Перемена

— Господи, да что вы всё заладили: законы, законы? Ответьте прямо на вопрос: станет ли мужику легче или же он и дальше продолжит тащить на себе свой груз?

— Всё зависит оттого, как сменится власть. Хотя смена власти никогда не проходит без пролития крови.

— Вот с этим я, пожалуй, соглашусь. Следовательно, подводя итог, можно сказать, что для простого мужика ничего не поменяется.

К сему моменту к Вишевскому приблизился дворецкий, передал ему послание, что Елизавета Андреевна желает его видеть. Попросив прощение и раскланявшись с собеседниками, он пошёл искать супругу, та уже ждала его с бокалом вина, сказала:

— Уж давно за полночь, а гости одиноки. Пришло время поднять вам тост.

— О, простите, моя дорогая, в дискуссиях я и позабыл обо всём на свете.

Вишевский подошёл к камину, ударил в гонг, призывая всех к вниманию, и когда гости, прекратив речи и толки, обратили на него взоры, он поправил очки — это его старая привычка, обратился к собравшимся:

— Дамы и господа! Прошу вашего внимания. Сегодняшний вечер в вашу честь, ибо вскоре мы с Елизаветой Андреевной отправляемся в длительное путешествие по заморским странам и воротимся домой не раньше, чем через год. И по этому случаю я хочу поднять бокал за наши семьи, за нашу дружбу, проверенную годами времени. За вас, мои родные и друзья!

— За вас, Михаил Григорьевич и Елизавета Андреевна! — раздались голоса.

С софы поднялся грузный дородный генерал, увешанный знаками почестей и регалиями, вручённых государем, вскинул руку, что держала бокал, громко пробасил на весь зал:

— Счастливого вам пути лёгкой дороги домой.

— За вас! — подхватил кто-то.

— За вас! — эхом откликнулись другие голоса.

После горячих тостов и искристого вина кровь быстрее побежала по жилам, у гостей приподнялось настроение и в то же время был объявлен бал, дамы с кокетливым смехом закружились в вальсе с кавалерами, воздух наполнился звуками мелодии и топотом мужских подкованных каблуков.

К Александру Николаевичу подошёл красивый молодой человек высокого роста; он какое-то время молчал, собираясь с мыслями, но потом спросил, кивнув в сторону молодых дам:

— Извольте поинтересоваться у вас, сударь, кто та прекрасная белокурая незнакомка, что стоит подле Елизаветы Андреевны?

Александр Николаевич сделал глоток вина и только затем ответил:

— Сия барышня — младшая сестра моей супруги, её имя Анастасия Васильевна.

— Искренне благодарю вас, сударь, — промолвил молодой человек и направился к двум красивым дамам, одну из которых он знал довольно хорошо, а другая запала ему в душу и именно её одну видел он среди толпы прелестниц, и как истинный благородный человек пригласил её на танец, опасаясь при этом даже малым способом скомпрометировать красавицу.

XI ГЛАВА

Никогда ещё Елизавета Андреевна не чувствовала себя столь опустошённой. Дорого от Санкт-Петербурга до Вены заняла порядком несколько недель. Временами, когда появлялась возможность, они останавливались в гостиницах и небольших квартирах, отдыхали, приводили себя в порядок и только потом брали билеты на следующий поезд. Иногда Елизавета Андреевна корила саму себя за поспешное решение отправиться в Европу вместе с Михаилом Григорьевичем. Конечно, рассуждала она, покачиваясь в такт поезду, муж будет целыми днями занят в посольском приказе, временами будет устраивать вечера для своих русских людей, может статься, ему придётся по ночам пребывать у кого-нибудь в гостях, обсуждая за чашкой кофе и карточными играми судьбоносные решения, а вернувшись под утро, он на немного приляжет отдохнуть, чтобы затем вновь отправиться на службу. Из таких дел и забот и состояла жизнь Михаила Григорьевича, но то было в России, в родных стенах домашнего очага, где её окружали родные, близкие люди. На чужбине же у неё нет никого, ни одной знакомой души и придётся ей изо дня в день оставаться на квартире, в непривычной обстановке в ожидании мужа.

