Переведенный в Москву, чекист Петере, в числе прочих помощников имевший латышку Краузе, залил кровью буквально весь город. Краузе издевалась над своими жертвами, измышляя самые изуверские виды мучений преимущественно в области половой сферы, и прекращала их лишь после полного изнеможения и удовлетворения собственной половой реакции. Такие экзекуции длились часами, и она делала перерыв только после того, как корчившиеся в страданиях молодые люди превращались в окровавленные трупы. Ее достойным сотрудником был не менее извращенный садист Орлов, специальностью которого было расстреливать мальчиков, которых он вытаскивал из домов или ловил на улицах. Только в Москве им было расстреляно несколько тысяч подростков. Другой чекист, Мага, объезжал тюрьмы и расстреливал заключенных, третий посещал с этой целью больницы...

В изданной Троцким брошюре "Октябрьская революция" большевистский теоретик и практик хвастается несокрушимым могуществом Советской власти. "Мы так сильны, - пишет он, - что если мы заявим завтра в декрете требование, чтобы все мужское население Петрограда явилось в такой-то день и час на Марсово поле, чтобы каждый получил 25 ударов розог, то 75% тотчас бы явилось и стало бы в хвост и только 25% более предусмотрительных подумали запастись медицинским свидетельством, освобождающим их от телесного наказания..."

В Киеве управление чрезвычайкой находилось во власти латыша Лациса. Его помощниками были Авдохин, товарищ Вера, Роза Шварц и другие девицы. Здесь было полсотни различных комиссий - чрезвычаек. Каждая имела свой собственный штат служащих-палачей, но наибольшей жестокостью отличались упомянутые выше девицы. В одном из подвалов чека было устроено подобие театра, где были расставлены кресла для любителей кровавых зрелищ, а на подмостках, т, е, на эстраде, производились казни.

После каждого удачного выстрела раздавались крики "браво", "бис" и палачам подносились бокалы шампанского. Роза Шварц лично убила несколько сот людей, предварительно втиснутых в ящик, на верхней крышке которого было проделано отверстие для головы. Но стрельба в цель для этих девиц была только легкой забавой и уже не возбуждала их притупившихся нервов. Они требовали более острых ощущений, и с этой целью Роза и товарищ Вера выкалывали иглами глаза, или выжигали их папиросами, или забивали под ногти тонкие гвозди. Особенную ярость у Розы и Веры вызывали те из попавших в чрезвычайку, у кого они находили нательный крест. После невероятных глумлений они срывали эти кресты и огнем выжигали изображение креста на груди или на лбу своих жертв. С приходом Добровольческой армии и изгнанием большевиков из Киева Роза Шварц была арестована в тот момент, когда подносила букет одному из офицеров, ехавших верхом во главе отряда, вступавшего в город. Офицер узнал в ней свою мучительницу.

Практиковались в киевских чрезвычайках и другие способы истязаний. Так, например, несчастных втискивали в узкие деревянные ящики и забивали их гвоздями, катая ящики по полу... Пользовались палачи и Днепром, куда сотнями загоняли связанных друг с другом людей, которых либо топили, либо пачками расстреливали из пулеметов. Ударами тяжелого молота раскалывали голову несчастным пополам так, что мозг вываливался на пол. Это практиковалось в киевской чрезвычайке на Садовой, 5, где солдатами Добровольческой армии был обнаружен сарай, асфальтовый пол которого был буквально завален человеческими мозгами. Неудивительно, что за шесть месяцев владычества большевиков в Киеве погибло более 100 000 человек.

Приказ Лациса: "Не ищите никаких доказательств какой-либо оппозиции Советам в словах или поступках обвиняемого. Первый вопрос, который нужно выяснить, это к какому классу принадлежал подсудимый и какое у него образование". Этот приказ его сотрудникичекисты выполняли буквально.

В Одессе свирепствовали знаменитые палачи Дейч и Вихман с целым штатом прислужников, среди которых были китайцы и один негр, специальностью которого было вытягивать жилы у людей. Здесь же прославилась и Вера Гребенщикова, ставшая известной под именем Доры. Она лично застрелила 700 человек. Каждому жителю Одессы было известно изречение Дейча и Вихмана, что они... "не имеют аппетита к обеду, прежде чем не перестреляют сотню людей".

