Омская зима

МОСКВА

КРЕМЛЬ

В столице город есть особый — Стеной высокой обнесен, Царь-пушкою боеспособен, Царь-колоколом освящен. Его веками обнимала Неглинка и Москва-река, Его с годами обновляла Простого зодчего рука. Здесь угощали караваем, Катили бочки на крыльцо, И вот взлетал кирпич, играя, Как будто красное словцо! Иван Великого строенье Росло под сенью трех крестов — Многоступенчатое рвенье Летящих в небо куполов… Полуприкрыв глаза-бойницы, Ажурных башен круг плывет, Как будто красные девицы Ведут на горке хоровод. На этот праздник разудалый, В свой неминуемый черед, Сюда пришел совсем недавно Его величество — народ! Народ — рубака и рубаха — Как царь вершит свои дела. Теперь и шапка Мономаха Царю мала, нетяжела. Народ разбуженный проснулся И встал во весь российский рост! И Кремль еще тогда коснулся Пока что рукотворных звезд… О город — гордое строенье, Гляди из-под седых бровей На молодое устремленье Летящих в космос кораблей! Где в алом флаге солнца блики, Где ели всех других милей, Многоступенчатый, великий Уходит в вечность Мавзолей.

ПЛАМЕННЫЙ АСФАЛЬТ

Ты замечал, наверно, это: Асфальт здесь пламенно-                                        пунцов… Впитал асфальт у Моссовета Кровь          революции бойцов! Балкончик, занесенный снегом… Он так же в город выступал, Когда перед двадцатым веком С него наш Ленин выступал. Все споры, правнуки, оставьте, Вглядитесь с радостью немой: Видны на пурпурном асфальте Следы Истории самой! Твои страницы я листаю, Когда иду тобой, Москва, — Как бы у знамени ступаю И клятвенно шепчу слова…

* * *

А вы совсем, как люди, реки: Пойми любую, обособь… Со мной останется навеки Разливная, густая Обь! Широко дышит — грудью всею — С былинным Иртышом своим. А к ней, посланцем Енисея, Бредет задумчивый Чулым… Там нрав крутой,                          тайга — другая, Нелегкий путь на много дней: Камчой-волной скалу стегая, Прет к океану Енисей! Дика, строга соседка — Лена, Что в первозданной красоте Несется — в камне по колена, По щиколотку —                          в мерзлоте… И вдаль сурово, а не хмуро, По свету катится волна Седого батюшки-Амура: Где седина — там глубина. Как оглушительно и зримо Я ощущаю волн игру: То слушаю стихи Нарыма, Но слышу песню-Ангару… Поэт,         характером, судьбою Похож ты тоже на реку, И катишь в море ты людское Свою волну — свою строку!..

ВОСПОМИНАНИЕ О ДОЖДЕ

Сначала — Листьев шум и дрожь, Затем — и капли по фанере… Заговорил пространный дождь В повествовательной манере. Он чист и вертикален был, Как будто новенький                                 штакетник, И всем доказывал свой пыл: «Глядите —                   я не из последних!». Он сеял капли, как зерно, Дышал пронзительным озоном, И вытирал он мне окно Под ветром наклоненным                                        кленом… Он на прохладу уповал И ветер звал на поединок! Я, выйдя на крыльцо, нарвал Букет свисающих дождинок. Они на письменном столе Три дня стояли в тонкой вазе: Вода — в воде,                        стекло — в стекле, Как слово —                     к слову, Фраза —              к фразе… И больше я уже нигде Не видел лучшего букета, Чем серебрящееся это Воспоминанье О дожде!

Алексей Смольников

МОСКВА

ПРОЩАНИЕ

18 октября 1923 года после полудня тяжелобольной В. И. Ленин неожиданно засобирался, настоял, чтобы его повезли из Горок в Москву. Это была его последняя поездка в город.

Еще почти лишенный речи, Шагать умеющий едва, С какою думой в этот вечер Он так спешил к тебе, Москва? Из немоты ли тихих Горок Хотел он вырваться на миг? А может, был ты нужен, город, Ему, как путнику родник? Как раненому капля влаги, Когда сжигает кровь огнем? А может быть, он эти флаги Хотел увидеть над Кремлем? Как знать! Но он с трудом поднялся К квартирке маленькой своей. Но он как будто бы прощался, Все оглядел, все тронул в ней. Потом он в зале Совнаркома Стоял, включив электросвет. Потом прошел путем знакомым В пустой рабочий кабинет. Окинул взглядом стол и карту, Что распахнулась в полстены, — Она была как перед стартом, Страна, пришедшая с войны. Лишь год, как сбита воедино, В Союз Республик трудовой, Она летела в мир лавиной, Всех увлекая за собой. Полуголодна и разута От Шуши до Москвы самой, И нет угля, и нет мазута Перед шестой ее зимой… А за окошком гасло лето. Редел за башней дальний дым. И жилкой на виске планеты Синела Волга перед ним. И он рукой коснулся Волги, Как бы нащупал пульс реки, И от Симбирска долго-долго Не отрывал своей руки…

* * *

Мы уходим на фронт, и у нас не поверка — примерка: Нам ботинки дают, нам обмотки дают, вещмешки, И шинели на нас необмятые, как этажерки, И еще гимнастерки — на две шеи воротники. Рядом госпиталь был, привезли их, наверно, со склада — С них отстирана кровь и застрочены дыры на них. И ворчит старшина: измельчали вы, что ли, ребята? Или там матерьяла излишки у этих портних? Мы уходим на фронт. Мы уже не курсанты — пехота. Смотрит вслед нам казарма в последний, наверное, раз. И какая-то женщина крестится часто в воротах: — Да куда ж вас, сынки? — Все туда же — «на практику» нас. Стонет гулкий булыжник, сирень над забором клубится, Маневровый на станции тонко рассыпал гудок, И мальчишки, мальчишки за нами бегут вереницей, Лишь коленки мелькают да облаком пыль из-под ног. Мы идем и поем, и глядит инвалид с тротуара — Костыли подобрал и глотает махорочный дым, И какие-то бабы нам семечки тащат задаром, Будто мы им родня, будто все мы знакомые им. И мальчишки, мальчишки — все реже и реже их стая, — Поспевая за нами, пылят, и пылят, и пылят… Мы уходим на фронт. Мы идем и поем, не смолкая. Мы поем, не смолкая, девятую песню подряд!..

* * *

Как молоды мы все на этом снимке! И веселы: Берлин у наших ног. Стоим впритирку И сидим в обнимку, А кто-то просто на земле прилег. И звезды наши светятся, и лычки, И ордена — хоть ставь нас всех под стяг. Вот только фон какой-то необычный — Сирень. А взяли только что рейхстаг. Тут нам смекнуть бы: вот мол мы какие, Мол мы на «ты» с историей самой. А мы-то улыбаемся: живые! Рейхстаг, он что? Нам фото бы домой… Но я за то друзей не упрекаю (Историки подправят нас потом) — История, она и впрямь такая, Пока скрижали пишутся штыком.

ПИСЬМО

Не спрашивай, где был я целый век, Какой храним счастливою звездою. Ты верь мне, дорогой мой человек, Ты верь и жди — я был всегда с тобою. За тридевять ли где-нибудь земель, Куда не пишут, где немеют вести, — Не спрашивай: там дождь или метель? Не все ль равно! Я был с тобою вместе. Я был гораздо ближе. На крыльцо Всю ночь спешил к тебе, чтоб на рассвете Увидеть, как ты спишь, как сонный ветер, Едва дыша, в твое глядит лицо. Я только не посмел тебя будить. В тот миг мне нужно было лишь услышать, Что ты — моя, Что грудь спокойно дышит, Что — черт возьми! — не зря мне здесь служить. Сквозь этот на ночных экранах всплеск Твои глаза я видел в синей дымке… Мы видим все, солдаты-невидимки, — И этот дальний плес, и ближний лес, И тот, на луговине рыжий стог, И в низкой пойме тропку росяную — Для каждого свою и всем родную, — И тот, из заводской трубы дымок… О страшная бессонница солдат! Когда б ты знала, что́ им стоит это — На цели разделенная планета, Где, лишь промедли, взрывы загремят! Уже я дома не был целый век. Да я ль один! Ты — не зови. Ты — смеешь. Спасибо, что ты есть, Что ждать умеешь. Спасибо, дорогой мой человек!

ЛОСИХА

Когда он наконец поднялся И мордой в вымя ткнуться смог, Еще струился и срывался Дымок с его дрожащих ног. Еще вразброс его копытца Беззвучно падали за ней, А надо было торопиться Туда, где ельник был темней. Туда, где отлежаться можно Хотя б до первого луча. И уши шарили тревожно, И сердце падало, стуча. Она вела его по звездам, Сквозь дрожь дремотную осин, И набивался с ветром в ноздри То запах дыма, то бензин. И, шумно втягивая воздух, Тянула морду вверх она, Но с реактивным гулом звезды Вдруг осыпала тишина. Гудела где-то электричка, Надсадно ныл грузовичок, И на рассвете без привычки Вконец ослаб ее бычок. И в час, когда поднялся выше Туман в проснувшемся бору. Вдруг оказалось: рядом крыши, Высоковольтка на ветру! Она лизала терпеливо Его дрожащие бока, И бледный луч неторопливо Теплил с востока облака.

Нинель Созинова

НОВОСИБИРСК

КОСТРЫ

Ты помнишь, я жарко любила костры! Сейчас рассказать я сумею едва ли, Чем были костры для меня — до поры, чем были они и какие миры несли и собою олицетворяли. Да разве я знала, что время творит, пока безоглядно живу и ликую! Что выветрит силы, костры усмирит, но долгую память внедрит, да такую, что нежно и туго душой затоскую. Неверно толкуют, что грешной душе не терпится выплыть из душного тела на грани последней, где телу уже до вечной души не останется дела. Напротив! Заметь: зачастую они в разладе задолго до смертного ложа, — зачем-то душа остается моложе, — оно же сравняет их и породнит. …Но тужит душа. По весне — и вдвойне: с покоем не может, не хочет смириться, и знать не желает, как дышится мне, и как там худеет сердечная мышца. А в памяти бьются костры… Не для них ли я молодость жгла на дорожных ветрах, глотала, не морщась, бивачное лихо я в тундре, в степи и в тайге и в горах… Ты в памяти многое просто зарыл, порою с тобой мне от этого скверно; но то, что я жарко любила костры, ты все-таки помнишь, ты помнишь, наверно. И если случится: меня одарить захочешь — хотя бы ненадолго — счастьем, свези меня в край разливанной зари на берег высокий, и дров собери да вылови рыбку нехитрою снастью. А к ночи нодью я сама запалю и сяду молчать у огня до рассвета… И может быть, снова тебя полюблю. Хотя понимаю — к чему тебе это?..

