, что после окончания европейской войны обозначенные страны вновь обрели возможность заниматься второстепенными направлениями. В конце концов, кому понравиться, когда плодами твоих трудов пользуется другой. Ну а в-третьих, что тоже немаловажно, самому албанцу предложить русским было особо нечего. И это — отсутствие взаимных интересов — делало почву под возможным негласным союзом достаточно зыбкой.

Балканы вообще всегда были той еще банкой с пауками. Османы умудрялись здесь сохранять свою власть в течение полутысячи лет благодаря тонкому сочетанию жестокости и умения найти компромисс с местными элитами. Вот только в началу 19 века данные методы стали уже совсем не так эфективны. С одной стороны начали проклевываться первые ростки национальных идей а с другой — и тут во многом виноваты газеты и телеграф — вырезать под корень всех недовольных стало уже не модно. Нет к такому инструменту как геноцид все еще местами прибегали в некоторых случаях, однако уже совсем не так безапелляционно как раньше.

Эти факторы вылились в то, что собранная из отдельных лоскутов — похлеще чем даже Австрийская империя — Порта начала активно трещать по швам. Кроме восстаний в Греции и Албании регулярно восставала Сербия, бузили болгары с валахами — братьям православным кстати тоже постоянно шел тонкий ручеек помощи из-за Прута, а в России кроме греческого полка уже вполне себе существовали болгарские, валашские и армянские национальные части, — про африканские и ближневосточные владения Стамбула и говорить нечего. Некоторыми из них султан уже давно владел только номинально.

В целом, не смотря на все усилия русских дипломатов и тайных агентов, сколотить против Стамбула полноценную коалицию из мятежных вассалов у империи не получилось. Египет пока был еще не готов к тому, чтобы поднять голову, сербы не отошли от предыдущей попытки обрести независимость, жестко подавленной османами, да и относительная автономия, полученная по Варнскому договору, их в целом на данный момент устраивала. Восстания в Дунайских княжествах и вовсе были достаточно быстро подавлены. Персы же в свою очередь удовлетворились отторжением куска земли в низовьях Шатт-эль-Араба и больше были заняты борьбой с эпидемией холеры, чем войной со своим извечным врагом.

Время для окончательного развала Османской империи пока не пришло.

Глава 8

(Cat Stevens — Father Son https://www.youtube.com/watch?v=P6zaCV4niKk)

— It’s not time to make a change

Just relax, take it easy

You’re still young, that’s your fault,

There’s so much you have to know. — Я неторопливо перебирал струны гитары, а сидящий напротив сын, одетый в мундир кавалергардского полка, с интересом слушал слова песни. Английский он в отличии от французского и немецкого понимал с пятого на десятое, но общий смысл уловить был вполне способен, тем более что текст песни был достаточно простым для восприятия.

— Find a girl, settle down,

If you want, you can marry,

Look at me, I am old,

But I’m happy. — Мы ждали маму. Александра была шефом кавалергардского полка, который 11 января 1824 года праздновал 25 лет своего учреждения. Учитывая, что первые кавалергарды появились в России в 1724 году, некоторые считали этот год и вовсе юбилейным сотым в истории полка. Естественно мы как старшие представители дома Романовых находящиеся в столице, просто не могли не посетить такое мероприятие. Тем более, что для кавалергардов у меня был запасен нехилый подарок.

— I was once like you are now,

And I know, that it’s not easy,

To be calm when you find,

Something going on. — Кавалергарды на ряду с конным и кирасирским — этот после событий неудачного заговора 1814 года был лишен гвардейских привилегий и фактически собран с нуля уже как армейский — полками русской гвардии относились к тяжелой коннице и традиционно носили металлические кирасы. Причем если у конногвардейцев кирасы были чернеными, выкрашенными темной краской, но у кавалергардов они были блестящими полированными, что вызывало определенные бытовые трудности. Я вообще хотел в обозримом будущем избавиться от чрезмерного украшательства строевой формы, сделав разбивку на парадную, повседневную-строевую и полевую, что дало бы изрядную экономию особенно в гвардейских полках, однако тут нужно было быть осторожным чтобы с водой не выплеснуть ребенка. Все же каждый элемент формы что-то означал и порой был наградой, пожалованной за прошлые подвиги. В конце концов, кто я такой, чтобы отбирать награды?