Тотчас после оставления Одессы союзниками большевики, ворвавшись в город и не успев еще организовать чрезвычайку, использовали для своих целей линейный корабль "Синоп" и крейсер "Алмаз", куда и уводили свои жертвы. За людьми буквально началась охота, пойманных не убивали на месте только для того, чтобы сперва их помучить. Приводимых на борт "Синопа" и "Алмаза" прикрепляли железными цепями к толстым доскам и медленно, постепенно продвигали ногами вперед в корабельную топку, где несчастные жарились заживо. Затем их извлекали оттуда, опускали на веревках в море и снова бросали в топку. Других четвертовали, привязывая к колесам машинного отделения, разрывавшим людей на куски, третьих бросали в паровой котел, откуда вынимали, бережно выносили на палубу якобы для того, чтобы облегчить их страдания, а в действительности, чтобы приток свежего воздуха усилил эти страдания, и затем вновь бросали в котел. О том, каким истязаниям подвергались несчастные в чрезвычайках Одессы, можно было судить по орудиям пыток, среди которых были не только гири, молоты и ломы, которыми разбивались головы, но и пинцеты, с помощью которых вытягивались жилы, и так называемые "каменные мешки" с небольшим отверстием сверху, куда людей втискивали, ломая кости, и где в скорченном виде их специально обрекали на бессонницу. Нарочно приставленная стража следила за жертвой, не давая заснуть. Жертвы кормили гнилыми сельдями и мучили жаждой. Здесь главными помощниками Дейча и Вихмана были Дора и 17-летняя проститутка Саша, расстрелявшая свыше 200 человек. Обе были садистками и по цинизму превосходили даже латышку Краузе.

В Вологде Кедров и латыш Эйдук вырезали поголовно всю местную интеллигенцию.

В Воронеже людей бросали в бочки с вбитыми гвоздями и скатывали бочки с горы. Здесь же, как и в прочих городах, выкалывали глаза, вырезали на лбу и на груди советские звезды, бросали живых людей в кипяток, ломали суставы, сдирали кожу, заливали в горло раскаленное олово. В Николаеве чекист Богбендер, имевший помощниками двух китайцев и одного каторжника-матроса, замуровывал живых людей в каменных стенах. В Пскове все пленные офицеры были отданы китайцам, которые распиливали их пилами на куски.

В Полтаве чекист Гришка предал лютой казни восемнадцать монахов, приказав посадить их на заостренный кол, вбитый в землю. Этим же способом пользовались и чекисты Ямбурга, где на кол были посажены все захваченные на Нарвском фронте пленные офицеры и солдаты. В Благовещенске всем жертвам чрезвычайки вонзали под ногти пальцев на руках и ногах граммофонные иголки. В Омске пытали беременных женщин, разрезая животы и вытаскивая кишки наружу.

В Казани, на Урале и в Екатеринбурге жертвы распинали на крестах, сжигали на кострах или бросали в раскаленные печи.

В Симферополе чекист Ашикин заставлял свои жертвы, как мужчин, так и женщин, проходить мимо него совершенно голыми, оглядывал их со всех сторон и затем ударом сабли отрубал уши, носы и руки, выкалывал им глаза, а затем приказывал отрубать им головы.

В Севастополе людей связывали группами, наносили им ударами сабель и револьверов тяжкие раны и полуживыми бросали в море. В Севастопольском порту были места, куда водолазы долгое время отказывались спускаться: двое из них, после того как побывали на дне моря, сошли с ума. Когда третий решился нырнуть в воду, то выйдя, заявил, что видел целую толпу утопленников, привязанных ногами к большим камням. Течением воды их руки приводились в движение, волосы были растрепаны. Среди этих трупов священник в рясе с широкими рукавами подымал руки, как будто произносил проповедь...

В Алупке чрезвычайка расстреляла 272 больных и раненых, подвергая их такого рода истязаниям: заживающие раны, полученные на фронте, вскрывались и засыпались солью, грязной землей или известью, а также заливались спиртом и керосином, после чего несчастные доставлялись в чрезвычайку. Тех из них, кто не мог передвигаться, приносили на носилках. Татарское население, ошеломленное такой бойней, увидело в ней наказание Божие и наложило на себя добровольный трехдневный пост.

В Крыму чекисты, не ограничиваясь расстрелом пленных сестер милосердия, предварительно насиловали их, и женщины запасались ядом, чтобы избежать бесчестия. По официальным сведениям, а мы знаем, насколько советские "официальные" сведения точны, в 1920-1921 годах, после разгрома войск генерала Врангеля, в Феодосии было расстреляно 7500 человек, в Симферополе 12 000, в Севастополе - 9000 и в Ялте - 5000. Эти цифры нужно, конечно, удвоить, ибо одних офицеров, оставшихся в Крыму, было расстреляно, как писали газеты, свыше 12 000 человек, и эту задачу выполнил Бела Кун, заявивший, что Крым на три года отстал от революционного движения и его одним ударом нужно поставить вровень со всей Россией.

В Пятигорске чрезвычайка убила всех своих заложников, вырезав почти весь город. Заложники уведены были за город, на кладбище, с руками, связанными за спиной проволокой. Их заставляли становиться на колени в двух шагах от вырытой ямы и рубили им руки, ноги, спины, штыками выкалывали глаза, вырывали зубы, распарывали животы.

В Тифлисе чекист Панкратов убивал ежедневно около тысячи человек не только в подвалах чрезвычаек, но и открыто, на городской площади Тифлиса, где стены почти каждого дома были забрызганы кровью.