Укладываясь спать, Елизавета Андреевна вспоминала детей — Ванечку и Катеньку и то, как убаюкивала они их на своих руках, какие песни напевала у колыбели, когда они были совсем маленькими. Перед отъездом она поручила заботам о сыне о дочери своей матери и Марфе Ивановне, ибо лишь им одним всецело доверяла воспитание отпрысков. Михаил Григорьевич решился было отправить детей в Санкт-Петербург в родительский дом, но вскоре после бала пришло тревожное письмо от Григория Ивановича о тяжёлом состоянии Елены Степановны, которая снова слегла после длительной прогулки. Пришлось отказаться от сей затеи и отправить Ванечку и Катеньку в имение Калугиных под зоркий глаз любящей бабушки, что, когда-то потеряв столько детей, теперь преисполнилась безграничной любовью ко внукам.

— Долго ли ещё до Вены? — раз за разом спрашивала Елизавета Андреевна супруга, когда они сидели одни в купе.

— Потерпите, моя дорогая, скоро мы приедем, — каждый раз отвечал Михаил Григорьевич, уставившись в газету.

Вишевская глубоко вздыхала и отворачивалась к окну, где на горизонте — далеко-далеко под голубым небом маячили-мелькали высокие горы.

Они добрались до Вены в декабре. Выйдя из вагона и вдохнув облегчённо зимний воздух, Елизавета Андреевна удивилась, до чего тёплая зима в здешних краях — у них в России в это время стоят морозы, а улицы покрыты белоснежными сугробами; в Вене же всё иное, даже зима. Осторожно приподняв подол тяжёлого платья, она расстегнула верхнюю пуговицу на своей шубке, ощущая жар. В гостиницу они приехали спустя час, оба были заметно уставшими после столь длительной дороги. Поужинав в холле первого этажа, Вишевская отправились почивать, ибо Михаилу Григорьевичу следовало хорошенько выспаться перед предстоящими делами.

Проснулась Елизавета Андреевна к обеду, Михаила Григорьевича уже не было. Приведя себя в порядок, облачившись в дневное закрытое платье по последней моде, она спустилась вниз в ресторанный зал. Зал был пуст; столы, накрытые белоснежной скатертью, стулья с высокими спинками стояли в прямой ряд, а в углу, на широком постаменте, стоял чёрный рояль — должно быть, по вечерам здесь часто звучит музыка. Вишевская села за столик у окна, обратила взор на улицу — в городе шёл снег и хлопья его густой пеленой оседали на крыши домов, на ветви деревьев, на мощенный гравием асфальт. До её уха долетали разноголосые звуки, цокот копыт, скрип колёс мелькавших экипажей — и всё то казалось на удивление похожим, родным, что ей ненароком почудилось, будто и не было никакой поездки в Вену, что сейчас она находится в Санкт-Петербурге, а всё оставшееся прошлое последних недель — лишь долгий сон.

Из раздумий её вывел австриец, облачённый в белую рубаху и чёрный сюртук: он поинтересовался, что будет заказывать сударыня, Елизавета Андреевна, наконец, осознав реальность, сказала:

— Принесите что-нибудь лёгкое, я не голодна.

— А пить что изволите: чай, кофе, горячий шоколад?

— Кофе.

— Со сливками или без?

— Со сливками.

Принесли завтрак в белой глубокой тарелке, над которой поднимался горячий пар. Только теперь, почувствовав запах еды, Елизавета Андреевна поняла, как была голодна. Когда она уже пила кофе, к ней подошёл один из управляющих, в руке держал запечатанный конверт.

— Вам просили передать, мадам, — по-французски молвил он.

— Благодарю вас, — на прекрасном французском ответила Вишевская.

В конверте лежала плотная голубого цвета бумага, на ней тонким крупным почерком — Елизавета Андреевна ни с каким другим не могла спутать этот почерк — было написано: "Сегодняшним вечером, ровно в десять часов, на первом этаже отеля состоится приём послов. Готовьтесь ко встречи. Вишевский М.Г".