КРАСОТА

От Стрежевого и до Мегиона над правым плоским берегом Оби пылает высоко, раскрепощенно огонь, подъятый из земных глубин. Гигантские горят дневные свечи, кренясь под опахалами ветров, и в дымный шлейф окутывая плечи доверчивых кудлатых облаков. Дневные свечи, возгордясь, не горбясь, бросают блеклый свет по сторонам, лишь в сумерках взовьются, уподобясь зловещим и неведомым цветам. А по ночам встают сквозные зори, таинственности пагубной полны, и небеса колышутся, как море, огнем все тех же свеч опалены. Таинственностью веет от нависшей распахнутости вздыбленной волны, как бы за той багряно-бурой нишей ни солнца, ни звезды и ни луны. И вздрагивая, ежится беспечность. Ты, любопытство, пыл поограничь! Перед тобой дорога в бесконечность, — в ту самую, которой не постичь. Красиво это: и свеча дневная, вечерние бесплодные цветы, ночные зори… Только кто не знает, чем дышут эти всплески красоты. Чем дышут, а вернее, — чего стоят! Нет, вовсе не веду я счет рублям: вернутся миллионы. И с лихвою. Я говорю о людях, о героях, что шли по этим гиблым берегам. Их тысячи, посланников народа, — от первых изыскательских костров до этих первоклассных городов, до знаменитого газопровода. И кто-то жизнью заплатил своей за освоенье Севера Обского… Как будто бы во славу тех людей огни не гаснут вдоль Оби моей от Мегиона и до Стрежевого.

НА ПРОСТОРЕ

Давно я не видела их на просторе — закатов таких и восходов таких… Конечно, река — не бескрайнее море, и все же на воле здесь ветры и зори, и все ж горизонты и здесь далеки. И все же сегодня, на мостике стоя, мечтая на рубочном белом крыле, припомнила давнее — очень простое — врожденное счастье доверья земле. И вдохом и выдохом, сердцебиеньем припомнила, нет, — ощутила, скорей, беспечную радость от прикосновенья к вольготному ветру раздольных степей. Услышала, как за босою ногою трава, распрямляясь, притворно грустит, как мудрая птаха лукавит со мною, стремясь от гнезда, от птенцов — увести. Но все — для меня: и соцветья, и завязь, и лишь не сомни-не сломи наперед… Светило! — и то, от земли отрываясь, сквозь раннее марево ввысь продираясь, со мною «играет» да мне и поет. Как будто бы спала усталости тога, и раскрепостившись, ликует душа… …На траверзе — «пестрый»: встречаются строго с Обскою волною волна Иртыша.

ОСЕННИЙ ПОЛДЕНЬ

Очень белый, холодный и рыхло-зернистый первый снег — на живой, на зеленой траве! Ветер в соснах медовых высокий и чистый. Ветерок и в беспечной моей голове, в этот полдень осенний не обремененной ни заботой какою, ни даже мечтой, безмятежно и даже чуть-чуть отстраненно я слежу за волнующейся высотой. Там в смятенье тревожном упругие кроны на недвижно-надежных опорах стволов, словно силятся смять и отринуть корону издырявленных, низких, как дым, облаков. Словно хилые долгие их волоконца сильным соснам вольготно дышать не дают. И они, домогаясь простора и солнца, обреченные серые пряди метут. А быть может, совсем не метут, а стирают муть и серость с пронзительной голубизны, будто этой работой своей отворяют окна в мир, беспредельной и впрямь глубизны. …И раскинулась высь, голубая до звона, до случайной счастливой слезы на скуле. Свет небес голубых, тень от хвои зеленой, от медовых стволов, от берез просветленных — на любимой спокойной осенней земле.

Алла Тер-Акопян

МОСКВА

ТРЕВОГА

Угроза взрыва.                        Мир — военнопленный. На сердце мира                         столько шрамов, ран… Земля — цветок в живом саду вселенной, и в чашечке — росинкой океан. Так неужели закипит росинка и ядерный буран сорвет цветок, Земля погибнет в пекле поединка, не завершит очередной виток? И даже нет, не зарастет крестами, а зарастет вселенской тишиной. И сосен летний благовест не станет звенеть над неподвижностью земной. А будет Время стлаться отвлеченно над черными руинами, как дым. И черный космос, древний ворон черный, склюет все то, что было молодым… Нет, не такие раньше были войны: ничто не встанет из-под сон-травы… К чьим шеям приспособлены спокойно боеголовки вместо головы?

* * *

Я грустна оттого, что начало имеет конец, есть закат у восхода в истории суток подробный. Человек — совершенство, Природы законный венец — ей, Природе, однажды венок уготовит надгробный. Шар земной — патронташ. Ну а каждый патрон боевой в патронташе земном наделен водородною силой. Я в тревоге, мой милый: мне хочется видеть живой нашу Землю не братской могилой! А любовь исполином бетонным не встанет, мой друг. Есть приливы-отливы у нежности нашей подвижной. Я грустна оттого, что в кольцо наших сомкнутых рук может свет не пролиться всевышний. Даже долгая вечность не в силах мгновенья продлить. Исчезает оно — так спасибо его своеволью. Я грустна оттого, что не может поэзия боль утолить: ведь она же сама обнаженной является болью.

* * *

Ничто под звездами не вечно — цивилизация конечна… Ах, значит, некуда деваться и станет черным белый свет? Так лучше уж пороки в двадцать, чем добродетели в сто лет! Цивилизация конечна? Так, значит, можно жить беспечно! Лови нарядный рой мгновений сачком из легких наслаждений! Ура!        Равны дурак и гений! Подлец и рыцарь,                            мот и вор, прагматик, практик, фантазер равны перед концом дыханья. Ура!        Да здравствует порханье!.. Но испокон своей души жил человек не для мгновенья — для вечности и вдохновенья, для истины, а не для лжи, для созиданья — не для краха, для чуда знанья — не для страха. Он восставал не раз из праха, и в нем кипели мятежи. И помнил он земной завет: жить так, как будто смерти нет.

СЕМЬЯ

Чета жирафов — шеи в облаках — дитя ласкает в душном зоопарке — оранжевое солнышко. Помарки происхожденья на его боках. А ноги на копытцах-каблуках разъехались, образовав две арки. Чета жирафов — нежность во плоти — срывает листья и спешит найти ребяческие губы жирафенка. А он нет-нет да и захнычет звонко и смотрит, как ровесница-девчонка зовет его к решетке подойти. Чета жирафов преданно глядит на теплое единственное чадо и рада: сын — пусть клетью — все же скрыт от всех опасностей. Прочна ограда. Семья молчит — а может, так и надо: язык любви древнее, чем санскрит.

* * *

Над летней степью ветры пролетали, трепали космы дикие земли, стремясь к полуслепой горизонтали, которая мерещилась вдали. Сшибались тучи громовыми лбами, натягивалась молнии струна. Земля, не огорожена столбами, носила дерзко имя Целина. Но под звучанье дикого напева кипучих трав —                          его ли перебить? — вдруг екнуло в земле —                                      наверно, слева, где только сердцу надлежало быть. Дыша ушедшими в нее веками, земля в людские вдумалась дела и, вздрогнув под горячими руками, горячую пшеницу зачала… …Все было целиной!                                 В пылу старанья свербя еще не тронутый висок, на первобытной целине сознанья пробился знанья робкий колосок. И пахнет космос пахотой нетленной, вобравшей нашу радость и печаль, когда по черной целине вселенной летит корабль в мерцающую даль.

Виктор Тимофеев

МУРМАНСК

БЕРЕГ МАРИИ

Словно громы заговорили, словно вспыхнули небеса…       На восток от обрывов Таймыра       называется:       Б е р е г  М а р и и       тундры плоская полоса. Двести лет хранится могила в устье знобкой реки Оленек. Ни пурга ее не разбила, ни вода ее не размыла, как бы ни был тот день далек. Спит в могиле штурман Василий. Спит в могиле его жена. Моряка — цинга подкосила. А Марию? Тоска? Бессилье? Скорбь веков. Молчок. Тишина. Через две недели скончалась вслед за Прончищевым она. Может, что шептала, печалясь? Может, что-то в бреду кричала? Скорбь веков. Молчок. Тишина. Оленек — безмолвное устье. Или мерзнут слова на лету? Хоронил их Семен Челюскин. Что сказал он друзьям в напутствие, опуская их в мерзлоту? Время смыло слова, детали, стерло спутников имена. Но могилу не затоптали. Но Марию — не забывали. Всех забвений сильней она! День полярный оглушит светом. Ночь полярная — сном снегов. В чем же слава могилы этой? Может, правда:                        любовь — бессмертие! — если есть такая любовь. Море радости — жизнь земная. Волны лет… Судьба — ветерком… — Где ваш Берег Марии? — Не знаю… — Поглядите: он? —                                 проплывает притуманенным островком. Тлеют медленно дни сырые. Маясь счастьем — чтоб на века! — все мы что-то в себе не открыли. Оглянитесь:                    Берег Марии полосой летит в облаках.