После занятия прибалтийских городов в январе 1919 года эстонскими войсками были вскрыты могилы убитых, и тут же было установлено по виду истерзанных трупов, с какой жестокостью большевики расправлялись со своими жертвами. У многих убитых черепа были разможжены так, что головы висели, как обрубки дерева на стволе. У большинства жертв до их расстрела уже были штыковые раны, внутренности вывернуты, кости переломаны. Один из убежавших рассказывал, что его повели с 56-ю арестованными и поставили над ямой. Сперва начали расстреливать женщин. Одна из них старалась убежать и упала, раненная, тогда убийцы потащили ее за ноги в яму, пятеро из них спрыгнули на нее и затоптали ногами до смерти.

В Сибири, кроме уже описанных пыток, применялись и такие: в цветочный горшок сажали крысу и привязывали его жертве к животу, или к заднему проходу, а через небольшое круглое отверстие на дне горшка пропускали раскаленный прут, которым прижигали крысу. Спасаясь от мучений и не имея иного выхода, крыса впивалась зубами в живот и прогрызала отверстие, через которое вылезала в желудок, разрывая кишки, а затем - вылезала, прогрызая себе выход в спине или в боку...

Так называемая "революционная законность" на деле вылилась в полнейшее беззаконие, беспредел на государственном уровне. По существу, вся страна была превращена в громадный лагерь. Нельзя удержаться от того, чтобы не привести некоторые отрывки из статьи Дивеева, напечатанной в 1922 году за границей. Автор живописно изображает нравы с приходом красных. "С полгода тому назад привелось мне встретиться с одним лицом, просидевшим весь 1918 год в московской Бутырской тюрьме. Одной из самых тяжелых обязанностей заключенных было закапывание расстрелянных и выкапывание глубоких канав для погребения жертв следующего расстрела. Работа эта производилась изо дня в день. Заключенных вывозили на грузовике под надзором вооруженной стражи к Ходынскому полю, иногда на Ваганьковское кладбище, надзиратель отмерял широкую, в рост человека, канаву, длина которой определяла число намеченных жертв. Выкапывали могилы на 20-30 человек, готовили канавы и на много десятков больше. Подневольным работникам не приходилось видеть расстрелянных, ибо таковые ко времени их прибытия бывали уже "заприсыпаны землею" руками палачей. Арестантам оставалось только заполнять рвы землей и делать насыпь вдоль рва, поглотившего очередные жертвы чека...

К середине 20-х годов массовые расстрелы в Советской России прекратились или стали так редки, что скорее были исключением. Смертоубийства продолжались совершенно иными приемами, чем в начале большевистского владычества. Советские правители при своих кровавых расправах решили избегать гласности... Ночью подъезжает к дому грузовик. Раздается звонок, обитатели дома поспешно одеваются и осторожно подходят к двери. Трое или четверо вооруженных людей спрашивают имя того, кто стоит за дверью. Изнутри следует ответ. "Так и есть, - говорят вооруженные, - идемте с нами". - "Боже милостивый, куда же это?" - слышно из-за двери. "Так, пустяки, вас подозревают в занятии спекуляцией, вас требуют к следователю". - "Следует мне взять с собой что-нибудь, доказательство моей невиновности или вообще еще что-нибудь?" - "Ничего не надо, только не ломайтесь, через несколько часов будете дома!"

На улице потревоженного от сна человека ожидал грузовик, на котором из сколоченных досок устроено закрытое помещение. Открывают дверку и арестованного вталкивают в темное помещение, откуда ему навстречу несутся визги, стоны, рыдания и мольбы... Вновь пришедшего окружают дрожащие фигуры. Грузовик тотчас срывается с места. Спустя немного времени он вновь останавливается на какой-то улице, и опять, на этот раз после упорного сопротивления, вталкивают какого-то несчастного. Так повторяется несколько раз.

Затем, после продолжительной, безостановочной езды, грузовик, наконец, останавливается. Сидящие взаперти слышат извне громкие, повелительные голоса: их вооруженные спутники уже не говорят больше шепотом, как в городе. Дверь отворяется. "Товарищ Петров, слезайте", - раздается грубый голос. Дрожащие, плачущие люди, запертые в грузовике, сразу затихают, и из рядов своих товарищей по несчастью с трудом, медленной, боязливой походкой протискивается маленький, слабенький человечек, с растерянным выражением на лице. Несчастный слезает. Кругом глубокий снег и сосновый лес. Всякий, хорошо знающий Москву, сразу узнал бы, что он находится в Сокольниках, в городском сосновом лесу. Маленький слабый человечек дрожит на морозе. Но не давая товарищу Петрову опомниться, его подхватывают несколько сильных рук и тащат в глубь леса.

8 воздухе кружатся легкие снежинки и порой из-за туч выплывает полный месяц. Но для бедного товарища Петрова красота природы уже не существует. "Зачем же это, голубчики, что я вам сделал?" С несчастного срывают его черное чиновничье пальто. "Оставьте, ради Бога, - умоляет несчастный, - мне холодно". - "Смирно, молчать!" - кричат ему. Вслед за этим немедленно раздается выстрел. Товарищ Петров лежит на снегу с лицом, залитым кровью, и его холодеющие руки сводит предсмертная судорога.