— Take your time, think a lot,

Think of everything you got,

You will still be here tomorrow,

But your dreams may not. — Так вот насчет кирас. У кавалергардов они были стальные полированные. Отдельно нужно осветить способ их производства: для начала брался кусок железного листа, вырезанный по шаблону, укладывался на выпуклую форму, а потом долго и нудно выстукивался молотком, пока не вытянется в нужную форму. А потом все это дело заполировывалось сверху до необходимой гладкости. Естественно цена кирас была запредельной, а качество — весьма гадательным. При этом железо панцирей имело свойство ржаветь и требовало регулярной полировки, отчего некоторые кирасы натурально протирались до дыр. Более того подобные кирасы — в отличии от пострадавших во время боевых действий: прорубленных там или простреленных — подлежали замене не за счет казны, а за счет полковых денег. На взгляд человека из будущего звучит как бред, но таковы были реалии этого мира.

— Что вы тут? Музицируете? — В комнату зашла Александра, одетая по случаю в нечто напоминающее мундир полка-именинника. Белый цвет основного сукна, с алыми выпушками и золотым основным приборным цветом. Оказалось, что подобным — мундирными платьями в цветах того или иного полка — развлекалась еще доброй памяти бабушка Екатерина, большая была затейница, поэтому подобному заказу никто и не удивился. Я вообще-то хотел эпатировать публику еще сильнее и нарядить будущую императрицу в полноценный мундир со штанами, однако в этом желании понимания не нашел. Не те времена. — Не знала, что ты сочиняешь на английском.

— Это не мое, — я немного смущенно пожал плечами откладывая гитару в сторону. Так и не смог привыкнуть называть стыренные из будущего песни и стихи своими. Вроде и за руку словить было некому, однако каждый раз в груди что-то неприятно екало.

— Ну да, ну да, — улыбнулась Александра, естественно мне не поверив. Все же песня сильно отличалась от современных образцов. — Вы готовы?

— Только вас ждали, ваше императорское высочество! — Вклинился в разговор маленький Саша, явно перенявший интонацию у меня. Порой жена действительно перебарщивала со сборами отчего мы нередко опаздывали. Впрочем, правильнее будет говорить «задерживались», учитывая социальный статус.

Казармы кавалергардов располагались вдоль Невы на Шпалерной улице, так что от Михайловского — в Зимний, который все больше превращался в административный центр, мы так и не переехали, оставшись жить «дома» — тут ехать было всего ничего — десять минут.

Кавалергардам я вез подарки в виде новых образцов кирас. На моем механическом заводе — которому в Питере уже становилось тесно и который я собирался вынести куда-нибудь в другой город — построили большой паровой штамповочный молот, который был способен вырубать целую кирасу — вернее одну из двух ее половинок — за один удар. Плюс после этого опытную партию панцирей гальваническим способом покрыли слоем хрома, что с одной стороны являлось способом борьбы с ржавчиной, а с другой было просто красиво. Настоящее зеркало. Ну и крепость таких изделий была не в пример выше чем у тех, что выстукивали молоточком, что тоже имело значение. Во всяком случае пистолетную пулю такая броня с десяти шагов держала в пяти случаях из пяти, про всякий холодняк и говорить нечего.

Собственно, такие же кирасы нацепили и мы с Александрой. Я полноценную, которая, надо сказать не слабо давила на плечи, а жена — из тонкого металла, практически жести. Естественно на самом приёме мы их сняли, однако правильное впечатление произвести смогли. Платье же Александры и вовсе произвело фурор. Военные же они как дети, достаточно показать, что тебе нравятся те же игрушки, и все они твои с потрохами.

