— Так вот что, значит, я старый дурак. Я начал класть челюсть в карман пиджака, а потом отложил ее на стол. — В глазах его сверкнул вызов. — И все это время она лежала там, в лаборатории, — продолжал он.

Фицхью кивнул, в рыбьих глазах его застыло мрачное выражение.

— Да. Хотя, возможно, и не «все время». Если в тот момент, когда вы положили кость на стойку, измененная волна догнала первую, на мгновение у вас образовалось два противоречащих друг другу воспоминания. Фрагмент начального воспоминания мог сохраниться, и вы сидели здесь после события «L», вспоминая о «F», вместо «L». У французов для этого существует выражение… — Он щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить.

— Merde? — с невинным видом предложил док.

— Deja vu? — спросила Мора. Фицхью покачал головой:

— Нет. Deja vu — это когда вторая волна не влияет на вашу жизнь и вместо остатков воспоминания вы в какое-то мгновение вспоминаете, что видели одну и ту же вещь дважды. — Он оглядел каждого из нас, и мне показалось, что в глазах его мелькнуло неизмеримое одиночество. — Вот почему эти призрачные воспоминания всегда касаются мелочей. — Пожав плечами, он уставился в угол. — А может, это просто игра воображения. Кто знает?

Сэм взял полупустую кружку Фицхью и покачал ее. Пристально взглянул на физика.

— Но не всегда? — произнес он с вопросительной интонацией.

Фицхью покачал головой и указал на кружку:

— Еще, пожалуйста.

— Возможно, — сказал Сэм, — вам лучше помогут излияния, чем вливания.

— Что это значит? — спросил Дэнни.

— Тише, — ответил док.

Кто-то поставил на музыкальном автомате «The Reconciliation Reel»[6], и Фицхью заморгал, когда дикий визг свистков и скрипок наполнил зал. Несколько старожилов закричали: «Хей!» — и начали хлопать.

— Вы подумаете, что я дурак, что я запутался. Сэм пожал плечами:

— Ну и что, если даже и подумаем?

— Конечно, ничего, — вмешался док Муни, — мы все здесь считаем Дэнни запутавшимся дураком, но это не мешает мне время от времени ставить ему пиво.

Дэнни, который мог соображать довольно быстро, когда речь шла о его выгоде, просигналил мне кружкой и сказал:

— Ты его слышал.

Да, не часто доку случается попасть в собственные сети, но у него хватило такта отнестись к этому с юмором. Пока я наполнял кружку Дэнни, Фицхью разглядывал что-то в своей душе.

— Видите ли, — в конце концов начал Фицхью, — мозг сохраняет воспоминания в виде голограмм и ассоциаций. Поскольку воспоминание представляет собой голограмму, человек может восстановить целое по сохранившемуся фрагменту, а поскольку они хранятся в ассоциативном порядке, одно восстановленное воспоминание может привести к другим. Эти обрывки переписанных воспоминаний встроены в наш мозг, словно гены ДНК, нанизанные на цепочку; возможно, это и объясняет рассказы о «прошлой жизни», синдром ложной памяти, необъяснимое отвращение к чему-либо, или изменения личности… или… — Он снова смолк и задрожал. — О боже, что я наделал?

— Что-то, — предположил О'Догерти, — о чем необходимо рассказать кому-то.

— Таким, как вы? Сэм не обиделся.

— Таким, как мы, — согласился он, — или таким, как отец Макдевитт.

Фицхью склонил голову. В глазах его были страх, и печаль, и отчаяние. Я попытался предположить, что за странное признание он собирается нам сделать, ведь мы не можем ни наказать его, ни простить. Мора положила руку ему на локоть и подбодрила:

— Продолжайте.

Картрайт пробормотал что-то поощрительное, а у Дэнни, слава богу, хватило мозгов помолчать.

Наконец Фицхью судорожно втянул в себя воздух и выпустил его через сжатые губы.

— Человек не отвечает за то, чего никогда не происходило, не так ли?

Сэм пожал плечами:

— В любом случае ответственность — редкая вещь, это как незаконный ребенок, от нее можно отказаться.

— Все началось со сна, — произнес Фицхью.

— Такие вещи часто начинаются во сне. И заканчиваются так же.

— Я не женат, — начал Фицхью. — И никогда не был. Время от времени у меня были женщины, и мы вполне неплохо ладили, но ни с одной я не создал семьи. Жениться всегда было слишком рано, пока не стало слишком поздно.

— Никогда не поздно, — заметил О'Догерти, — если попадается та самая женщина.