"Сейчас кончится" - невозмутимо говорит один красноармеец другому. Несколько секунд царит полная тишина. "Васильев!" - раздается внезапно у двери грузовика, и опять из машины вылезает человек, который через несколько минут будет мертв. Так следуют один за другим. Когда со всеми покончено, убитых раздевают догола, платье и сапоги складывают в грузовик, а трупы поспешно зарывают...

Ночь. Заключенные в чека спят тревожным болезненным сном, который не приносит отдыха. Вдруг отворяется дверь камеры, и чекист с фонарем в руках громким, грубым голосом окрикивает: "Встать, собрать вещи! Всех сейчас переводят в другую тюрьму. Во дворе построиться!" Все поспешно укладываются и выходят во двор. Среди двора грузовик. Арестованным приказывают построиться. "Тут, вдоль стенки, я буду вызывать поименно", - говорит чекист. Из темноты двора выступают другие чекисты, и каждый из них занимает место против одного из арестованных. "Ходу!" - громко командует комиссар, и немедленно поднимается оглушительный шум. Комиссар подает знак, раздаются выстрелы, заглушаемые ревом мотора.

Мертвых и полумертвых волочат по земле и сваливают один на другого в грузовик. Нагруженный автомобиль выезжает с тюремного двора, и трупы зарывают где-либо неподалеку за городом. К утру грузовик возвращается весь залитый кровью. Его тщательно моют и чистят для того, чтобы с первыми лучами солнца он, блестящий и чистый - как символ коммунистической чистоты, - мог развозить по городским улицам тюки прокламаций, предназначенных для советских подданных и вещающих о любви и взаимном уважении.

В главной тюрьме города Николаева в нижнем этаже устроен длинный, постоянно ярко освещенный переход, в боковых стенах которого нет ни одной двери, но проделаны небольшие отверстия, достаточные для того, чтобы вложить в них дуло револьвера. В одном конце перехода имеются двери в тюремный двор. В один прекрасный день одному из приговоренных, не знающему, что он приговорен к смерти, говорят: "Ступай вниз во двор, погуляй полчаса". Заключенный, которому до сих пор еще ни разу не было дозволено выйти из камеры, радостно хватается за шапку и стремительно спускается в проход, чтобы выйти на тюремный двор. Никто его не сопровождает.

"Слава Богу, наконец-то я один и без надзора", - думает бедняга, идя к переходу. А в это время в одно из стенных отверстий внимательно следят за каждым его шагом, и когда он достигает середины перехода, он падает, сраженный в голову выстрелом из револьвера. Его товарищи по заключению не знают, что с ним сталось, и даже при самых мрачных предположениях никто не подозревает, что насильственная смерть постигла их сотоварища вблизи от них, в ярко освещенном коридоре. Завтра наступит черед другого. Это большевики называют гуманным и заботливым отношением к заключенным.

Причиной массового озверения была безнаказанность за преступления, отсутствие юридической ответственности. Это и была та именно свобода, о которой так громко кричали либералы, о которой прогрессивная общественность так тосковала.

"Пусть вымрет 90% русского народа, лишь бы осталось 10% к моменту всемирной революции" - эти слова Ленина являлись основной задачей Советской власти.

"Правда" от 18 октября 1918 года писала: "Лозунг "Вся власть - Советам" должен быть заменен другим: "Вся власть - чека". В той же газете от 17 декабря 1922 года Дзержинский пишет: "Чека была верным часовым революции. Ее бдительное око было повсюду. Явилась необходимость изменить нашу чрезвычайную организацию, и было создано ГПУ. Был сохранен тот же механизм, но только усовершенствованный..."

Само собой разумеется, что переименованная в ГПУ чека сохранила все прежние функции, весь личный состав своего управления и поменяла лишь вывеску.

"Меч, которым вооружили чека, оказался в надежных руках, но буквы ГПУ настолько же страшны для наших врагов, как и буквы ЧК", - сказал Зиновьев, и это была правда, ибо ужасающий террор ни на минуту не прекращался.

В 1923-1924 годах иностранные газеты писали: "Пытки в тюрьмах - обычное дело. Многие заключенные помещены в ужасных подвалах без окон и без возможности проветривания помещений. Если тюрьмы переполнены настолько, что в них не могут быть помещены новые заключенные, тогда старые заключенные просто уничтожаются для того, чтобы освободить места для новых.

Больницы для умалишенных тоже переполнены. Психические больные без всякой жалости предоставлены самим себе. Только время от времени туда заходит прислуга для того, чтобы выбросить трупы умерших от голода или убитых другими несчастными больными.

Недавно одна комиссия установила, что в течение года 22 518 политических преследуемых были самовольно убиты без какого бы то ни было суда. Многие тысячи лиц, числящихся "на подозрении", умерли в страшных лагерях для интернируемых.

Несколько высоких советских лиц открыто заявили, что в России ежедневно, вследствие бунтов и восстаний против Советской власти, уничтожается по нескольку сот крестьян. Советская власть есть лишь шайка международных преступников, а Россия в их руках - великая тюрьма.