СНИМОК НА ПАМЯТЬ

Ветерком натерты щеки, будто красным кирпичом. Ну, давай, приятель, щелкни! Вспомнить будет хоть о чем. Мы, летавшие беспечно по земле и над землей, вдруг сейчас замрем навечно — как святые, брат ты мой! Я вам с фотки помахаю мятой лапищей своей и прожженным малахаем из дворняжьих соболей. Будет видно там, на фотке, наш таежный антураж. Жаль, что замершие глотки спрячут хрип и юмор наш. Все слова умрут за кадром, лишь в раскрытые глаза наши душеньки зеркально напряженьем засквозят. В мерзлом вахтовом поселке мы кипели сорок дней. А теперь настали сроки остывать — с раскруткой всей! Мы остынем… Так раскрутим все неделечки подряд, что как стружки наши судьбы вновь на трассу полетят. Нам ли трассы напужаться! Там для нас — и соль, и хлеб. Там нам выпало сражаться за любовь к большой земле. Я-то…           вспять не обещаюсь. Безо всяких клятв и фраз я сейчас с тайгой прощаюсь — юбилей! — в двадцатый раз! Вот и сяду я на фотке в самом центре галдежа, скобкой губ сжимаю глотку, чтоб не вырвалась душа!

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА

В геологическом отчете пред описаньем рудных тел, как я, вы, может быть, прочтете всего лишь в десять строк раздел. В нем все понятно, хоть впервые я, например, читал отчет. Раздел тот назван:                              «Ключевые                              слова». Воспользуйтесь ключом! Вот: россыпь, золото, запасы, шурфы, разведочная сеть, буренье, поймы рек, террасы… В строфу почти вместились все! Специалист изучит дальше, а мы — в народ. Ну да, в народ, в поселок, на болоте вставший, — он золотой запас кует. Он встал над бывшим гиблым местом, средь маеты и мерзлоты, и ключевым словам не тесно: одно словцо — на три версты. В его словах все нужды сжаты. Гараж. Столовка. Баня. Клуб. Тягач. Бульдозер. Экскаватор. Картошка… («Мало! Больше — круп»). Аэродром. («Закрыт неделю!») Туман. («Дыра вверху опять!») Карьер. («По вскрышам — срыв в апреле, растает — и  п е с к и                                  не взять!») П е с к и!.. Комки промерзшей грязи. Не Золотой — под Ялтой! — пляж. Но слово «пласт» —                                звучит как «праздник», а «пляж» — похоже на «муляж». Я к ключевым словам печатью еще добавить должен вам слова, что пусть звучат не часто, но часто думаются там. Страна. Любовь. Планета. Дети. Среди колючей мерзлоты слова прекраснейшие эти вытаивают как цветы. Не отводя глаза от правды — ведь тоже ею дорожу, — я для души, не для парада словами к людям выхожу. И пусть иной пожмет плечами. Но там — клянусь! — на той меже слова «сезонник» и «бичарня» почти что вымерли уже!

ЧАРОИТ

Чароит, фиолетовый камень… Как чернильные письмена, зачарованные прыжками эвенкийского колдуна. Что мне нужно от них, пришельцу? Откровение тайн тайги или сказ о битвах, под шелест белых юбок — ведьмы-пурги? Или песнь про чары красавиц: губы — алы, щеки — смуглы, а глаза, огоньком кусаясь, смотрят, сотканные из мглы. Чароит, фиолетовый камень… Тускло светятся письмена, непонятными мне значками очаровывая меня. Я пришелец, я осторожен. Но тянусь, как к огню, к нему. Задымится на пальцах кожа, — а за что про что — не пойму.

Олег Цакунов

ЛЕНИНГРАД

ОЧИЩЕНИЕ

Был день раскален. Не дышалось — какое там пелось! И вот потемнело. Гроза? Потускнели глаза. И вдруг — пронеслось, заклубилось, Листва закипела, Захлопали окна, посыпались стекла, — Гроза! Загро-хо-хо-тало! Трещали небесные снасти. А молний разрывы! Как будто гиганта рука, За шпили задев, Тянет тучи И рвет их на части, И пачками грохает жесть Из прорехи мешка! И дождь был сначала Из редких, из скачущих линий. И вот он стеною, Стальной, напряженной, гудит. «Ах, батюшки!» — кто-то, А кто-то: «Да здравствует ливень!» А этот — под дождь, И, лицо запрокинув, стоит. То миг очищенья! Наивно? А я вот поверил, Смотря, как проносит Весь уличный мусор поток. Скорей распахните Угрюмые рамы и двери! Откройте страницы — Пусть смоет неискренность строк! И — настежь сердца!.. Вот и тихо. Светло. Обновленье: Глаза у людей посветлели-то как, Чудеса! Вон — радуги столб, Самых чистых цветов, А в сравненье — Все ж радужней взоры! А если — любимой глаза?.. Сирень наклоняет Набухшую влагою ветку. Предчувствием счастья Дымит лиловатая гроздь. И новое солнце Лучом, параллельным проспекту, Пронзает машины, Идущие к солнцу, — Насквозь!

МАЛЫШ

Военные зимние дали Я вижу в замедленном сне, Как будто сквозь пятна проталин В морозном разбитом окне. Проспектом идет одиноко С поземкой попутной малыш. Луны мутноватое око Глядит на него из-за крыш, А то — из-за каменной груды, Где хлопает дверь на весу. Встречаются черные люди, А белых — на санках везут… — Где мама твоя? — Заболела. — Уже не встает? — Не встает. — Куда ты?.. Дорогою белой Идет через годы, идет…

* * *

Замечено глазами всех детей, Чья жизнь была с войной минувшей слита, Что в самый голод нет у матерей Обычно никакого аппетита. И матери студеною порой, Заткнув в окошке одеялом ветер, В потемках непослушною иглой Свое тепло перешивали детям. И под огнем тяжелых батарей, На залп всем телом откликаясь живо, Как заслоняли матери детей В секунду, остановленную взрывом! Вот почему, когда сошла зима, Когда фронты на запад уходили, Вокруг вставали детские дома, Как памятники материнской силе.

НА ПИСКАРЕВСКОМ КЛАДБИЩЕ

На Пискаревском кладбище я не был. Боюсь его просторности, боюсь. Боюсь, что я слезами изольюсь Под тишиной, остановившей небо. Иду к нему всю жизнь, несу — всю грусть. На Пискаревском кладбище я не был. Все думаю уже в который раз — Прибавка хлеба мой продлила час Не потому, что больше стало хлеба, А потому, что меньше стало нас. На Пискаревском кладбище я не был. Почти что был, я должен там лежать, Когда б последним не делилась мать. Но что же я теперь такого сделал, Чтобы живым достойно здесь стоять?..

НОЧНОЕ ОКНО

Ночь давно. Дома в туманной дреме, Даже фонари погасли: «Спим». Лишь одно окно напротив в доме Ярко соревнуется с моим. Что мне до него! Неторопливо Я листаю книгу, лажу стих, Милых дел неспешностью счастливый После мельтешений всех дневных, Полной тишиной, полночной волей, Словно некой вечностью… Гляди: Там мелькают тени — танцы, что ли? Там семейный праздничек поди? Поздние чаи гоняют, или Все никак последней не испить? А наговорились, накурились, А нацеловались, может быть! Я случайно лоб к стеклу приближу И внизу, напротив у дверей, Под окном, машину я увижу — «Волгу». С красным крестиком на ней. Отодвинусь: «Вот тебе и пляски…» И все тени, тени за окном. Но теперь совсем другие краски В зяблом одиночестве ночном. Запахи лекарств волною жгучей Словно долетят издалека… А вернусь к работе — С вечной ручкой Странно заторопится рука…

КОЛЬЦО

Что мне гадать — Не верю в колдовство. А впрочем, есть гадание такое: В стакан с водой опустите кольцо, И в нем лицо возникнет дорогое. И я решил, коль золотого нет, Все годовые кольца переплавить В одно — из четырех десятков лет. Вся жизнь кольцо магическое — память. Добавил я к мерцанию свечей Огонь костров и отсветы блокады, Смешал с водою солнечный ручей И слезы у родительской ограды. И посреди полночной тишины, Волной смывая страсть и увлеченье, Из древней, из сердечной глубины Явилось мне прекрасное виденье. Чело — метельно-белые поля И волосы — волнистые, лесные, Глаза — озера, яхонты Кремля И кружева из дерева резные. Душа — простор и Палеха краса, И тройка — сколько их… И взлет чудесный! Аллея Керн и Тютчева Гроза, И Парус и кораблик мой небесный… Все, все — она. И лет моих кольцо Одну любовь показывает верно: Моей Отчизны милое лицо… Да будет и светло и вдохновенно!

Николай Черкасов

БАРНАУЛ

* * *

По Сибири, как прежде, гуляет пурга, и неделями дуют слепые метели. Почему же Сибирь нам всегда дорога, если даже метель и пурга надоели? В этот край ледяной, в эту лунную стынь профсоюз не вручает престижных путевок, но простим профсоюзу, по-свойски простим, безо всяких «хотя» и других недомолвок. Уж такая судьба у Сибири моей: быть на самом ветру, быть на самом морозе. Отчего же тогда столько спето о ней и немало рассказано в истинной прозе? Говорят, что на юге — я верю вполне — вдвое больше тепла и другого соблазна, только это тепло очень хочется мне сопоставить с душевным теплом сообразно. И тогда — я не знаю, что тут победит в этом слишком неравном турнире курьезном. Как и мы профсоюзу, пусть юг нам простит потому что за сорок морозы серьезны. Тут становится сахарно-ломким металл, и миграция вверх поднимается круто. Только кто мне признается, что представлял Без Сибири Россию хотя б на минуту?

* * *

Только я город уставши покину, выйду к покосным лугам напрямик — в памяти снова всплывает картина: лошадь, собака, телега, мужик. Снова встречают без тени печали старые вербы, укромный родник, где меня часто в жару привечали лошадь, собака, телега, мужик. Может, в эстетике я простофиля, но не настолько, чтоб прятать язык, твердо скажу, что в гармонии жили лошадь, собака, телега, мужик. Я говорю о прошедшем, поскольку нынче в почете лихой грузовик. Если не прав я, простят меня только: лошадь, собака, телега, мужик.