— Будет ваш ответ? — поинтересовался управляющий.

— Нет, нет, это не стоит.

— Тогда прошу, мадам, распишитесь вот здесь, что вы получили письмо.

Вишевская поставила подпись и когда управляющий удалился, вновь осталась одна, всё также мечтательно поглядывая в окно и невольно тоскуя по России.

XII ГЛАВА

Поздно вечером в обеденном зале представительского отеля состоялся торжественный ужин. Гостям подавали вина и десерты, играл оркестр из числа приглашённых музыкантов, в воздухе витал аромат духов, смешанный с терпкими запахами живых цветов и очищенных апельсинов. Елизавета Андреевна в своём великолепном нежно-розовом платье с прямым, драпированным складками и гирляндами цветов узким подолом, истинно подчёркивающим её стройный стан, спустилась к ужину, шелестя шлейфом. В это время Михаил Григорьевич с бокалом белого вина живо обсуждал с почтенными господами насущные, важные вопросы, касающиеся политических отношений между Австро-Венгрией и Российской Империи.

— Помяните моё слово, господа! Наши потомки ещё увидят то время, когда над Стамбулом вновь поднимется крест и город вновь станет Константинополем, — проговорил Вишевский, обращаясь к германскому послу и австрийскому барону Рихарду фон Бейеру.

— Для этого придётся начисто разгромить всю оттоманскую Порту да так, чтобы от османов не осталось и следа, — заключил барон фон Бейер.

— Должен напомнить вам, достопочтенный барон, что менее года назад русская армия перешла Балканы, разгромив турецкие войска, освободив тем самым от османского ига балканских славян. А что же в это время делала Австро-Венгрия? Ваша сторона, сударь, не предприняла ни единой попытки в заключении мирного соглашения между Российской и Османской империями, хотя наш государь надеялся на вашу поддержку.

— Как вы знаете, уважаемый господин посол, — несколько недовольно, однако, храня благородное спокойствие, ответил барон, — наша сторона ныне весьма ослабла за прошедшие двадцать лет. Мы потерпели дважды поражения в войне с Францией и Пруссией; к тому же внутри Австро-Венгерских земель то тут, то там постоянно царит недовольство славянского населения из числа чехов, словаков, поляков, хорватов и сербов, они, ненавидя нас, готовы в любой момент выйти из-под нашего контроля — тогда не именовать восстания.

— Однако, это не помешало Австро-Венгрии пой ти наперекор Российской Империи и послушаться Англию, которая использовала все свои силы против русской стороны. И чем всё это завершилось? А именно соглашением о согласовании политической линии обеих стран на будущем конгрессе и о противодействии притязаниям славян. Конгресс, что открылся в июне и на котором присутствовали Австро-Венгрия, Германия, Англия, Франция, Италия, Россия и Турция, приложил всё возможное, дабы ограничить Россию на южных рубежах.

— Каждая сторона должна думать о своих интересах — иначе и быть не может, — промолвил германский посол, до сего часа сохраняя глубокое молчание.

— А чем наша Россия хуже Великобритании? — еле сдерживая гнев, поинтересовался Вишевский и хотел было добавить ещё к вопросу, как к ним приблизилась Елизавета Андреевна, от неё исходил лёгкий аромат духов и свежесть накрахмаленных кружев на лифе платья.

Господа при виде дамы тут же прекратили всякие политические споры и оба: барон и посол с долей восхищения окинули взорами её стан.

— Господа, прошу представить вам мою супругу Елизавету Андреевну, — сказал Михаил Григорьевич, встав рядом с женой и в душе чувствуя за неё гордость.

Барон фон Бейер взял маленькую ручку Вишевской и, коснувшись её губами, проговорил:

— Моё почтение к вам, мадам. Всегда приятно пообщаться с такой прелестной дамой как вы.

— Я весьма польщена, сударь, — ответила на немецком Вишевская, чуть присев в реверансе.