Расстрелы заключенных в петербургских тюрьмах производятся на артиллерийском полигоне. Всех обреченных на смерть мужчин и женщин, в какой бы тюрьме они ни сидели, перед расстрелом переводят в бывшую женскую тюрьму на Выборгской стороне. Там имеется особый этаж, так называемая "галерея смертников". Время пребывания таковых в этой галерее различно: некоторых сейчас же расстреливают, другие сидят месяцами и даже годами. Положение обреченных ужасное: очень часто на теле ничего, кроме вшивой шинели, нет, голод неописуем...

После всего сказанного было бы даже странным делать попытку исчислять количество казненных. Совершенно очевидно, что такое количество нужно исчислять десятками, сотнями тысяч, миллионами Если трупами казенных кормили диких зверей в зоологических садах, если, несмотря на это, они валялись на улицах и площадях в таком количестве, что потребовалось даже специальное распоряжение об убийстве собак, которые, "попробовав человеческого мяса, становились опасными", если, наконец, это мясо стало продаваться на рынках и развилось людоедство, то можно себе нарисовать цифру жертв чудовищной чрезвычайки.

Во всех больших и малых городах, в самых отдаленных уголках царила напряженная и тяжелая атмосфера. Над всеми проявлениями жизни нависло невидимое, но грозное и вездесущее ГПУ. Это учреждение разрослось, распухло до невероятных размеров, и нити его связей пронизывают толщу населения по всем направлениям. Буквально нельзя никогда знать, разговариваешь с человеком или имеешь дело с агентом ГПУ. Этой колоссальной организации нужно себя оправдать и обеспечить, а потому она начинает придумывать и разоблачать разного рода заговоры и злоумышления. Шпионство делает невозможным никакое восстание, потому что теперь никто не может доверять другому. Всякий новый заключенный ГПУ приглашается сделаться шпионом.

По закону исторической справедливости самые ярые стражи революции в конце концов были уничтожены своею же сменой, которую, в свою очередь, пожрала очередная поросль, и т, д. Апофеозом всего этого явился тридцать седьмой год, когда сметены были все те, кто особенно много потрудился в деле становления новой системы и кто уже успел занять почти все ключевые посты в этой системе.

Много можно говорить об этом времени, но многое, впрочем, уже и сказано. Существенно во всем этом то, что система не только уничтожала и изолировала так называемых врагов нового строя, но и в полной мере использовала их труд на стройках народного хозяйства, в основном в отдаленных областях государства. Происходило почти то же самое, что и в петровские времена огромные массы народа насильственно переселялись в Сибирь, на Дальний Восток, в Среднюю Азию, на Север и осваивало эти обширные территории.

К 1930 году система действовала уже в полную силу, а к следующему году образовалось Главное управление лагерей - ГУЛАГ. Трудно перечислить лагеря, входившие в это управление, - Сибирский, Карагандинский, Дальневосточный, Байкало-Амурский, Беломоро-Балтийский, Среднеазиатский, Соловецкий, Архангельский, Ухтинский и т, д, и т, д. ГУЛАГ стремительно расширялся. К середине тридцатых годов число заключенных составляло около полутора миллионов человек, а к началу войны более двух миллионов.

Следует отметить, что в эти же годы, когда основная масса заключенных рвала жилы в лагерях и колониях, существовали тюрьмы, где заключенные могли спокойно ходить из камеры в камеру, свободно общаясь, читая книги, писали письма без ограничений, играли в волейбол во дворе, а в самих этих дворах росли фруктовые деревья и цвели на клумбах цветы. Здесь содержались так называемые "незаконно репрессированные" - бывшие революционеры, уцелевшие к этому времени, - меньшевики, эсеры, троцкисты.

В двадцатые же годы появились так называемые "тройки" - вначале открытые, с известными фамилиями, а потом - анонимные. В камеры заключенным приносили бумажку для росписи (ее сразу забирали) - это был приговор. Так решала "тройка" ОГПУ, в 1934 году переименованная в Особое совещание НКВД (ОСО). Фамилии "троечников" ОСО были неизвестны, но в областях и автономных республиках членами "тройки" были секретарь обкома, начальник областного управления НКВД и прокурор области. А в Москве правила "двойка" - министр внутренних дел и генеральный прокурор. Как пишет А. И. Солженицын, "неудобно же было Иосифа Виссарионовича звать третьим".

Сперва ОСО выдавало сроки до 10 лет, а потом дошло до расстрела. Просуществовало ОСО вплоть до процесса над Берией в 1953 году.

АРЕСТ МИШАНИ КУЛЬТЯПОГО

Что же касается уголовщины, так сказать, в чистом виде, то по всем учебникам и популярным книжкам гуляет незабвенный Мишка Культяпый, первый рэкетир, гремевший в Москве в послереволюционные годы.