Фицхью слабо улыбнулся:

— В этом-то и вся проблема, видите ли. Возможно, когда-то мне и встречалась та самая женщина, но… — На лице его снова появилось меланхолическое выражение, и он сделал медленный, протяжный вдох. — Я живу один в доме через квартал отсюда, недалеко от Тринадцатой улицы. Он великоват для меня, и соседство там не самое лучшее, но цена была подходящей, и мне нравится слоняться по комнатам. Там есть гостиная, столовая и кухня, еще две спальни, в одной из них я устроил кабинет. Лестница из кухни ведет в незаконченный, неотделанный подвал.

С недавних пор мне снится один и тот же сон. Он всегда начинается одинаково. Я иду по своей кухне к черной лестнице и спускаюсь вниз, но попадаю не в свой подвал, а в совершенно другой дом. Прохожу по его пустым спальням, через кухню с раковиной, заваленной грязной посудой, с плитой, покрытой жирным налетом, и наконец оказываюсь в гостиной, обставленной удобной, но вышедшей из моды мебелью. В двух стенах проделаны окна, в углу — парадная дверь. Во всем доме пахнет пылью, чувствуется дух запустения, как будто я был знаком с этим местом, но давно покинул его, и часто, просыпаясь, я обнаруживаю, что плачу без причины.

— Это все ваше подсознание, — сказал док, — оно играет шутки с этим недостроенным подвалом.

Фицхью слегка мотнул головой:

— Я тоже сначала так подумал. Только… Ну, первые несколько снов на этом заканчивались. Просто безмолвная прогулка по пустому дому и чувство потери, словно эти заброшенные комнаты всегда были моими, но я забыл о них. Один раз, прежде чем проснуться, я подошел к входной двери и выглянул на улицу. Обычный квартал, но я никогда не видел этого места. Дом стоял на угловом участке, на пологом склоне. Движение небольшое. Если бы меня спросили, где это, я сказал бы, что это жилой район в небольшом городке, но вдали от главных артерий. Я много путешествую, езжу на конференции и тому подобное, но я никогда не видел этого города.

Он заглянул в свою кружку и принялся рассматривать эль, а мы ждали.

— В этом сне было нечто особенное. Он скорее был похож на воспоминание, чем на сон. Может, дело было в мойке с грязной посудой, а может, в старомодной мебели в гостиной. — Очередная странная улыбка. — Если это мир снов, то почему такой скучный и обыденный?

Я отошел от группы на срочный вызов с противоположной стороны бара; там кончилось пиво, и несколько студентов оказались под угрозой неминуемой дегидратации. Когда я вернулся к собеседникам, Фицхью отвечал на какой-то вопрос дока Муни:

— …так что чем больше я размышлял о нем и поражался ему, тем более реальным он для меня становился. Я вспоминал вещи, которых не было в самом сне. Мне казалось, что в раковине должны быть отдельные краны для горячей и холодной воды. И что наверху есть кабинет, комната для шитья и еще одна спальня. Так что видите, детали имели характервоспоминания. Как я могу помнить эти вещи, если они нереальны?

Док покосился на него неприязненно, как он это обычно делает. Мне кажется, он по-прежнему подозревал, что над ним хотят изощренно подшутить.

— Воображение может создавать такие же детальные картины, как и в воспоминаниях. В вашем сне есть пустые места, и вы сами начинаете заполнять их.

Фицхью кивнул:

— Именно такой ответ я и хочу получить. Если бы я только мог принять его.

— А что было дальше? — поторопил его Сэм. — Должно случиться нечто большее, чем то, о чем вы рассказали, чтобы вы впали в такую меланхолию.

Физик сделал глубокий вдох:

— Однажды вечером, когда я читал дома, я остро ощутил тишину. Я люблю одиночество и покой, но на какое-то мгновение мне показалось, что эта тишина неправильная, и я удивился: что он замышляет?

— Кто? — переспросил Дэнни. — Что это за он, который что-то замышляет?

Фицхью покачал головой:

— Тогда я этого не знал. Но, задав себе этот вопрос, я посмотрел на потолок, хотя там ничего нет, кроме небольшого чердака и кладовки. А затем я услышал женский голос.

— Женский, неужто? — спросил Сэм. — И что он говорил?