А Вишевский преобразился, даже казался выше ростом. Только теперь он осознал, что не зря взял Елизавету Андреевну с собой в дальнюю поездку: каждый, кто видел её, восхищался её красотой, становясь невольно более кротким, податливым и мягким. На этом вечере все гости только и перешептывались за спиной, когда чета Вишевских проходила мимо.

Покинув барона, Михаил Григорьевич познакомил жену с ещё одной парой из России — а именно с Варварой Павловной Залесской, урождённой Тасловой. Это была невысокая, чуть полноватая дама лет пятидесяти, но из-за своей привычки густо пудриться и носить наряды с большим количеством воланов и рюш выглядела несколько старше своего возраста. Вишевский представил Елизавету Андреевну с этой чуть жеманной, но лёгкой на разговоры и всяческие беседы дамой, ушёл в другой конец зала, предоставив женщинам вдоволь пообщаться меж собой.

Варвара Павловна оказалась особой довольна-таки душной. Во время беседы она всё время обмахивалась веером, не смотря на некоторую прохладу в зале. Не привыкшая долго оставаться в тени где бы то ни было, Залесская наклонилась к уху Елизаветы Андреевны, проговорила на русском языке, не желая, чтобы кто-либо ненароком подслушал их разговор:

— Ненавижу в зимнюю пору бывать на чужбине, кажется, будто весь мир погрузился в спячку. Эти иностранцы не переносят холода, оттого улицы их городов буквально пустеют в это время.

— И долго вы живёте в Вене? — равнодушно спросила Вишевская, с отсутствующим видом окидывая гостей.

— Вот уж полгода как. Знали бы, сколько сил мне приходится прикладывать, чтобы не заплакать от скуки. Как говорится: чужое есть чужое, а своя рубашка ближе к телу. Всякий раз, возвращаясь обратно в Россию, я плачу от счастья, готовая расцеловать всякого, кто попадается на пути. Но нынешняя поездка растянется на долгие месяцы — ведь взгляните, что творится в мире: османов били-били да не добили.

— Супруг мой говорит то же самое.

Варвара Павловна искоса посмотрела на собеседницу, несколько с хитринкой прищурившись, собираясь с мыслями, затем спросила:

— А вы впервые заграницей, Елизавета Андреевна?

— Да, это моя первая поездка на чужбину.

— И вы сильно скучаете по дому?

— Не то, чтобы скучаю — ибо в Вене я совсем недолго, но подчас на меня нахлынывает тоска, стоит только мне остаться в одиночестве. Вы и сами понимаете: там, в России, есть всё: дом, родные, друзья, а здесь нет никого.

— У вас есть дети?

— Да, сын и дочь, они ещё маленькие. Отправляясь, мы оставили их на попечение бабушек и тётушек, благо, родственников у нас много.

— Скажу честно: никогда не подумала бы, что у вас двое детей, вы так прекрасно выглядите, душенька, что меня аж берёт гордость, что вы моя соотечественница.

— Ах, это лишнее, Варвара Павловна. Сколько прелестниц вокруг краше меня, а у нас в России красавиц на века.

— Сущий вздор! — усмехнулась Залесская, махнув рукой в белой перчатке. — Красота — это редкий дар, это алмаз, оттого и ценится больше. Хорошеньких, премилых девиц великое множество, а вот поистине красивых в ореоле своего величия крайне мало — но вы в их числе.

— Позвольте с вами немного не согласиться, Варвара Павловна, хотя ваши слова греют мне душу. на своём веку мне приходилось встречать женщин, девиц гораздо красивее меня. Возьмём, к примеру, Анастасию Васильевну — одну из кузин моего супруга, признаться, с ней никто не сравнится в красоте и грации.

— А, это та белокурая девица, что младшая дочь Веры Аркадьевны? Знаю-знаю; несколько лет назад она, её сестра вместе с родителями приезжали однажды к нам в гости. Мне удалось разглядеть Анастасию Васильевну и скажу так: она милая и юная, но не более того. Её тип внешности приходится по душам другим женщинам, мужчины же имеют на сей счёт иное мнение.