Родился он в рабочей семье, где было еще семеро детей. Отец умер от белой горячки, мать не вылезала из психушки. Четырнадцатилетний Мишаня обучался ремеслу чистильщика сапог - заставил отец, чтобы не было лишнего рта... Платили скудно, Мишаня приторговывал газетками. Деньги отбирала мать. Культяпый попробовал себя в ремесле карманника и несколько месяцев отсидел в камере для малолетних преступников, где приобрел и усовершенствовал навыки и знакомства. Откинувшись, вступил в шайку.

В 1919 году он снова садится в тюрьму ("академия" по фене). Под руководством авторитетного уркагана он проходит курс жульнического экстерна... На воле экстерн и пахан действуют вместе, грабят и убивают. Воровская дружба не знает границ - Культяпый убивает свою возлюбленную жене пахана приглянулась ейная ксива (документы). А под арестом Культяпый сознается во всем, кроме мокрых дел, которые валит на сообщников.

Низкорослый и хилый, с лицом пушистым - вместо усов и бороды, Культяпый похож на олигофрена. Однако ошибается Ломброзо - у Мишани было немало ума и смекалки. Мораль его - воровская. "Красть можно, - утверждал Мишка на суде, - но лишь у богатых и тогда, когда в чем-то нуждаешься". На вопрос, что будет делать по выходе из тюрьмы, бесхитростно заявил: "Если не расстреляют, начну вновь заниматься карманными кражами".

РОМАНТИКА СМЕРТИ

Убийцы гордились "подвигами". Появились рекордсмены - Комаров-Петров (29 трупов), уже упоминавшийся Мишка Культяпый (78 убийств, по данным уголовного розыска), братья Ткачи. Иногда место совершения преступления походило на поле после побоища. Кровавые следы тянулись из Москвы в соседние губернии. Бандиты давали своим шайкам романтические названия - "Черные вороны", "Черные маски", "Девятка смерти", "Руки на стенку", "Деньги ваши, будут наши"... Банда подростков, пойманная после убийства двоих детей, называлась по невразумительным причинам "Клуб бомбистов царя ночи номер шесть".

В конце 1923 года банда, ворвавшаяся в одну из квартир на углу Каретного ряда неподалеку от сада "Эрмитаж", во время ограбления развлекалась игрою на рояле и пением. Налетчики лакомились конфетами, найденными в буфете, галантно отпаивали водой хозяйку квартиры, когда ей сделалось дурно, а удалившись, позвонили по телефону и пригрозили смертью, если пожалуется в милицию. Другая шайка вломилась в кооператив на Большой Никитской. Громилы приказали присутствующим лечь на пол, а когда одна барышня отказалась, потому что пол был грязным, подстелили штуку мануфактуры и затем прикончили всех выстрелами из обрезов и револьверов. В самой жестокости и нелепости убийств словно бы просматривалось глумливое желание развлечься издевательствами над жертвами. Мишка Культяпый связывал их бечевою и укладывал так, чтобы тела расходились как бы веером. После этого, переходя от одного человека к другому, методично разбивал топором головы.

Убийство во все времена считалось и считается сейчас наиболее тяжким видом правонарушения. Число таких преступлений может служить своеобразным показателем степени одичания населения. В целом в развитых странах - как бы это ни разнилось с образами, создаваемыми так называемым "разгрузочным для низменных страстей" кинематографом, - преступление против жизни занимает незначительный процент от правонарушений вообще. Падение кривой убийств вслед за прогрессом культуры не только относительно, оно - абсолютно. В такой стране традиционного сведения кровавых счетов, как Италия, например, с 1880 по 1906 год число убийств уменьшилось наполовину.

В послереволюционные годы в России характерны убийства, совершаемые спокойно и методично.

Показательным было дело Комарова-Петрова. В совершенных им убийствах просто не оказывалось ни одного лишнего движения, все вершилось размеренно, и каждое точно копировалось следующим. Бандит предстает какой-то машиной. Хладнокровно расправившись с жертвой, спокойно пакует труп в мешок, выносит из помещения и прячет.

Комаров-Петров в обыденной жизни работал извозчиком. Под предлогом продажи лошади являлся на тогдашний Конный рынок, приглашал заинтересовавшегося крестьянина на квартиру, угощал вином, пил и сам, а потом, передав гостю документ о купле-продаже для прочтения, зайдя сзади, ударял его тяжелым молотком в темя. Подставлял таз для крови. Раздев не окоченевший еще труп, связывал его в комок, укладывал в мешок, который выносил черным ходом.

Трупы извозчик выбрасывал в заброшенном доме на Шаболовке, неподалеку от переулка, в котором жил. Позже увозил тела и сбрасывал в разных местах с набережной Москвы-реки или каналов.

На суде Комаров-Петров спокойно описывал детали каждого преступления. Сказал, что, если бы ему еще 60 человек привалило, он бы и их убил. "А там раз и квас". Однако заплакал от жалости к своим детям, выгораживал жену-сообщницу.