* * *

Вечерами, когда приходила из стада корова, мать доила ее, и звенело в ведре молоко, а комолая, стоя под ветхим соломенным кровом, все вздыхала о чем-то своем глубоко-глубоко. Рядом я обретался с солдатскою кружкой помятой, с той, что дядя у нас в свой последний приезд позабыл. Источало ведро теплый запах пырея и мяты, и казалось, весь мир, как и я, в ожидании был. Мать, закончив доить, наливала мне полную кружку так, что облаком легким клубилось мое молоко, я его выпивал, а потом отправлялся в избушку, где на русской печи засыпал неизменно легко. Снились мне почему-то буханки подового хлеба, огородные грядки, поющий на крыше скворец, одноногий сосед, самолеты с крестами в полнеба да на Пулковских где-то войною сожженный отец. Я легко засыпал, просыпался умытый слезами, беззаботно петух на плетневой базлал городьбе. Мать пророчила мне, шевеля, как в молитве, губами: «Знать, судьбой суждено наяву веселиться тебе». Но увы! Не сбылись в моей жизни святые прогнозы, и судьба не всегда равнодушной бывала ко мне. Часто я веселился, глотая украдкою слезы, может быть, потому и теперь плачу только во сне. Лишь порою, когда попадаю в родную деревню и парное из кружки — случается — пью молоко, отдыхает душа, обновленная запахом древним, и восходит звезда надо мной высоко-высоко.

* * *

Опустели берега Оби, бор глядит сердитым нелюдимом. Вновь пора прощения обид подошла для тех, кто был любимым. Это время неторопких дум долгими холодными ночами, отчего бывает ясен ум, и покой душевный изначален. Мы тогда становимся добрей, забываем старые печали, и намного видится острей то, что мы весной не замечали. Скажут мне: «Какая ерунда! Напустил лирического дыма». Но увы! Порою холода так же, как тепло, необходимы.

Валерий Шамшурин

ГОРЬКИЙ

* * *

Чтоб светилось и ластилось слово, Чтоб в нем глубь прозвенела и высь, Приобщись к чистоте родниковой, К тишине полевой приобщись. Не пройди мимо зорь этих,                                         мимо Этой песни, что вечно жила… Если Родина будет любима, Вся земля тебе будет мила.

* * *

Когда ты уходишь в рассветные дали, где свечками льнянка горит у дорог, — в душе ни угрюмости нет, ни печали, в ней, светлой, звенит куличка голосок. Стоишь в лозняке на речной переправе и вдруг понимаешь впервые всерьез, что вечность — не в шуме, не в моде, не в славе, а в плеске волны, в трепетанье берез.

В БУХТЕ ДЕЖНЕВА

Северные широты. Белит волну шуга. На берегах Камчатки глухо лежат снега. Низким холодным солнцем сопки освещены, здесь берегут туманы лежбища тишины. В бухте Дежнева сонно кружится битый лед. Траулер после шторма в эту бухту войдет. И над его огнями ночь проплывет, тиха… Но разобьет безмолвье бодрый крик петуха. По-деревенски лихо, словно в штормах не терт, песню свою заводит краснобородый черт. В дальнюю даль                          глухую боцманом завезен, гордую эту песню не забывает он. Ждет он, вконец охрипнув, вслушиваясь во тьму, чтоб от родных околиц отозвались ему.

СЕРЕБРЯНОЕ ЗВЕНО

Топи… Редкие березы… Чахлых лиственниц стволы… Гул протяжный тепловоза Из вечерней серой мглы… Под сентябрьский посвист ветра Это здесь легло оно — Штурмового километра Знаменитое звено. Снова вспомнится кому-то, Кто уходит за Янкан, Как в ударные минуты Эти рельсы поднял кран. Кто-то вспомнит, как считали Каждый шаг своей мечты, Открывая даль за далью Среди вечной мерзлоты. Заросла травой полянка У крутого полотна. Стерлась краска серебрянка, Стерлась — больше не видна. Но въедается в болота, где закат в туман упал, Резкий запах креозота От нагретых солнцем шпал.

ВЕЧНАЯ МЕРЗЛОТА

А в распадках трава густа, А цветы у дорог огромны, Словно здесь не Сибирь                                      и словно Здесь не вечная мерзлота. Как доверчивы и просты Две березки у козьей тропки, Как отважно цветут кусты, Пламенея на каждой сопке. У брусничника плоть тверда. Столько силы в нем и старанья, Будто не было никогда Ледяного под ним дыханья. И не страшно мне ни черта, Если жизнь так вокруг обильна, Если вечная мерзлота Перед малым ростком бессильна.

* * *

Там, где дорог еще нет, Там — среди сопок холодных В первых палатках походных Видел я этот портрет. Нудно звенит комарье. Чай на смороде заварен… Смотрит с улыбкой Гагарин На поколенье свое. Тихий идет разговор. Ноет транзистор забыто… Первый зазубрен топор, Первая тропка пробита. Кеды поставлены в ряд. Дым над костром, словно вата… Знаю, о чем говорят В эти минуты ребята. Знаю!.. Ведь в каждом из нас, Словно порыв вдохновенья, Звездный гагаринский час Ждет своего повторенья.

Александр Шевелев

ЛЕНИНГРАД

Я КАЖДОГО ВСЕМ СЕРДЦЕМ ПОНИМАЮ…

Эпоха гулко позвала меня и предложила трудную дорогу, и, маршами торжественно гремя, заставила шагать со всеми в ногу. Глотая черный паровозный дым, в теплушках я встречал крутые зори. Я был упрямым, очень молодым, воспитанным в России на просторе. Я видел смерть… Глядел в глаза огню… Меня землей от взрыва засыпало… Нет, я тебя, эпоха, не виню: ты, как могла, нас всюду защищала. И я мужал, как мой народ мужал, и оттого во мне теперь есть смелость. Я уставал, и все ж не уставал, мне жить безудержно хотелось… Теперь, пройдя все эти рубежи, я мир огромный нежно обнимаю… Я повзрослел… Я научился жить… Я каждого всем сердцем понимаю.

ДНИ АВГУСТА

Егору Исаеву

Дни августа прозрачны и светлы. Плывет, за все цепляясь, паутина. Поля щедры, накрыты, как столы, стоит хозяйкой у межи рябина. И дальний отсвет медленных зарниц нам говорит, что лето на исходе, и стаи птиц, большие стаи птиц, как приложенье к сводкам о погоде. И в небе неподвижны облака, они застыли, словно на эмали. Уходит безымянная река из этой дали к новой дали. И добрым мыслям нет еще границ, душа все ждет неведомой удачи. Лежат холмы, как слепки с древних лиц, славянский профиль четко обозначив.

* * *

Воздух родины, хрупкий и чистый, на морозе кристаллами стал, и над рощей, по-зимнему мглистой, поднимаясь, на солнце сверкал. Я люблю, дорогая Отчизна, эти поздние искры рябин, хоть порою судьба и капризна — жизнь не мыслю без этих равнин, без убранства заснеженной дали, без назойливых песен синиц, без родимой застиранной шали, без открытых, доверчивых лиц.

* * *

Вода густеет, вымерзает, Вот-вот добьет ее мороз. У нас в России не бывает, чтоб жизнь прожить без                                     слез. У нас у каждого —                             по горю, и по беде, и по звезде… Дороги, что лежат по полю, так одинаковы везде. Я нелегко по ним шагаю. Я не предвижу их конца. Но их начало твердо                                 знаю — у материнского лица.

* * *

Деревня спит открыто и глубоко. Горланят молодые петухи. Встает заря над склонами востока. Деревья предрассветные тихи. И дума нарастает бесконечно, и каждый миг тревогою объят, спешит судьба                        путем куда-то Млечным, и на нее созвездия глядят. Сорвусь —                  сгорю за дальними стогами у чьей-нибудь любови на виду, и конь заржет и полетит кругами, ловя губами яркую звезду. И что-то на земле должно случиться взамен сгоревшей                             на небе звезды… И женщина пусть в птицу превратится, минуя день и час своей беды. Совьет гнездо поодаль от жилища, и вырастит любимого птенца. Какая ночь! Друг дружку души кличут, не распознав родимого лица.

* * *

Мой красный узенький трамвай — кондукторша в углу — гремит сквозь юность: — Поспевай! И я за ним бегу. Бегу не год, бегу не два, бегу — вдоль ленты лет… Уже кондукторша седа, вагон утратил цвет. Теперь он светлый, голубой в иную даль спешит. — Доволен ли своей судьбой? — кондукторша кричит. Я ей в ответ машу рукой — не подыскать слова… Стою один перед рекой — молчит река-Нева.

* * *

Не торопись проститься с летом у Белокаменных столбов, бредя тропинкою, кюветом, с корзиной полною грибов — холодных, чистых, маслянистых, растущих ночью в тишине в лесах калужских травянистых, так близких и понятных мне. Пускай они полны печали, сухой осенней тишины. И успокоенные дали насквозь прозрачны и слышны. И журавлиный крик протяжный повиснет в сетке паутин… В такое время очень важно понять,            что ты ведь не один, что к дому выведет дорога, где, словно почесть за труды, мать встретит прямо у порога и примет ранние грибы.

ПИШИТЕ ПИСЬМА МАТЕРЯМ

Пишите письма матерям, пишите все,                   и без обмана. Они их ждут,                     проснувшись рано, надоедая почтарям. Их, получив, читают вслух, от посторонних взглядов прячут, сидят обдумывают, плачут, и снова их читают вслух. Ответы пишут не спеша, несут на почту лично, сами, сверяют адреса часами — спокойной чтоб была душа… Пишите письма матерям, пишите все,                   и без обмана. Они их ждут, проснувшись рано, надоедая почтарям.

Иван Яган

КУРГАН

ЕСЛИ Б НЕ БЫЛО МОРЯ

Корабельной иду стороною — Там, где даль голубая манит, Там, где ветер в обнимку с волною Налетают на древний гранит. Здесь давно мне знаком каждый камень, Здесь прибой, словно в песне, могуч. В небе месяц уперся рогами В золотую громадину туч. Море! Вспомним под гул твой и блеск твой Нашу дружбу от первого дня. Я тебя понимал с полуплеска, Как и ты с полуслова меня. Ты трепало меня и ласкало, Без тебя б мир был скучен и тих, Мне бы ветры на стонущих фалах Не сыграли мелодий твоих. Мне не знать бы цены свиданий И солености девичьих слез, Я матроса высокое званье Не сумел бы осмыслить всерьез. …Ты, что в мире не сыщешь красивей, Не сули нам спокойных минут — Бейся вечно о берег России, Где орлы да матросы живут!