Кирасу естественно тут же решили опробовать. Для этого вышли во двор приладили стальную пластину к деревянному шесту и несколько раз пальнули в нее из пистолета. Вернее, из нашедшегося у кого-то из офицеров «Бульдога».

— Изрядно! — Присвистнул неизвестный мне поручик, тыкая пальцем в образовавшуюся на панцире вмятину. Естественно мягкая свинцовая пуля пробить два миллиметра закаленной стали — что со стоящими нынче на вооружении бронями порой случалось — не могла. Однако стреляющий был отличным снайпером и попал в одно и тоже место — с разбросом в несколько миллиметров — трижды из пяти попыток. И все равно кираса выдержала такое испытания с честью.

Хромовое покрытие естественно облупилось, но человек по ту сторону — будь кираса надета на живого бойца — без сомнения выжил. Что собственно и требовалось доказать.

Естественно в паровой пресс я не только для изготовления кирас сорок тысяч рублей вложил. И даже не для изготовления противошрапнельных касок, технологию производства которых потихоньку обкатывали на будущее в ожидании нового оружия. С помощью пресса, а также технологии вырубки из листа можно было производить огромное количество мелких деталей сложной формы, на которые сейчас уходит просто уйма человеко-часов, дорогие инструменты и лишний материал.

Вообще прошедший год стал крайне продуктивным не только в внешнеполитическом плане. Мы достроили однопутную ветку от Нижнего Тагила до Екатеринбурга, и подключили к железнодорожной сети большое угольное месторождение в районе поселка Кизел. Получив в руки доступный уголь начали экспериментировать с коксовыми печами, рассчитывая в течение нескольких лет полностью перейти на уголь на наших с Демидовым металлургических заводах.

Так же однопутная железная дорога вскоре должна была дотянуться до Верхнетурья, что не только позволило бы включить в сеть Уральской железной дороги россыпь разной величины металлургических предприятий региона, но и выйти на берег реки Туры. Река эта имела важнейшее значение в разрезе транспортной доступности всей Сибири, поскольку текла в восточном направлении, пролегала рядом с Тюменью, впадала в Тобол, а тот в свою очередь в Иртыш. А Иртыш впадал в Обь, что делало возможным переброску речным транспортом грузов на полторы тысячи километров в глубь континента.

Тура, конечно, была тем еще шоссе: русло реки сильно меандрировало, извиваясь подобно огромной синей змее, так что речной путь выходил длиннее сухопутного как бы не в три раза. С другой стороны даже такое соотношение виделось весьма и весьма выгодным по сравнению с путешествием на обычной телеге по суше. Фактически до прокладки на восток железной дороги, — а полноценный Транссиб, как не крути, нам не светит в любом случае еще лет тридцать — река была лучшей логистической альтернативой их всех доступных.

Опять же учреждение на этой водной артерии пароходного движения позволил бы куда более активно заселять те достаточно пустынные в плане населения края, на которые у меня были большие планы. Во всяком случае северо-восток Пермской и север Тобольской губерний уже вполне были включены в переселенческие планы на ближайшие пять лет. Места там может и не слишком благодатные для земледелия, однако весьма богаты другими природными ресурсами, которые вполне можно было поставлять по складывающейся «трассе» на Уральский Горно-металлургический район, что было выгодно для всех заинтересованных сторон.

На втором этапе — впрочем это виделось делом весьма отдаленного будущего — я хотел пробросить дорогу длинной в шестьсот километров от Томска до Красноярска, что позволило бы по Енисею и Ангаре добраться до самого Байкала.

Ну а третий этап виделся самым сложным из-за гористой местности Забайкалья. Там нужно было проложить дорогу минимум до Читы, что вроде было и не далеко, но сложный рельеф усложнял задачу многократно. От Читы по рекам Шилка и Амур уже можно было достичь Тихого океана. Впрочем, пока последний участок такой гипотетической трассы был в руках Китая — по Нерчинскому договору русско-китайская граница проходила севернее Амура, — но к моменту прихода туда железки я в любом случае собирался это исправить. Очевидно, что следующие лет сорок у Китая будут очень тяжелые, и навариться на этом я собирался по полной.