Варвара Павловна замолчала, заметив, как к ним приближается Вишевский. Елизавета Андреевна была рада приходу мужа, её утомила однообразная болтовня Залесской, её пустые, глупые, несколько устаревшие суждения обо всём и всех на свете, её понятия о жизни, оставшиеся со времён правления Александра Первого и его предшественника Николая Первого. Елизавета Андреевна не жила прошлым, она принимала лишь настоящее и уверенно смотрела в будущее.

XIII ГЛАВА

Вишевская Елизавета Андреевна уже не радовалась пребыванию в Вене, и даже первый интерес, вызванный этой поездкой, растворился в скучных однообразных днях, проводимых в номере отеля в полном одиночестве. Просыпаясь ближе к обеду и приведя себя в порядок, она спускалась в зал, где также в гордом одиночестве завтракала и обедала. Иногда Елизавета Андреевна ездила на прогулку вместе с Варварой Павловной. В душе Вишевская не любила подобного рода людей и старалась всячески избегать общения — но то в России, а здесь. на чужбине, окружённая со всех сторон чуждыми по духу людьми, радовалась и такому общению. За время их вынужденной временной дружбы Елизавета Андреевна узнала, что Залесская Варвара Павловна родилась и выросла в Тульской губернии в семье графа Таслова Павла Александровича, весьма богатого, предприимчивого аристократа, который желал лучшего для своих детей, потому-то по достижению того возраста дочерей, когда мудрые родители начинают задумываться о поиске женихов, граф переехал из Тулы в Санкт-Петербург, как сам говорил: вон из этого захолустья, поближе к столичному блеску! Уже в Санкт-Петербурге, обосновавшись в новом доме и заняв определённую должность в казначействе, Павел Александрович — тогда уже вдовец, подыскал дочерям выгодные партии супругов, девицы благополучно вышли замуж за состоятельных господ, получив от отца изрядное приданное, а тот, отправив двоих сыновей учиться и служить, женился во второй раз на старшей дочери одного из офицеров, польстившись её юностью, красотой и живым умом. Никто не мог точно сказать: были ли новоиспечённые молодожёны счастливы или нет, но зато все приметили заметные перемены, произошедшие с графом через год после свадьбы: некогда статный, весьма привлекательный Павел Александрович начал превращаться в усталого старика, и прежде завсегдатай светских приёмов и весёлых балов, он стал вести затворнический образ жизни, редко выходил из дома и никого, за исключением родных, к себе не приглашал. Потом молодая супруга подарила ему наследника и с тех пор граф решил вернуться в Тульскую губернию в своё старое родовое поместье. На своей малой родине Таслов долго не прожил: он умер от чахотки, о чём узнали его старшие дети только на похоронах от местного доктора. Молодая вдова, получив всё немалое наследство от покойного мужа, зажила, как говорится, на широкую ногу: в доме у неё находились каждый день гости, она устраивала с размахом балы и светские приёмы, а деньги стремительно таяли на глазах. Старшие сыновья графа через суды пытались было всячески помешать мачехи тратить столь большие средства на праздничества, но та, заручившись поддержкой своих воздыхателей, отклоняла все предложения, а пасынков и на порог не пустила, когда те приехали в Тулу, дабы обсудить незавершённые вопросы.

— Да кто они такие? — твердила молодая вдова, рассказывая о произошедшем друзьям и подругам. — Мой сын будет наследником всего состояния, ибо он как-никак тоже граф Таслов!