БУРАН

Буран гуляет не на шутку — Так, что бросает звезды в дрожь, А ты не просто первопутком, А бездорожием бредешь. Буран —              в лицо. Не видно света. Жестки рюкзачные ремни. Неведомо, когда и где там Еще покажутся огни. Озлясь на светопреставленье, Идешь, одну усвоив суть: Что лишь в одном твое спасенье — В том, чтоб еще, еще шагнуть…

* * *

Корят меня за мягкотелость, Но черта с два я мягкотел. Еще ничто не отвертелось, Чего я сильно захотел. Я чую: есть во мне железо, В кровинке каждой есть металл. А что не с каждым спорить лезу — Так это ж Пушкин завещал. Но головой своей ручаюсь: Настанет время —                             проявлюсь. Расплавлюсь, выщерблюсь, сломаюсь, Сгорю, но только не согнусь!

В СТЕПИ

У нас в степи светло и чисто, Был пал. Теперь трава взошла — Вот суслик сусличихе свистнул: Пора, мол, в нору, есть дела! Над ширью синей и покатой Чист жавороночка звонок, А перепелки, как гранаты, Взрываются у самых ног. Восходит солнце. Оттого-то Перепела навеселе. Идет великая работа И под землей и на земле. Она любого обуяла, Одна заботушка в чести — Цвести во что бы то ни стало И обязательно расти. И ты идешь легко, открыто, Идешь, о чуде не трубя, Лишь вспоминаешь, что забыто, И забываешь сам себя.

* * *

Люблю стихи без заголовков. Они загадочны чуть-чуть… От первой строчки до концовки Идешь, улавливая суть. Идешь, как в дом, где не бывал ты, Куда ведет тебя поэт. И нет ни грохота, ни гвалта, Прозрачной заданности нет. Хотя еще не представляешь, Какой там будет поворот, А все ж идешь. И понимаешь, Что автор правильно ведет…

СКАЗКА

Наш поезд шел под небом хмурым, Вонзаясь в желтые леса. И вдруг! — Славянской вязью — «Муром» — В мои ударило глаза. — Да он ли самый?! — Этот самый, — Мужик небритый говорит, А сам лукавыми глазами Меня разведать норовит. Стоит мужик, велик, как чудо, В его глазах светлым-светло… — А в десяти верстах отсюда Есть Карачарово-село… — Да правда ли?! — А то не правда. Я сам из этого села, Приехал в город кой-чо справить — Жена сынишку родила… …У ног его лежит котомка. И показалось мне, ей-ей, Что в ней, подстреленный, в потемках Сидит разбойник-Соловей. Мужик ушел, вздохнув могуче. А я гляжу, разинув рот, Как белой палицей за тучу Метнулся с воем самолет. Спешит, гремя, пустая тара, Мчит паровоз — что есть паров, Как будто дань отвез татарам — И рад, что сам-от жив-здоров. …Иду в вагон, На свет зеленый Рвануло поезд — ого-го! — Как будто кто рукой огромной За город вытолкнул его. А там, за городом, на стрелке Мужик тот муромский стоит. Глаза от смеха                        словно щелки, У ног котомочка лежит. А в окна русским духом било — Смолистым, хлебным, молодым, И церковь белая светила Нам вслед шеломом золотым.

Владимир Балачан

МЕЧТА

Живи во мне, мечта Полезного деянья, — Покуда высота В безоблачном                        сиянье. Покуда красота Полей и леса —                       рядом, Живи во мне, мечта, Живи и душу радуй. Покуда любит та — Единственная в                   мире — Живи во мне, мечта, Как я живу в                     Сибири. До смертного креста, Покуда жить охота, Живи во мне, мечта, И помогай работать.

РОДИТЕЛЬСКИЕ ПЕСНИ

Родительские песни, Отеческий уют. Светло на сердце, если Родители поют. Февральской непогодой, Июльским ли теплом, За будничной работой, За праздничным столом. О временной юдоли, О вечной старине, О воле в чистом поле. А в целом — о стране, Где ты, считай, от соски До хлеба за столом — Рос на земле отцовской, Под маминым крылом… Родительские песни В отеческом дому… И я не пожелаю Вовеки никому, — Когда забыт непрошено Их ласковый привет… И у тебя ни прошлого, Ни будущего нет.

* * *

Из дома выйду незаметно И тихо сяду на крыльцо, Лучам приветливым рассветным Подставив сонное лицо. Тепло и свет глаза слипают, — Как будто это в тишине Родная мать моя Слепая Лицо ощупывает мне.

* * *

Дом поднимется —                          высок. На горе поставлю. Из березовых досок — Вырезные ставни. Дом поставлю на горе. Палисадник — возле, Чтобы счастье на заре Заходило в гости. На горе поставлю дом, Прорублю оконца Так, Чтоб вечером и днем, Чтобы утром — солнце. От венца и до венца — Крепко да красиво, Чтобы пелась без конца Песня всем на диво. Чтобы чудо-кружева По карнизу вились. Чтоб хорошие слова В доме говорились.

Марина Безденежных

* * *

Нынче небо не покрыто тучами, И у перекрестка узких троп От щекотки солнечного лучика Недовольно съежился сугроб. Я ему, бедняге, посочувствую, Мне его судьба уже ясна: Каждой клеткой я сегодня чувствую — В город возвращается весна.

СВЕРЧОК

Как затих сверчок в подъезде, — Сразу мама стала строже, Сразу снег на землю выпал, Сразу день короче стал. Говорят, зима настала… И зима настала тоже, — Но она настала все же, Как сверчок сверчать устал!..

Тимофей Белозеров

СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ

НА ПРИПЕКЕ

В саду, за домом, на припеке Весной такая тишина! Слыхать, как корни тянут соки И прорастают семена. Сижу с закрытыми глазами, Подставив солнышку лицо… В кладовой кот повел усами, Зевнул и вышел на крыльцо. Вот почка лопнула, а это Качнулась грушевая тень, И в зелень чуткую одета, Вот-вот распустится сирень…

ОБЛОЖНОЙ ДОЖДЬ

Пришел за шумною весной Негромкий дождик обложной. Лопочут,              возятся,                          стучат Старательные капли. На ветках зяблики молчат, Нахохлились, озябли, Сердито еж чихает, А дождь не утихает. Колдует, ласково шурша, Среди листвы вертлявой, За каплей капля не спеша, Проник в кусты и травы. Не обошел глуши лесной, Завалов бурелома — Все вымыл дождик обложной Без молний И без грома.

ЖУРАВКИН ПРАЗДНИК

Расцвели с зарей купавки, Разрумянилась вода: Нынче праздник у журавки — Первый вылет                       из гнезда!..

ИЮНЬ

Сеют гречиху, скворцы вылетают Из высоких гнезд. Золотистые мушки ви насиженных тают Над травой, набирающей рост. Раскрывается чудо ромашек, В небе тучи плывут налегке, И мальчишки бегут без рубашек К ослепительно-синей реке…

ОБЛАЧКО

Белое облачко в небе высоком, В небе широком, холодно-пустом, Трется о красное солнышко боком, Весело машет пушистым хвостом. Дождичком брызжет над сумрачной нивой, К речке спешит, излучая тепло… Белое облачко с розовой гривой, Уж не из детства ль тебя принесло?

СОСНА

Стоит за оврагом такая сосна: Под нижними ветками ночь, тишина. В норе барсучата чуть слышно храпят, Сердитые ежики, съежившись, спят. Лишь старые чуткие совы, Заснув, просыпаются снова. Под средними ветками утро, рассвет. Вот белка зевнула и вышла на свет, Расправила крылья синица — Рассвет просыпать Не годится. Все выше и все веселее сосна, А тонкой макушке давно не до сна — Здесь ветер гуляет, Здесь солнце печет И смолкой по тонким Иголкам течет.

* * *

Клочок земли, заросший повиликой, Ни конного, ни пешего следа. Растаявшей на солнце земляникой Глубокая пропахла борозда. А рядом — сосны, тихие от зноя, Овраг, с краев ослизлый от груздей, И полные былинного покоя, Над кромкой леса клики лебедей…

Елена Горчакова

* * *

Сторона моя — березою светла. И в стихах она, и в прозе проросла. А могучим — дубу с грабом — здесь не рост. Хороши… Да где им, слабым, до берез!

СЫНУ

Ранец за ненадобностью брошен. Год учебный кончен, наконец. Сын, махнем с тобою к речке Оше. Там, за Тарой, вырос твой отец. Там — твоей фамилии истоки. Там хранят окрестные леса Пятистенный дом с крыльцом высоким — Три окна в зеленый палисад. В городе воспитанный ребенок, Не по книжке сможешь ты узнать, Как смешно топочет жеребенок По проселку, догоняя мать. Как петух зарю до света будит, Трижды повторяя свой урок. Как спросонок ветер воду студит, Колыхая над рекой парок. У кукушки песня с перебоем — Краткой жизнью хочет напугать. А какие звезды зверобоя Сенокос роняет на луга!.. Без остатка все бери в наследство. От забот не прячься, не беги. Привыкай, хозяйствуй с малолетства. Помни.            И люби.                        И береги.

Валерий Иванов

* * *

Посреди заметенных путей Я под вечер с собакой гуляю. Здесь зимой не бывает детей Да и взрослых не встретишь, я знаю. Здесь нам вольная воля, мой пес. Лай досыта на снег и вагоны, На беспомощность ржавых колес, Кучи проволок, рельсы, баллоны. Но таинственно металлолом Громоздится на фоне заката. И мне кажется, все это злом Переломано, взорвано, смято. Здесь, где вечером даже от стен Веет гибелью цивилизаций, И похожи на ветки антенн Уцелевшие ветви акаций. И для сердца острее вдвойне Ощущенье какого-то знака. Здесь порою так тягостно мне, Словно в мире — лишь я и собака.