Такой железнодорожно-пароходный путь хоть и проигрывал во всем сквозной железной дороге, но виделся вполне реальным к постройке не к 1915 году, как было в нашей реальности, а лет на шестьдесят раньше. Вместо путешествия длинною в год — а именно столько в начале 19 века занимал путь от Питера до Охотска — подобный маршрут позволил бы добираться до края земли месяца за два. Пусть даже только летом по высокой воде однако разница, нельзя не согласиться, огромная.

Получалось что путь от Питера до Охотска по большей части приходился бы на речной транспорт и только 1,5–2 тысячи километров приходилось на железную дорогу. Вместо восьми тысяч оригинального Транссиба. Неслабая такая экономия.

Впрочем, это пока был даже не уровне плана, а на уровне мечтаний, когда я стоял у карты и водил по предполагаемым местам прокладки дорог пальчиком. Еще не проводилось никаких исследований в этом направлении, и даже имеющиеся карты тех мест были зачастую неполные и отрывочные. Север же Сибири вплоть до Ледовитого океана и вовсе зачастую представлял собой одно большое белое пятно, так что до реализации сего плана нужно было проделать еще столь титанический вал работ, что я поневоле робел, воображение просто пасовало перед бескрайними просторами востока нашей страны.

Активно строилась дорога Москва-Санкт Петербург, даже немного опережая план, что для местных было настоящим чудом. Впрочем, никакого чуда не было: мы заранее закладывали сроки с запасом, плюс железнодорожные бригады уже частично были опытные, что на скорость строительства влияло сугубо положительно. Ну и пригляд от СИБ. За два года безопасники отправили на каторгу шестерых нечистых на руку поставщиков, пытавшихся впарить некондицию, девятерых подрядчиков, пытающихся махинировать с качеством и сроками выполнения работ, а также любящих штрафовать работников на право и на лево, экономя, таким образом, на зарплате. Все причастные достаточно быстро поняли, что воровать тут нельзя — вернее, если говорить совсем честно, что нельзя воровать совсем нагло и в открытую, полностью этот недуг вылечить естественно невозможно даже массовыми расстрелами — и дело пошло веселее.

Единственным узким местом, которое не удалось одолеть с наскока стали железнодорожные мосты. Ну не было у нас еще опыта — ни у кого на самом деле не было — строительства конструкций, предназначенных для прохода по ним полностью загруженного грузового состава в 200–300 тонн. Но эту проблему мне тоже обещали вскоре решить. Сначала инженеры собирались возвести деревянные времянки, а потом уже со временем заменить их на полноценные каменные и стальные сооружения.

Видя успехи на межстоличной — Александровской, как она официально величалась в газетах — дороге, я отдал распоряжение начать трассировку дороги Великий Новгород — Варшава, которая больше должна была сразу пойти на Позен и Берлин. На эту трассу предполагалось нанизать Псков, Динабург, Вильну, Гродно и Белосток «включив» таким образом в железнодорожный оборот весь запад империи. Впрочем, до этого было еще много лет, сначала нужно было текущую большую стройку закончить.

В Саратове открыли завод по производству конных сельхоз машин. Пока делали только сеялки, способные за один проход поддевать пласт земли, укладывать семечко и закапывать его обратно. Конструкция надо признать была целиком и полностью до последнего винтика слизана с английских сеялок, которые я до этого завозил с британских островов. В этом компоненте, к сожалению, островитяне нас изрядно опережали.

Впрочем, взяв за основу чужую конструкцию мои механики тут же принялись ее улучшать и обещали вскоре представить на испытания модель уже собственной разработки. За ней должны были последовать аналогичные конные жатки, веялки и прочие средства малой механизации.