— Не знаю. Я не мог разобрать слова, только тон. Я знал, что женщина обращается ко мне, и, сам не понимаю почему, на душе у меня стало грустно и сердце заныло. Я никак не мог объяснить этого. Словно я жаждал услышать этот голос и одновременно боялся его. Понимаете, — продолжал он, — ассоциативные воспоминания означают, что одно возникшее воспоминание ведет к другим; и, после того как обнаружился фрагмент одной голограммы, у меня в памяти начали всплывать другие осколки. Мне стоило только закрыть глаза — и я оказывался в призрачном доме. С каждым разом он становился все реальнее и во мне росло убеждение, что когда-то я жил в нем, и жил не один. Голоса — их было два — становились отчетливее. Они часто звучали сердито, но не всегда. Однажды — неудобно даже говорить об этом — я услышал приглашение заняться любовью. А потом, в один прекрасный день, я увидел ее.

Он поднес кружку к губам, но пить не стал, а взглянул на темную зеркальную поверхность.

— Я расхаживал по гостиной, зачищал оконные рамы, перед тем как покрасить. Это было одно из тех механических занятий, которые позволяют отдаться своим мыслям. Так что я погрузился в себя, пока мне не стало казаться, что я нахожусь в кухне своего «второго дома», вытираю полотенцем посуду. Рядом со мной стояла высокая женщина с волосами песочного цвета и мыла тарелки в раковине. В ней было что-то мучительно знакомое, как в человеке, которого видел один раз в жизни. Возможно, я встречал ее на какой-то вечеринке в колледже, но не собрался с духом подойти и представиться — а может быть, и собрался. Я знал, что она злилась, потому что она швыряла мне тарелки молча, так агрессивно, как иногда это получается у женщин. У нее был изможденный вид женщины, которая когда-то была очень красива, но для которой красота со временем превратилась в нечто обыденное. Никакого макияжа. Волосы подстрижены коротко, наиболее «практично». Возможно, она винила в этом меня. Позднее я вспомнил ядовитые замечания. Она могла стать тем-то, могла выйти замуж за такого-то. Не знаю, почему она продолжала вставлять эти шпильки в наш разговор… — Он уныло улыбнулся. — Но в этот первый раз она повернулась ко мне и очень отчетливо произнесла: «Ты ни к чему не стремишься». Я был так поражен, что мгновенно очнулся от грез и снова оказался в своей собственной гостиной. — Он поморщился, поводил пальцем по запотевшей стенке кружки. — Один.

— Это вполне естественно, — сказал док Муни. — Если человек живет один, ему становится тоскливо и он воображает себе семейную жизнь, которой у него никогда не было.

Фицхью невесело рассмеялся:

— Тогда зачем воображать себе такую несчастливую жизнь?

— Потому что вы хотите убедить себя, что сделали правильный выбор.

— Значит, вы психиатр, а не патологоанатом?

Это было произнесено саркастическим тоном, и док сильно покраснел. Фицхью погрузился в глубокое раздумье и вперил взгляд в противоположную стену. Остальные, предполагая, что история подошла к невнятному концу, разошлись по своим делам: О'Догерти и я принялись наполнять стаканы, а остальные — опустошать их, и такое разделение труда привело к прекрасным результатам. Раз или два я оборачивался к Фицхью и, заметив его рассеянный взгляд, предположил, что сейчас он рассматривает какой-то воображаемый пейзаж. В уголках его глаз выступили слезы. Когда он поднял свою кружку и сделал мне знак, я переглянулся с Сэмом, и тот просигналил мне, чтобы я теперь наливал Фицхью безалкогольного пива. Думаю, что бедняга этого даже не заметил.

— У меня был сын, — сообщил он мне, когда я подавал ему новую кружку.

Никто не ответил: Док по причине уязвленной гордости, Дэнни потому, что я решительно мотнул головой в его сторону.

— Сын, правда? — ответил Сэм. — Да, конечно, это утешение для человека.

Фицхью скривился:

— Ленни был кем угодно, только не утешением. Мрачный, скрытный. Редко появлялся дома, даже к обеду. Лиза и в этом меня обвиняла.

— Значит, он был подростком.

Фицхью вздрогнул, и губы его изогнулись в страдальческой улыбке.

— Да, он был подростком. Это нормальное поведение для его возраста? Ради других родителей я надеюсь, что нет. Я помню вспышки раздражения, а раз или два я даже слышал эхо грязных слов, которые он произносил. Еще я помню полицейского, он стоял у входной двери, держа Ленни за локоть, и читал мне нотацию. — Он вздохнул. — Иногда мне хотелось, чтобы мы никогда не встречались, Лиза и я, или чтобы я женился на ком-нибудь другом и у меня были другие дети, чтобы, э-э… чтобы все вышло лучше, чем на самом деле.