До революции Комаров-Петров жил в Риге, попал на Волгу, где работал грузчиком. В 1917 году вступил добровольцем в Красную гвардию, научился грамоте, дослужился до должности комвзвода, участвовал в боях. Ему поручили однажды командовать расстрелом белого офицера. На деникинском фронте попал в плен и, чтобы избежать наказания за офицера, переменил фамилию. В 20-м году вернулся с фронта в Москву, служил ломовым извозчиком при снабженческой организации, приторговывал крадеными продуктами. Убивать стал в 1921 году, деньги пропивал, гратил на женщин.

Равнодушие было присуще самым разным убийцам.

Сын доктора выстрелил ради забавы в голову товарища на вечеринке.

Девушка, дочь торговца, разрезала на куски подругу, чтобы скрыть преступление.

Молодая женщина любовалась опустошенным черепом убитой ею соперницы.

Девчонка 14 лет убила собственную мать - так, как Раскольников в романе Достоевского убил старуху процентщицу.

Советский суд разбирал дело об убийстве на дуэли. Слушатель военной академии Т, застрелил товарища. В публикации говорилось, что Т, принял участие в ду - эли по вызову и на этой дуэли убил своего товарища; причиной поединка, заранее спланированного на смертельный исход, оказалась женщина. Суд, растерявшись, приговорил Т, к полутора годам лишения свободы, женщину, из-за которой произошло убийство, признал "лицом социально опасным" и лишил ее права пребывания во всех столичных и губернских центрах сроком на три года.

В газетах и журналах публиковались многочисленные статьи, в которых говорилось о возрастании кровавых преступлений после войны. В России мировая война сменилась гражданской; на необъятных пространствах миллионы людей, в том числе и дети, втянулись в бойню, стали очевидцами массовых преступлений. Оборванная и голодная масса людей нахлынула в Москву и Петроград. Коренным москвичам и петербуржцам оседлость не стала защитой. В обеих столицах преступность приняла чудовищный размах.

Суды столкнулись с преступниками, ущербная мораль и распропагандированная нравственность которых представили новое явление. Это душевное расстройство, продукт надломленной общественной психики. Убийцы оправдывают себя некой особенной привилегией принадлежать к избранным, которым одним лишь дано определять цену отдельной личности.

ПАРТИЯ ИЗБАВИТ ОТ ЖЕНЫ

Некто А., заманив жену в лес, выстрелом из ружья убил ее, а затем разрезал труп на куски, чтобы удобнее спрятать. Скрывать преступление он намеревался до тех пор, пока смог бы "признаться перед партией". Остальные в счет не шли. На суде А, говорил, что и красть, и грабить можно, если это совершается не для себя, а для общественной пользы, для интересов партии. Помешанный "на теоретическом фанатизме, уверовав в то, что цель оправдывает любое средство, он и решился на убийство.

"А., 46-летний мужчина, среднего роста, с довольно благообразным лицом, почти совершенно седой и на вид казавшийся старше своих лет, происходит из безземельной крестьянской семьи среднего достатка. До 13 лет рос дома, после этого жил и учился в мастерской живописи. Получил незаконченное среднее образование, которое пополнил чтением книг, преимущественно по социальным вопросам и философии. Собрал большую библиотеку и называет себя другом книги.

До революции был живописцем и, увлекаясь религиозными вопросами, был фанатиком в исполнении религиозных требований, раздавал почти весь свой заработок бедным, ас 1917 года вступил в партию коммунистов и здесь проявил тот же фанатизм.

Почти все время с 1917 года обвиняемый служил в

Красной Армии и даже участвовал в ее организации. Занимал должность политического комиссара военных курсов командного состава, был на фронте, участвовал в сражениях, участвовал в расстрелах, два раза расстреливал лично, но с целью ускорить смерть и прекратить страдания. Говорит, что на фронте привык к насильственной смерти и вместе с тем отпускал пленных, чтобы увидеть радость на их лицах.

Наследственность нормальная. В характере отмечены: душевная тупость, раздражительность, вспыльчивость, склонность к аффектам, приступы тоски и злобы, решительность, смелость, расчетливость и импульсивность. Сильная нежность к детям и эпизод с пленными на фронте свидетельствуют о наличности большой душевной мягкости. Отмечена также склонность к бродяжничеству и любовь к охоте с гончими, причем А, застрелил однажды негодную для охоты собаку.

Пьет с 17 лет, временами допьяна. В отделе экзогенных факторов отмечены гонорея и воспаление яичек, лишившее его способности к деторождению, а также недомогание в области сердца.

А, был женат три раза. С первой женой прожил счастливо 8-9 лет. От нее у него осталось трое детей: дочь, в настоящее время ей 25 лет, ремесленница, и сыновья - студенты, 23 и 21 года. Дети спокойные, выносливые, сдержанные. Он их очень любит и, когда бывал в Москве, жил с ними.

После первой жены А, женился вторично. Брак этот был неудачным: жена устраивала скандалы, обкрадывала его мать, не заботилась о пасынках. А, разошелся с ней 6 лет назад, оставив ей все имущество. Детей от второго брака не было, так как А, уже до него потерял способность к деторождению.