Смешны и местами ироничны причины размещения завода в Саратове. Я продолжал ратовать за перенесение основного фокуса развития империи на юг и изначально хотел расположить завод в Царицыне. Поближе к осваиваемым переселенцами территориям. Вот только город этот насчитывал в начале 19 века всего 4 тысячи жителей и больше напоминал какую-нибудь деревню переросток, чем будущий главный промышленный центр нижнего течения Волги. Естественно, что подходящего количества работников в городе просто не нашлось, поэтому пришлось остановиться на Саратове, в котором проживало около 30 тысяч человек.

А еще в Санкт-Петербурге на базе экспериментального комплекса Электротехнического института началась постройка опытной металлургической дуговой печи. Петров еще в 1803 году теоретически обосновал возможность такого агрегата — тут мое послезнание пасовало, утверждая лишь что плавить металл электричеством возможно, без каких-либо подробностей — и вот теперь спустя двадцать с лишним лет, теория начала переходить в практику. С другой стороны, до реального результата было еще очевидно очень далеко, пока студенты и преподаватели лишь занимались проверкой своих предположений и расчётов на реальном образце и до промышленного внедрения технологии были еще годы.

— Господа! — Взял бокал вина и окликнул собравшихся, кавалергарды и их гости, включая дам, примолкли и обернулись на голос наследника-регента. — Кавалергардам России уже сто лет. За это время вы успели прославиться как на поле боя, так и за его пределами, всегда оставаясь верной опорой трону и прекрасным примером для подражания. Кавалергарда век не долог, но оттого так сладок он! Виват!

Собравшиеся поддержали меня одобрительными возгласами и дружно опустошили бокалы. К сожалению, из всей песни про кавалергардов я смог вспомнить только две строчки — четыре если считать еще те две, где говорится, что не нужно обещать деве юной вечной любви, но они сами по себе с первыми двумя никак не сочетались — поэтому продекламировал только их. Впрочем, гвардейцы восприняли это как мимолётный экспромт и приняли его сугубо положительно.

Кавалергарды были, наверное, самым аристократичным полком русской гвардии, изначально здесь даже нижними чинами были дворяне. До 1805 года кавалергарды ни разу в сражениях не участвовали, а во время Аустерлица эти собранные в одном месте восторженные юноши толпой ринулись в самоубийственную атаку спасая попавших в окружение Семеновцев. Пехоту они спасли, но сами потеряли треть от списочного состава полка. Говорят — я тогда был маленький и в свете не вращался, — что потери кавалергардов впечатлили столицу чуть ли не больше чем само поражение под Аустерлицем. Очень многие женщины высшего света тогда облачились в черное…

Прием у кавалергардов затянулся далеко за полночь. Сашу естественно отправили спать раньше, а сами с женой решили остаться «до победного». Мы в очередной раз отбыли череду обязательных рождественских мероприятий и хотелось просто чуть-чуть отдохнуть душой и телом.

В этом плане начало девятнадцатого века было крайне интересным временем, когда император — а тем более великий князь — после тяжелого рабочего дня мог прыгнуть в карету и заехать в дом какого-нибудь своего подданного, дающего в тот вечер прием. И это даже не считалось каким-то экстраординарным случаем.

Я старался подобным не злоупотреблять по причине желания дожить до старости, но порой позволял себе расслабиться. Как показало дальнейшее развитие событий, 1824 год оказался достаточно сложным и не очень богатым на хорошие события. Впрочем, это совсем не мешало нам именно в тот вечер развлечься на полную.

Глава 9

В Марте 1824 году в Петербург прибыл полномочный посол Мексиканской республики, и, таким образом, Российская империя стала первым европейским государством установившим с бывшей Испанской колонией дипломатические отношения.

Казус заключался в том, что в середине прошлого года посла мы отправляли в Мексиканскую империю, но за прошедшие несколько месяцев императора горячие южные парни успели попятить, и теперь приходилось работать с тем, что есть. Как по мне, разница была не велика — республика, монархия, нам-то какое дело до их политического строя — однако спешно созванный по такому поводу Госсовет неожиданно постановил мексиканскую республику не признавать. Против высказались даже «мои», что меня изрядно удивило. Вот уж не ожидал от либерала в девичестве Сперанского такой искренней приверженности монархическим идеям.