* * *

Жили мы в Берлине. С переводом В край родной везло тогда не всем. Мне уже исполнилось три года. Миру отвоеванному — семь. На дорожках парка бурый гравий. Ржавые качели были там… Трое русских мальчиков играли Возле хмурых танков по утрам. В город, за чугунную ограду Все сильней манили нас пути. Много ли ума мальчишкам надо, Чтоб пролезть меж прутьев И уйти? И такой момент мы улучили. Ну, а после, занятых игрой, Нас нашли отцы и разлучили, Не спросив, с немецкой детворой. Ехали, насупившись, в машине, строгостью отцов удивлены. Мы не знали, Что живем в Берлине, В непрощенном                         городе                                    войны.

ПЕРВЫЙ СПУТНИК

…Запустили! — Да что ты? — Законно! И в назначенный радиочас Сотни тысяч проемов оконных Напряглись миллионами глаз. Город стих и погас, как бывало Только в годы военных тревог. Вдруг одна среди звезд замигала И пошла,               и пошла                            на восток. Тишину словно взрыло шрапнелью. И не в силах удерживать страсть, Мужики во дворе загалдели, Восхищенно ей вслед матерясь. Был я с теми тогда, кто, рискуя С предрассветных посыпаться крыш, Все глаза проглядели, тоскуя, Что за спутником Не побежишь.

* * *

Я видел, как травы Неслись вдоль кювета Веселой оравой, Почуявшей лето. В степи нет трамваев И нет светофоров: Мотор, завывая, Выказывал норов. Промчался он шквалом. Но травы взъероша, Не напугал он Дремавшую лошадь. Ей грезилась вечность. И лошадь не встала. Какая беспечность! Какая усталость!

* * *

И снова груз чернеет многотонный, А впереди на свет летящий снег. И двигатель выводит монотонно: Усни, усни, усни же, человек. Но вместо сна приходит упоенье Усталостью, дорожной белизной. И человек, что рядом на сиденье, Своим молчаньем делится со мной. И в этой доле видится доверье, Уверенность и гордость, черт возьми, За то, что мы работаем, как звери, Но остаемся все-таки людьми. На самых напряженных трассах века, Где далеко не каждый сбавит ход, Чтоб не проехать мимо человека, Который в ту же сторону идет.

Евгения Кордзахия

* * *

Август мой! Высоко над полями, только пристальней в небо взгляни, за уплывшими вдаль журавлями уплывают погожие дни. Их все меньше. Все громче средь сосен неуемный сорочий содом… Скоро, скоро пожалует осень хлопотливой хозяйкою в дом. И, казалось бы, что мне за горе до картины, знакомой давно, — родилась я у Черного моря, вся в цвету моя родина, но не в долгу перед родиной славной, главной Родине верность храня, помню: в братстве свободных и равных все в стране мы друг другу родня. И сегодня признаться я рада, что уже не представить мне врозь ни янтарную гроздь винограда, ни рябины пунцовую гроздь.

ФИЛЬМ О ВОЙНЕ

Знаю, пробитая каска павшего в битве бойца, лишь непонятная сказка для моего сорванца. Проще — про велосипеды, легче — про жизнь на Луне. Сын маловат для беседы об отгремевшей войне. Фильма больная                          нервозность будит в ребенке тоску. Знаю, но скидку на возраст сделать ему не могу! В час, когда мир беспокоит отзвук минувшей грозы, пусть мой сынишка усвоит малость, крупицу, азы: только МОЕ напряженье, смывшее краски с лица, только МОЕ отношенье к гибельной силе свинца, боль затаенного вздоха, непоправимость вины, только: ВОЙНА — ЭТО                                   ПЛОХО, значит, НЕ НАДО                           ВОЙНЫ, даже дарящей победы!.. Ну, а потом, в тишине, можно — про велосипеды, можно — про жизнь на                                   Луне.

БАНАНЫ

Это, в общем, даже и не странно, — Уж такие нынче времена — Нынче ухитряется с бананов Стартовать сибирская весна. Я беру с лотка тугую связку В золотой тропической пыли, Будто бы впуская в сердце сказку, Что пройти сумела полземли. Через сто таможен и причалов Пронесла отважно на плечах Истину, что музыкой звучала Даже в самых будничных речах. Вечен мир, когда в нем люди — братья, От родства не деться никуда! И хранит тепло рукопожатья Кожура заморского плода…

* * *

Везет соседям на гостей, На тех негаданных, нежданных, Что, спутав начисто все планы, Вдруг осчастливят,                             вдруг нагрянут С веселым скрипом чемоданов, С беспечной щедростью вестей. И, кратко вымолвив: пора; Исчезнут, толков не встревожив, Оставя в маленькой прихожей Какой-то светлый тарарам!

* * *

Тем и дороги прошлые дни, что на них ни обиды, ни злости, что они, словно робкие гости, постучали и скрылись в тени, предоставив тебе самому, широко распахнувшему двери, оценить: велика ли потеря, если ты не вглядишься во тьму.

Галина Кудрявская

* * *

Повзрослев, разъезжаются дети, Словно с дерева листья летят, Словно комнаты выстудил ветер. Дом пустеет, как осенью сад. В закоулках молчанье повисло, Жду звонков телефонных и писем На диване три старых медведя Ждут, когда их хозяйка приедет. Ничего не поделаешь — время Нашим детям пути начинать, Только сердце такой перемены Почему-то не хочет принять. Сердцу помнится время иное — Беспокойное и озорное, Вечный хаос на детском столе. Первый класс и сентябрь на земле.

* * *

Рядом с нашим домом интернат, А точнее, просто детский дом. Каждый день встречаю я ребят, Тех сирот, что поселили в нем. Им участье наше ни к чему, И оно не в силах заменить Родственной любви живую нить, Жизнь детей в родительском дому. Ах, как много в этом мире зла, Если при родителях живых Дети их глядят из-за угла, Как лелеем, холим мы своих. Водим их за ручку погулять, Чуть споткнулся, мы спасать бежим… Как должно быть горько-горько им Видеть, как других жалеет мать.

* * *

В вагонной тесноте поют студенты Так радостно, хоть вместе с ними пой. Уже немало песен перепето, И среди всех — печальной ни одной. И слушая задорные их песни, Пожалуй, не завидовала я, Что не сложились так беспечно-весело Ни жизнь моя, ни песенка моя.

Александр Лизунов

БЫЛЬ О РОЯЛЕ

Зима еще стояла.                           Мел февраль по улицам                 заснеженного Томска… Первопричиной                         этого знакомства был блютнеровский                                старенький рояль. Реликвия,                потрепанный товар, гроб с музыкой                        под крышкою рояльной. Все сто его достоинств                                    нереальных смог оценить бы                          только антиквар. За годы             в этой тучке грозовой громовые басы                        вконец иссякли. Расстроился рояль…                                 Восьмой десяток пошел уже                  владелице его… И приходил                   застенчивый студент в квартирку                   со скрипучими полами, затем,           что наша Ольга Николавна спасала             свой дражайший инструмент. Как нянька,                   от больного в стороне, она шептала:                      «Да, он безнадежен. Но вы попробуйте. Вот фетр,                                             вот пассатижи…» — и проводила пальцем                                  по струне. Сдавался неохотно                               прошлый век. Вовсю скрипел педалью                                      символ веры. Но снова в хаос                          дерева и фетра музыка шла,                    и был за нею верх. В ней были звуки той,                                   иной поры, росла в рояле                      грозная свобода, он вырывался                      из своих обводов, как будто                револьвер из кобуры. Он был готов                     сойтись лицом к лицу с несовершенством                               суетного мира… Врывался через форточку                                        в квартиру колючий ветер…                           Шел февраль к концу… А следом шли                      другие времена, и все яснее                   виделось оттуда: одна тональность,                             правота одна — у сердца,                пробужденного от сна, и «Революционного                               этюда»!

* * *

В деревне заскрипели ставни, живее стали голоса: откуда-то из Казахстана пришла июльская гроза. И вот уже за пыльным трактом, на поле дальнее сойдя, грохочет туча, словно трактор, и тянет борону дождя. Как будто тракторист небесный заснул,            и эта борона прошлась по «ЗИЛам» у разъезда, по жестким гривам табуна. А там — за реку, за околок глядишь — простыл ее и след… Лишь радуга, как спелый колос, упруго клонится к земле.

* * *

Сколько в сердце ношу — не ведаю, не припомню, с какой поры — веру в светлую речку Ведугу, в омут дедовский и обрыв. Но в каких ты сегодня зарослях, затерялась в каком логу? Где течешь, былая красавица, отыскать тебя не могу. Может, ориентиры неверные, может, выбран окольный путь, — только с верой своей, наверное, я найду тебя как-нибудь. И когда блеснешь из-за веток ручейком, уходящим в песок, я отдам тебе веру, Ведуга — …может быть,                      и тебя спасет.

Владимир Макаров

* * *

Через дожди, Сквозь злую вьюгу, По слякоти осенних дней Как тяжела дорога к другу. Дорога к родине трудней. Дыши Россией! Через муки Пускай твоя проляжет жизнь — От родины не отвернись И не отринь сыновьи руки. И твоему Предстанут взору — Нечаянны, недалеки — И лебединые озера, И каменные рудники… На общем                на людском совете Тебя не тронет горький стыд. И свет земли, одной на свете, Тебя спасет и сохранит.