— Тогда вам повезло, — заметил я, — что какой-то пузырек в пене уничтожил все это.

Фицхью был человеком немаленьким, не слишком мускулистым, но и не хрупким. Но он бросил на меня отчаянный взгляд, положил голову на руки и зарыдал. Мы с О'Догерти переглянулись, а Уилсон Картрайт сказал:

— Я знаю, где он живет. Я отвезу его домой.

Фицхью поднял голову:

— Иногда я вспоминаю другие вещи. Как мы с Лизой совещались за кухонным столом, планировали будущее, полные надежд. Маленького мальчика, который со смехом показывал мне лошадку, слепленную из глины. Поход в Аппалачи. Пожатия рук в кинотеатре. Мимолетные мгновения незатейливого счастья. Вся радость утекла куда-то, но когда-то… Когда-то радость была.

Грустная история — но кто из нас не знает друга или семьи, оказавшихся в подобной ситуации? Да, вино в чаше может превратиться в уксус. И все же кто может забыть, каким сладким оно было когда-то?

Сэм кивнул, вытирая стеклянный бокал:

— Теперь вы готовы рассказать нам?

Фицхью заворчал, словно его ударили. Он порыскал глазами по нашей маленькой группе и нашел меня.

— Это был не случайный пузырь, — ответил он, печально качая головой.

Я вздрогнул:

— Тогда как же…

— Я не знаю, какими исследованиями занималось мое «я» из снов. Я вспомнил достаточно мучительных отрывков, чтобы понять, что эти исследования лежали не в той области, что моя теперешняя работа. Но я помню один особенно яркий сон. Я сконструировал проектор хрононов.

Док Муни фыркнул, но Сэм только кивнул, словно он ожидал этих слов. Мора Лафферти наморщила лоб и спросила:

— Что такое «проектор хрононов»?

В голосе физика послышалось разочарование:

— Я не уверен. Некое устройство для возбуждения квантов времени, как мне кажется. В прошлом, разумеется. Впереди головной волны нет ничего — только пустота. Возможно, я хотел использовать его для того, чтобы предупреждать о торнадо и всяких катастрофах. Не знаю. Проектор был только прототипом, он мог испускать один хронон в некое место. Достаточно для того, чтобы создать рябь на поверхности пруда; недостаточно, чтобы закодировать сообщение. — Он опрокинул кружку, осушил ее и с силой стукнул о стойку. — Назовите его «кием», если хотите. Нечто, позволяющее посылать бильярдный шар в группу вчерашних хрононов, которые разлетятся наугад, рикошетом причин и следствий.

Вчера у меня не было занятий в университете, и я остался дома красить столовую. Я размышлял о переменчивом времени; моя рука была поднята. — Он поднял правую руку на уровень лица. — Должно быть, течение моих мыслей и моя поза каким-то образом согласовывались между собой, потому что в это мгновение я оказался стоящим в лаборатории перед неким огромным устройством и моя рука поворачивала переключатель, и я помню… Мы с Лизой поссорились из-за Ленни, и я помню… Я помню мысль о том, что если бы я послал хронон в тот момент времени, когда мы встретились с Лизой — в это время и место, — то смог бы создать возмущение в Море Дирака[7], смещение вероятностей, и… Всего этого никогда не было бы. Ничего. Ни душевной боли, ни брюзжания, ни мрачной злобы… — Он смолк.

Сэм подбодрил его:

— И…

— И я проснулся в чужом доме, в тишине, совсем один. — Он смотрел куда-то вдаль, и я не знаю, что он там видел.

Сэм положил руку ему на локоть:

— Тсс. Что бы ни принадлежало тебе, ты потерял это задолго до того, как повернул выключатель.

Фицхью схватил О'Догерти за руку и крепко стиснул ее:

— Но разве вы не понимаете? Я заодно потерял всякую надежду. Воспоминания о счастье, которое было до того; о пятилетнем мальчике с сияющими глазами, улыбка которого освещала комнату. Возможность того, что мы с Лизой могли бы справиться с этим. — Они с О'Догерти обменялись долгим взглядом. — Я обязан был предоставить ей эту возможность, верно? Я обязан был попытаться решить наши проблемы, а не избавляться от них, словно ничего этого никогда не было.

— Разумеется, — подтвердил Сэм, — в плохом всегда есть доля хорошего, и если ты избавляешься от первого, то теряешь и второе.

— У меня осталась только одна надежда, — сказал Фицхью.