— Господа! — Попытался я урезонить нарывающихся на дипломатический скандал членов госсовета, — мексиканцы согласны с условиями аренды Калифорнии, которые мы заключали с Фердинандом. Более того, за они готовы даже расширить арендуемую нами территорию до размеров всего штата Верхняя Калифорния за совершенно смешные деньги. Мексиканцы готовы покупать наше оружие и принять у себя военных специалистов. А еще через их территорию осуществляется транзит переселенцев в Русскую Америку. Не все ли равно республика у них или монархия? Вы действительно желаете получить войну на другом конце земного шара и потерять все преференции от наклевывающейся дружбы? Неужели у нас все более насущные проблемы уже решены?

— Было бы с кем воевать, ваше императорское высочество, — залихватски подкрутил свои гусарские усы военный министр. Кавалерийское, хуже того — гусарское, прошлое порой мешало Якову Петровичу думать более обстоятельно. Так сказать — стратегически.

— Тем не менее тысяч десять-пятнадцать штыков мексиканцы выставить вполне способны. А у нас в Калифорнии в лучшем случае пятнадцать тысяч русского населения вместе с детьми и бабами наберется, — кем вы там воевать собрались?

В зале совета повисла тишина. Совсем уж идиотов тут как не крути не водилось.

Понятное дело, никакой реальной способности навредить русским поселениям в Калифорнии мексиканцы не имели. Они просто не смогли бы туда дойти через горы и две тысячи километров слабозаселенных земель, а море в свою очередь полностью контролировалось русским флотом. Но вот какая мелочь — не малую часть продовольствия для более северных поселений, в том числе на Аляске, мы закупали именно у мексиканцев. Не то что бы без их зерна сразу настанет голод, но даже идиоту было понятно, что никаких выгод от войны с латиноамериканцами Российская империя получить просто не в состоянии. Ну и какой смысл тогда начинать?

— И все же не хорошо это, ваше императорское высочество, — покачал головой Голицын. — Без царя-то. Может предложим им кого-нибудь из своих, пускай даже не самодержавным… А с конституцией.

Последнее слово обер-прокурор священного Синода разве что не выплюнул.

— Ну нет, — об истории Мексики я знал мало, но то, что где-то в середине века они какого-то назначенного из Европы императора из немцев прибить не побоялись, помнил. Не хватало еще, чтобы на этот раз жертвой стал кто-то из Романовых. — В незнакомую страну на другой конец мира, где мы даже помочь, если что, не сможем. Спасибо не надо.

— Так что, — удивляясь собственным словам вздернул брови вверх Сперанский, — получается будем признавать республику?

— Париж стоит мессы, господа, Париж стоит мессы.

В начале 1824 года на рынок были выброшены экспериментальные керосиновые лампы. Доставка нефти из Баку была худо-бедно налажена, а значит пришла пора переходить от свечей на новый технологический уровень.

На самом деле, похожие по принципу работы масляные лампы тут уже существовали не одну сотню лет, благо с точки зрения теории в простой лампадке с воткнутым в нее фитилём нет ничего сложного. Я же видел перспективу именно в более сложных конструкциях, где и фитиль можно было поправлять, не залезая внутрь пальцами, и топливо для лучшего горения заранее подогревалось.

Изначально я даже хотел применить технологию с подкачкой воздуха, но тогда цена лампы становилась совсем неприличной, и всякий коммерческий смысл такого предприятия терялся начисто.

Над конструкцией ламп работали очень долго. Больше трех лет. Это был, возможно, первый одновременно потенциально массовый — я оценивал европейский рынок такой продукции в сотни тысяч штук — и с другой стороны достаточно сложный товар.

Мое требование заключалось в максимальном использовании штамповки — в первую очередь для изготовления керосиновой емкости, — простой токарки и минимизации сложных трудоемких процессов, требующих большого количества ручного высококвалифицированного труда.