БЕРЕЗОВЫЕ РОЩИ

Белеют здесь, белеют за рекой Знакомые березовые рощи. Нет ничего на белом свете проще, Чем взять погладить дерево рукой. Я дерево. Погладь меня, погладь — Я, может, долго буду помнить после Прикосновение… Так помнит взрослый, Как в детстве на него дышала мать. …А в том краю, куда теперь идем, — Скворчихи трепыхаются на ветках, Хлопочут о скворцах своих, о детках; Березы розовеют под дождем. Мы совершенно правильно идем — Там пахнет то брусникой, то грибами, Там выведет к реке тропа любая. …Люблю тебя… Березы под дождем…

ИВАН ДА МАРЬЯ

Жгли костры, пахло гарью, Над рекою струился туман. Шла по берегу Марья, Рядом с нею — Иван. Возвращались с рыбалки, К дому милому берегом шли. Как пунцовые маки. Губы Марьи цвели. Пело тело Ивана От весны, от любви, от труда Да от песни баяна, Долетевшей сюда. Ровно месяц сегодня, Как живут они, муж и жена, К изголовью приходит Золотая луна. Нынче, в свете медовом, Что всю горницу снова зальет, Древним, ласковым словом Муж жену назовет. И еще неумело Приласкает Ивана она. …На заре прогремело: — Люди!.. Горе! Война!.. Не к добру пахло гарью И стелился косматый туман. Душат слезоньки Марью, Стиснул зубы Иван. Стынут женские плечи, Провожает бойца своего До села Большеречье, До казенного пункта его. Увезут пароходом, И не скажет седая вода — То ль на дни, толь на годы, То ль уже навсегда… Не успело за лето Долететь до родного села Ни письма, ни привета — Похоронка пришла. Были майские ночки, Свет лила молодая луна, Но ни сына, ни дочки. Похоронка одна. …Снова — вешняя вьюга И костры за рекою, во мгле, Далеко друг от друга Спят супруги в земле. Зябнет стебель пшеницы, Наступает холодный рассвет. В деревеньке хранится Немудреный портрет. Не иконою старой Красный угол откроется вам: Русокосая Марья, Чернобровый Иван. С пожелтелого снимка, С довоенного, смотрят они, Как мерцают сквозь дымку Их счастливые дни.

ПАМЯТЬ

Здесь, на погосте дедовом, Над вечной тишиною С роднею побеседую, Что не забыта мною. Почувствую над кручею, В глуши родного края, Что слезы есть  г о р ю ч и е, Что есть земля  с ы р а я.

* * *

Довольно, музыка! Ведь счастье Не будет полным никогда Вон, проявляя к нам участье, Взошла вечерняя звезда. И забелел, и заклубился Туман над полою водой. И месяц в небе появился, Покинутый и молодой. И просит робкое растенье, Добром рожденное на свет, Чтоб мы заметили цветенье, Оно вот-вот сойдет на нет.

* * *

Синеет за окошком бор сосновый, Цветет на подоконнике герань. А мы с тобою, как уток с основой, Переплетаясь, образуем ткань, Чтоб, став холщовой, грубою рядниной, Нам удалось в итоге всех годов Родную землю, край ее равнинный, Прикрыть от неминучих холодов.

ДЕРЕВО ПОД ОКНОМ

А чем я лучше дерева того, Что под окном моим? Я и не выше, И явно не кудрявее его, И, может, хуже вижу, хуже слышу? Нависли грозовые облака Над ближним лесом, не за дальним морем, А у меня спокойствие во взоре, Ведь я грозы не чувствую пока. Но дерево, что под моим окном, Притихло, напряглось листочком каждым И ждет минуты утоленья жажды, И вот он грянул — поднебесный гром!.. Добрей оно, видать, — ни соловей, Ни воробей и ни иная птаха Не испугались сумрачных ветвей, В мое жилье боясь влететь, однако. Выходит, зря кичишься, Царь природы? Выходит, надо поскромнее быть?.. Есть, правда, козырь — Листьев сок холодный С людской горячей кровью Не сравнить. Но вдруг среди разведанных глубин Еще одной наука поразила — Людской наш, Кровяной гемоглобин Древесному подобен хлорофиллу. Так, значит, все живущее — родня От веку на планете нашей древней? И может, люди доживут до дня, Когда они поймут Язык деревьев?.. За небольшим лишь дело — Чтоб тем днем Листвой, как ныне, дерево шумело, Чтоб только выстоять оно сумело В двадцатом веке, Под его огнем.

Елена Миронова

ПРОСТОРЫ ТИШИНЫ

Упали тихие снега С тишайшей вышины… Оми неслышной берега В снега погружены. Откинув с глаз Туманный шелк Сырой осенней тьмы, Над спящим городом взошел Светлейший лик луны. Покуда старые дома Еще не снесены, Идем, идем — зовет зима! — Смотреть былые сны. Пойдем на снежные поля Внимать, как с давних пор Дом Вальса С домом Короля Ведут ревнивый спор О том, кому войти в века Певцом родной страны, О том, чья дерзкая строка Звучнее тишины… Ты слышишь, слышишь: Тишина, Как воздух, льется в грудь! Она зовет Шебалина В далекий зимний путь. Вослед за пушкинской строкой — Луны неспешный бег И невесомый, как покой, Тишайший первый снег… И только Драверта перо По белому листу Спешит полночного порой Связать с юртой юрту. Его касания бегут, Что горностаев след, И проступают на снегу Сквозь снегопады лет… По белой ночи ноября В заветное вчера Идем, идем, пока заря Не разожгла костра, Пока не вспыхнули огни, Не хлынула толпа, Идем в просторы тишины, Под тихий снегопад…

* * *

Материнская жертвенность русских берез Открывается вновь                              просветленному взгляду… Как напев колыбельной, прозрачен и прост Вековечный печальный обряд листопада. Скоро белые снеги ударят с небес, — Вот и нынче рассвет по-морозному розов, — И вздыхает по-старчески зябнущий лес: «Нету дерева горестней русской березы!» Только что́ ей и ропот,                                   и зависть,                                                   и суд, Если громче души материнской веленье?! …Сорван с белого тела последний лоскут Для сосёнки,                     по-детски прильнувшей к коленям…

* * *

Во второй половине зимы Крепче стужи и злее метели, Горше ивы и сумрачней ели, Резче грани меж света и тьмы. Но зато неизбежно близки Солнце марта и зелень апреля, И капели полдневные трели Током крови пронзают виски… Во второй половине пути Кручи круче и версты длиннее, Звуки глуше и краски бледнее, И растрачена                      радость идти… Но зато, как еще никогда, Светел слабенький лучик рассвета, Драгоценна улыбка привета, Сладок хлеб И целебна вода.

* * *

Поет февральская синица, Зовет несмелую весну… Садов заснеженных ресницы Распахнуты в голубизну, Полдневным солнцем смыты с окон Серебряные витражи… Еще зиме не вышли сроки, Еще не веришь тихой лжи Непоистратившейся стужи, Неутомившейся пурги, Еще в твоей округе кружат Зимы трескучие шаги, Но эта маленькая птаха С осколком солнца на груди Поверх снегов, Метельных взмахов, Поверх недель                        уже глядит В простор весны, хмельной и                                             нежный, В кипенье звуков и цветов, — Туда, где крохотный подснежник Сквозь снег                   проклюнуться готов…

Наталья Морова

* * *

Послушно леса отступают. И вот, расстоянье покрыв, Машина не выезжает — Взлетает на самый обрыв. Покоя не нарушая, В широких своих берегах Вздыхает большая-большая Сибирская наша река. Раскинулась до горизонта, До неба, до самой черты Уставшая от работы, Не знающая суеты. Замру. Поклонюсь. Отчитаюсь. Полынной зарей задохнусь. До птичьей октябрьской стаи Впервые душой дотянусь.

* * *

Просыпалась снегом Вселенная Смотри — происходит всерьез! Великое переселение В сугробы сверкающих звезд. Срываются, кружатся в танце, Сливаясь в единый покров, Каких-то галактик посланцы, Каких-то далеких миров. И кажется — все незнакомо: Заснеженная тишина, Сугробы у милого дома И розовый свет из окна…

Владимир Новиков

У ТОБОЛЬСКИХ ВОРОТ

Старинные Тобольские ворота Той крепости,                      в которой был острог. Здесь          под громадой каменного свода Он проходил угрюм и одинок. Звон кандалов. Мороз. И ветер резкий. Работать гнали                        к баржам,                                       к Иртышу… Здесь          с думою о нем, о Достоевском Я никуда подолгу не спешу!

АНТОН СОРОКИН

…И рисовал, и сочинял рассказы Неугомонный омский домосед. В кругу имущих затевал проказы… И творчеству предсказывал рассвет. И пусть не написал больших романов, Но тем, что сделал, был он знаменит. …И были рядом Всеволод Иванов И молодой Мартынов Леонид.

ЯБЛОКИ

Ботаник наш                     Мария Алексеевна — Про яблоки так вкусно говорит! А яблоками                   в нашем детстве северном Еще никто ни разу не был сыт. Она берет их,                      красные, блестящие, И говорит, что это — муляжи. Досадно, что они не настоящие. Но как они отменно хороши! Нам яблоки красивые доверены. Сегодня класс в счастливых огоньках. Сегодня у Марии Алексеевны Румянец появился на щеках!

РАБОЧИЕ СУДА

Трудна иртышская вода. Трудна — на юг. Трудна — на север. Плывут рабочие суда И дым тяжелый в воду сеют. Плывут всей грудью навалясь… Водой окатывают пляжи. И волны белые, как пряжа, За ними тянутся, Крутясь.

ПАРОХОД

Он виден был издалека. Большой. И рубка высока. Мы, увидав его, очнулись — И наши удочки качнулись. И замелькали поплавки, И шумно стало вдоль реки. Под нами волны заворчали. Над нами чайки закричали. И замелькали лица, лица… И пароход — труба дымится — Нас осветил цветным стеклом, Овеял музыкой, Теплом. И над спокойною водой Прошел, Как праздник молодой.

* * *

Осы́палась ветла — И стало ей легко. Я сделал все дела — И стало мне легко. Зажег окошки дом — И было шумно в нем: Пришли ко мне друзья — И утро встретил я. Сел на ветлу снегирь — И сразу рассвело. Открылась взору ширь, А в ней белым-бело.

Николай Разумов

* * *

Я парнишка. Лечу наметом: По тропинам крутым                                в луга, А что таволга пахнет                                медом — Я не знаю еще пока. Нынче время несется лётом, Но а я, замедляя шаг, Слышу — таволга пахнет                                       медом… С каждым было и будет                                     так!

* * *

Т. Белозерову

Эй! Родные мои веси, Сумрачный простор. Кружева мороз повесил На отцовский двор. Детства милые приметы, Утро доброты, Сколько правды, сколько                                       света, Сколько высоты! Помню я все то, что было — Памятью негруб. Слово гладкое — кобыла, Теплое — тулуп. Не забуду в старом доме Скрипы половиц, Как летят по полю кони. Обгоняя птиц, Как тоскуют по заливам В небе журавли… Был и буду я счастливым У своей земли.