Третий брак А, называет кошмарным и говорит, что за трехлетнее сожительство с этой женщиной его жизнь была сплошным мучением. Брак этот не был зарегистрирован, и жена упрекала его за это, говоря, что не чувствует себя его женой. Она была на 18 лет моложе его и изменяла ему. Доказательством ее измен могут служить две беременности, которые не могли произойти от него и которые она прекращала абортами. Дети, по его словам, ее не любили и не уважали за глупость, несдержанность и дурное поведение. Уже с первого года совместной жизни А, неоднократно уговаривал жену разойтись, мотивируя тем, что они чужие и не поймут друг друга. Жена отвечала, что должна жить с ним до смерти. А, полагал, что мотивом ее нежелания уйти были материальные соображения, так как о любви не могло быть и речи, принимая во внимание ее измены.

В 1923 году он отправил ее к брату и не дал денег на обратный проезд. Она вернулась. А, говорил жене, чтобы она ушла от него, она отвечала: "Куда я пойду?" - и требовала от него обеспечения. В изменах не сознавалась, говорила, что беременела от А.

Перед Пасхой А, назначили заместителем директора фабрики в Волоколамске, и до принятия должности он жил с женой у своей матери, где произошло убийство.

Вот что рассказал А, на суде:

"На Пасху жена мне сказала, что у нее уже с неделю опоздали регулы. Во вторник на Пасхе я заявил: "Ты меня доводишь до такого состояния, что у меня уже несколько раз являлась мысль о самоубийстве или убийстве тебя".

Она не придала моим словам никакого значения и не дала мне никакого ответа, а на последний вопрос сказала: "Должна жить с тобой. Зачем ты брал меня?"

В пятницу я уже решил покончить с ней. В лесу, чтобы труп ее могли растащить звери и исчезли бы следы. Рассчитывал я так не из-за боязни кары, а дабы не компрометировать себя как члена партии. Во всем признаться потом я решил только партии.

Думал этот акт совершить в пятницу, но, уговорив ее пойти в гости и дойдя с ней в сумерки до лесу, где хотел убить ее, я не смел этого сделать и вернулся с ней обратно, сказав, что я нездоров.

С половины Пасхи я почти не спал - все думал о том, как найти выход из положения. И в ночь на субботу тоже не спал. Утром сказал: "Пойдем в гости, и так как ты с моей старухой матерью не ладишь, то я отправлю тебя в Волоколамск".

В Волоколамск ехать она согласилась, и мы пошли в гости.

Дорогой во мне боролись две мысли. Сделаю ли я большое преступление, если убью ее? Если я ее отошлю от себя, она пропадет и дойдет до дна. Может, ей лучше умереть без большого страдания. Я ее убью и пойду в партийный суд. Если партийный суд мне скажет, чтобы я убил себя, я покончу с собой. Я жизнью не дорожил, красоту жизни я видел в детях и в общественной работе.

Взвешивая мотивы "за" и "против" убийства или самоубийства, я сравнивал степень общественной полезности своей и ее жизни и пришел к заключению, что надо убить ее, так как я могу принести пользу обществу, а она пустой и никчемный человек.

Придя в лес, я сказал ей: "У тебя какая-либо закуска есть?" Она ответила: "Есть". Я сказал: "Давай сядем и закусим".

Я срубил стержень у можжевелового куста и посадил ее на него и сказал: "Садись и доставай закуску".

Мне было в это время очень тяжело, и опять явилась мысль, что, может быть, лучше выгнать ее при помощи милиции. Когда она нагнулась, чтобы развернуть закуску, я взял дробовое ружье и выстрелил ей в голову. Она опрокинулась и не издала ни звука. Выстрелом была снесена большая половина левой стороны черепа. Смерть наступила мгновенно. Я в ужасе отскочил, бросил ружье и, схватившись за голову, не знал, что делать. Потом приложил к голове ком снегу и решил делать то, что задумал.

Чтобы звери скорей уничтожили труп, разрезал его на несколько частей и положил под кусты. Потом, запихав ее веши в мешок, я убежал с ним версты на две и там, отдохнувши и все-таки не помня себя, я ее отрезанную косу растрепал по сучьям, а остаток спрятал в корню... Все это, чтобы скрыть следы.

Я с мешком пошел домой. Все время шел лесом. Была у меня мысль покончить с собой. Придя домой, я ее вещи убрал в ее корзинку, а платок, опаленный и в крови, который был завернут в кальсоны, тоже запачканные платком, я на другой день вместе с кальсонами опустил в прорубь. Всю ночь не спал, передо мной стоял призрак совершенного дела. Потом пошел искать извозчика, чтобы ехать в уездный комитет партии. Я ничего не ел накануне убийства и после убийства. Я лежал в ночи с револьвером и все думал о самоубийстве. В понедельник в 4 часа утра я пошел к извозчику и уехал.

В уездном комитете партии я не хотел говорить о преступлении, хотел сообщить о нем Московскому комитету партии, который только и признаю.

Приехав в Волоколамский уездный комитет, я объявил, что должен ехать в Москву для разрешения вопроса о моей работе и что в Волоколамске работать не буду. Меня отпустили.