Были разработаны и изготовлены лекала и шаблоны буквально под каждую запчасть, расписана достаточно подробная технологическая карта, описывающая пошагово процесс изготовления каждой детали.

Керосиновые лампы стали первым в истории товаром при изготовлении которого использовался конвейерный метод производства. Не в смысле использования самой конвейерной ленты, это было просто не нужно, а плане идеологии. Мы наняли полторы сотни хоть как-то обученных — ну или просто сообразительных на вид, поскольку нужного количества рабочих не нашлось даже в столице — парней и девушек, и выдали каждому очень узкую технологическую операцию. Так чтобы ошибиться было действительно сложно.

Вместо покраски требующих защиты от коррозии деталей, которая не вписывалась по времени в техпроцесс использовали гальваническое омеднение. Да, каждую отдельную деталь покрасить вроде как быстрее, но если считать большими партиями, то тут омеднение явно выигрывало. Плюс получалось более красиво и аккуратно.

А сколько мы намудохались с топливом. Это только в теории все просто: налил нефть в перегоночный куб и собирай текущий керосин. Хрена с два! Сначала пришлось изобретать фильтры, потому что даже в перегнанном топливе обнаружились мелкие части сажи, забивающие капилляры горелки.

Потом вылезла проблема с неиспользуемыми нефтяными остатками. Ладно ацетон можно было продать в качестве растворителя, может его в эти времена нужно было не так уж много, но хотя бы область его применения была очевидна. А что делать с бензином, дизелем и мазутом? Самого керосина то из нефти получается около десяти процентов, куда девать остальное? В реку сливать, как тут же предложили кое какие несознательные личности, за что получили суровый начальственный втык с занесением в грудную клетку?

Проще всего оказалось с мазутом. Его можно было использовать как топливо в паровых котлах, более того переделка в качестве эксперимента пары паровиков на питание от жидкого топлива показала просто прекрасные результаты. Энергоемкость мазута в два раза выше, чем энергоемкость каменного угля, а еще жидкое топливо гораздо проще использовать. Не нужно таскать мешки с углем вручную, нет вездесущей забивающейся во все щели — а также в глаза и легкие — угольной пыли. Красота! Вот только нефтепереработка пока еще была у нас даже на в зародыше, а примерно на уровне нескольких готовых к делению клеток и, соответственно, удовлетворить растущие экспоненциально потребности в топливе пока не могла.

Битум пустили на эксперименты с асфальтовым покрытием, а все остальное пока тупо сжигали. Расточительно, но ничего не поделаешь, невозможно разом объять необъятное.

В общем, проблем с рождающимся из ничего нефтекомплексом было столько, что словами этот вал просто не описать.

Обиднее всего при этом было от того — тут я забегаю несколько наперед, — что керосиновые лампы отнюдь не взорвали рынок и не стали мгновенно главным товаром столетия. Да, какие-то продажи пошли, но путь тех же стеариновых свечей, керосинки повторить не смогли. Если я рассчитывал с самого начала продавать тысячи штук, то на практике их стали покупать десятками. Слишком необычный товар.

Учитывая, достаточно значительные вложения в это производство, а также в организацию непрерывной доставки нефти и ее переработки, предприятие вместо больших прибылей тут же стало приносить значительные убытки. Только жалование работникам выходило под десять тысяч рублей ежемесячно, а еще материалы… В общем впадать в отчаяние было вероятно еще рано, благо финансовая подушка худо-бедно наличествовала, но поводов озадачиться при этом было хоть отбавляй…

— Добрый день, Алексей Андреевич, присаживайтесь. Может чаю?

Аракчеев зашел в мой кабинет, поприветствовал, и присел на указанный мною стул. Как всегда, его лицо было абсолютно бесстрастно, и по нему абсолютно нельзя было понять, что этот вельможа думает.

— Спасибо, не откажусь, Николай Павлович, — кивнул тот, чьим именем в моем времени назвали целый период в истории государства. В этом варианте истории подобного не случилось.