* * *

Молодое, ладное, хмельное Это лето — летушком зову. Словно я над теплою волною Далеко и медленно плыву. Мне не надо крыльев для полета. Проплывая в солнечном тепле, Лишь окликнуть хочется кого-то И сказать, что лето на земле.

ЛАСКОВЕЙ

Южный ветер нежный такой, Рыжий степной ласковей. Будто женщина теплой рукой Коснулась моих бровей. Стану в упругом тепле искать Слова для добрых стихов, Будет планету ветер трепать За уши лопухов.

РЯБИНА В СУРГУТЕ

Мелкий, липкий, долгий                                      дождик Густо сеет. Нарисуй мне друг-                             художник, Серый Север… Обь каштановую круто В берег било. Шел я улицей Сургута, Рвал рябину. У омшелого штакета Гибко, ало Гроздья слепленного                                света Провисали. Кислым, спелым, чуть                                 с горчинкой Маюсь соком, А глаза от той рябины — С поволокой. Крепость северного края В ярко-рыжих Круглых ягодах играет, Чуть не брызжет. Ночь в Сургут вошла                                 устало, Над болотом Золотой закат порвало Самолетом. Я к художнику приехал — На холстине Рассмеялась ярче смеха Ярь-рябина. Пламенел этюд без меры Не напрасно… Север! Север, он не                               серый — Красный! Как рябина И как вспышка, И как флаг Над нефтевышкой.

Николай Трегубов

* * *

Утром встал на порог — а дорог-то, дорог во все стороны света во владения лета, словно кто-то их вышил. В путь-дороженьку вышел, разве мог тогда знать, сколь придется шагать? А пошел — не жалею: жизнь — не выход в аллею, приходилось и падать, возвращаться назад, но живет в сердце радость: у дорог нет преград. Что задумал, затеял по дорогам рассеял… Сын взошел на порог — а дорог-то, дорог.

* * *

Ходили из туретчины, ходили из неметчины по льготному условию за золотом в Московию, за брагою медовой, за девицей бедовой, за страстью соколиной, за шубой соболиной, да за жилеткой бархатной, да за земелькой пахотной. Ходили да остались — давно кресты состарились, и я смотрю на поле, где выпала им доля лежать в земельке пахотной, и ни жилетки бархатной, ни шубы соболиной, ни страсти соколиной, ни девицы бедовой. Роняет цвет медовый во поле медуница. Светлы в России лица. И по земельке пахотной, иду в жилетке бархатной, и с девицей бедовой напиток пью медовый.

* * *

У нас в селе Малиновке Не поют малиновки, Но зато малинники У каждого окна. А мы, Как именинники: Единственная улица Красным-красна. У девушек в Малиновке От ягод губы красные. В платьицах малиновых В будни, Словно в праздники. Одна беда в Малиновке, Откроюсь вам, друзья! Два парня В том малиннике — Дед Никанор Да я!

Марина Улыбышева

* * *

Довольно списывать на случай весь вздор бунтующей крови, ведь жизнь когда-нибудь научит любить достойное любви. Ведь утро выпадет, как жребий, отбросишь оправданий щит. Затянешься прогорклым небом, да так, что в горле запершит. Все те же травы полевые запахнут остро и свежо. И дым отечества впервые сухие легкие прожжет. Впервые со слезой не сладишь. И азиатский суховей тебя неласково погладит по непокорной голове.

* * *

Родная по крови, родная по телу, родства наших душ тебе не обещаю. Прости меня, мать! Я тебе очужела. Я нечто иное в себе ощущаю. Стекает по каплям сгущенное время. Деревья корнями к земле прирастают Но в небо взлетает древесное семя и нечто иное в себе ощущает. Нелепо впадать в запоздалую ярость, мечты запоздалые мерить на вырост. И точит тебя несвобода и старость, как дерево точит земельная сырость. Туда, где российское небо светает, меня молодая судьба заметелит… А горечь твою — я еще испытаю. А слезы твои — еще очи застелют.

* * *

Ночь. Заснуть — мучение и труд. Правда ль, что душа с началом века принимает форму человека, как вода, налитая в сосуд? И когда, предметы обелив, всходит лунный диск, и нам не спится — то душа тоскует и томится. Ночью начинается прилив!

Татьяна Четверикова

* * *

Я знаю, как она красива. И знаешь ты, и знает он… Как «мама» выдохну —                                    «Россия», И сердце мне наполнит звон — Дождя в стекло,                         капели вешней, И полоза по февралю. Люблю великой и безгрешной, И грешной я тебя люблю. Твои знамена и парады, Счастливый день и горький день. Как женщины твои крылаты! Как радостна твоя сирень! Спешим судить и виноватить Огромную свою страну. А нам бы жить и не растратить До смерти данную,                              одну.

* * *

Россия… Сосны и летящий снег, И дятла стукоток над головою. Я не в гостях — живу и верю с ней — Моей землей — моей душой живою. Спущусь к реке, обжитой с тех веков, Когда звенели ермаковы стрелы. Я не покину этих берегов — Здесь дом и доля — здесь мои пределы. Заносит берега и острова, А снег все валит по-сибирски щедрый. По-своему права и не права, Живу я там, где сталкивает ветры. Один из них — от моря, от Оби. Другой пронизан казахстанским солнцем. И так сильны, что не копить обид, Печалей, зла — все с пылью унесется. Недаром наши волосы прямы. А лица огрубелы, загорелы. Недаром дорожим покоем мы, Таким, как этот — Редким,             хрупким,                           белым. Россия — снег над бором все сильней, Он окрыляет,                     радует                                и кружит. О матери, о сыне ли, о муже — Все помыслы о Родине, О ней…

НА ВОКЗАЛЕ

Мальчишку делят, боже мой! Кричат и топают прилюдно. И, всхлипывая поминутно, Кричит он тоже, сам не свой. Отец и мать — они враги. И помирить их невозможно. Мальчишка! Сердце береги, Ведь надорвать его несложно. Но что ему слова, молва… Нет сил беды своей стыдиться. Хватает их за рукава, Кричит, А все не докричится.

* * *

То сонный дождь меж елей бродит, То птица постучит в стекло. Когда окно на лес выходит, Живешь свободно и светло. Что мир сужается, не верю. Зато не в сказке — наяву Я знаю, стоит стукнуть дверью, Как ежики скользнут в траву. Качнется у синички хвостик, Она сорвется с ветки вниз. А мне туда, где тонкий мостик В овраге над ручьем повис. А мне туда, где только осень И никаких тебе забот. Но надвое расколет просинь Сверхреактивный самолет.

* * *

Как страшно за этот простор голубой. За ближние дали и дальние дали. Когда же людские сердца вразнобой Так сильно на нашей Земле застучали? То кони нужны, то долины тесны, То море вдруг станет причиной раздора. И вот уже мучат проклятые сны Людей, ошалевших от крови и ора. Пылают дома сто столетий подряд, И ветер скорбит о бездомных скитальцах… А время летит. И пробирки звенят, Послушно металл изгибается в пальцах. Теперь не копье,                          не ружье,                                         не стрела — Такое грозит, что душа содрогнется. Мы поняли все, что планета мала, Что может однажды она расколоться. Понять бы еще, что довольно смертей, Что выход один у людей — помириться. В смертельной тревоге от наших затей И зверь, и растенье, и чуткая птица. Неужто же гибель маячит вдали? Тогда мы не стоим любви и доверья. …И снова полпредами нашей Земли И бьются, и тянут к нам ветви деревья.

Геннадий Шмаков

ЩЕНОК ИЗ ЗАПОЛЯРЬЯ

Н. Разумову

Он не скупал на севере мехов, Мой друг — поэт-мужчина                                         не в кавычках, Он вез щенка и несколько стихов, Хоть побывал у черта на куличках. Качало нарты, вился ненца бич, Неслась упряжки пестрая лавина. В широком чуме крепкий магарыч, Холодная, как жало, строганина. Хвалил хозяин черного щенка: «Какой хорош!» И наливал из фляжки. Щенок был впрямь похож на вожака, На властелина лаячьей упряжки. Он бороду поэту облизал, Потом они на шкурах долго спали. Поэт щенку дал имя Салемал, Ведь он родился там, на Салемале. Когда буран над тундрою ревел, Под корень гнул корявые березки. В дороге грудь щенок поэту грел, Тот молоком поил его из соски. Он вырос без упряжки и бича, В степном краю, где тоже пела вьюга, И все же он по Северу скучал, Но не скулил, боясь обидеть друга.

КОНИ

…Не от бича, не от погони, А вдоль деревни просто так Летят некованые кони — Двухгодовалый молодняк. В репьях нечесаные гривы Мелькнут в некошеном лугу… И полудики, и красивы Шальные кони на бегу. Войдут в бурьян — Бурьян ложится. Копыта бьют по чабрецам. Раздолье гладким кобылицам Да буйногривым жеребцам! Они гречиху перекрутят, К реке метнутся через рожь. И там не пьют, а воду мутят — Ничем бедовых не уймешь. Резвись, гривастое наследство! Шлифуй копыта добела! А необузданное детство Осадят скоро удила… А лето в гуле, в перезвоне, И зори в травах росы пьют… Еще в лугах гуляют кони, Но где-то коням сбруи шьют…

КАЗАНКА

В избе печурка-барабанка. Ночуй да чай себе согрей, В глуши безлюдная Казанка Стоит без окон, без дверей. Была деревнею красивой. Карнизы, тонкая резьба, Но заросла давно крапивой Умельца здешнего изба. Казанку бросили крестьяне За то, что путь к воде крутой. Теперь стоит она в урмане Одна казанской сиротой. Но только выпадут пороши Да поседеют кедрачи, Сюда придет с заплечной ношей Усольцев — дедушка с Бичи. В избе махрой запахнет едко, Дед сварит ужин, сладит свет, А лайки Найда и Валетка Обнюхают звериный след. Здесь рысь царапала листвянку, Запрыгивала на сарай, Разбудят древнюю Казанку Лихая прыть и злобный лай. Уйдут собаки в ельник синий, Подымут улицей метель, И улыбнется дед Василий, На эту глядя канитель.