Её мечтам не суждено было сбыться: вскоре она осознала, что все деньги истратила, а друзья — те, что совсем недавно были ей близки, покинули её. С горя графиня заболела, у неё сдали нервы, приведшие к проблемам с сердцем. И не успело её сыну исполниться пять лет, как она умерла, позабытая, покинутая всеми. Родственники долго думали, с кем оставить мальчика-сироту, так рано лишившегося отца и матери? Долгое время мальчик жил у родных по материнской линии, но вскоре им пришлось отказаться от опекунства, ибо они не располагали столь денежными средствами, дабы дать сироте хорошее образование и верную дорогую в жизни. Тогда многочисленная родня с той и другой стороны собрались за общим столом, долго спорили-гадали, кому из них забрать сироту. Наконец, было принято единогласное решение отдать мальчика Залесской Варваре Павловне — как самой старшей и наиболее богатой из трёх сестёр.

— Так я стала для младшего брата опекуншей, заменив ему отца и мать, — закончила сими словами Варвара Павловна свой рассказ.

— Как же воспринял ваш супруг столь поспешное решение? Ибо взять себе ребёнка — это большая ответственность, — спросила несколько растроганная Елизавета Андреевна, чувствуя, как растёт в её душе симпатия к этой чопорной, немного манерной старушке, которую она ранее презирала и за что теперь чувствовала тайные угрызения совести.

— Естественно, мой супруг не обрадовался новому члену семьи. В то время он сильно занемог, а ребёнок — мой брат ему как снег на голову. Поначалу супруг даже видеть не желал брата, а я в тот период плакала и молилась Богородице о мире в семье; и, поверите мне или нет, но Она помогла мне, услышав с небес мои искренние мольбы, а после и муж пошёл на поправку и сердце его, ослабленное затяжной болезнью, растаяло при виде сироты — этой маленькой тонкой фигурке с ласковым, кротким взглядом голубых глаз — словно ангел, спустившийся с небес на нашу грешную землю. Тогда мне удалось отвести бурю невзгод, что готовы были вот-вот обрушиться на нашу семью грозным потоком, но, к счастью, всё обошлось, а барт лишь скрепил наш тихий, закрытый союз. Дом, в котором мы жили, наполнился новым для нас чудом, по анфиладам раздавался звонкий детский смех да живая музыка, когда брат садился за уроки фортепиано.

— И где сейчас ваш брат? Он также как и вы живёт в столице или в каком другом городе?

Залесская глянула тревожным-злым взором на Вишевскую — то было не привычное лицо, а чужая страшная маска, покрытая бледностью, и Елизавете Андреевне стало не по себе, а сердце учащённо забилось в груди. Какое-то время женщины мерили-сверлили друг друга непонятным взглядом — прошло так несколько секунд, а казалось, будто протекла целая вечность.

Наконец, Варвара Павловна приобрела привычное выражение лица, но голос её, заметно подрагивающий, проговорил:

— Погиб он в горах Турции, останков его так и не нашли, а ведь не прошло и года. Я часто ставлю свечи за упокой души его, однако, вижу его каждую ночь — приходит он ко мне во сне в окровавленном мундире, ходит вокруг дома и робко так стучит в окна. Я просыпаюсь в ужасе и чувствую, как по щекам моим текут слёзы.

— Господи, спаси и сохрани, — перекрестилась Елизавета Андреевна, словно страх ночных видений Залесской передался и ей.

— Но и это ещё не всё, — сказала Залесская, облокотясь одной рукой на подлокотник стула, — подчас ночами, когда всё затихает и погружается в глубокий сон, краем уха я слышу чьи-то медленные, тихие шаги возле моей кровати, словно некто хочет меня разбудить, но не осмеливается. Открываю глаза — никого нет, сплошная пустота; укладываюсь почивать — опять этот робкий шаг. Я не раз бывала в церкви, просила служить поминовение по усопшему, проходило время спокойных ночей, а за ним снова и снова шли дурные сны и шаги по почивальне.

— А разве никто из святых отцов не говорил вам, что делать?

— Однажды мы с мужем — перед поездкой в Вену отправились по святым местам в дальние обители. Простаивали службы, одаривали приходы и просящих милостыней, держали посты, жили в лишениях. И вот, прибыли мы в один бедный, отдалённый монастырь, что под Киевом, там старцы свои души спасают от земных грехов и земных сует. Я испросила позволения говорить с одним из них, меня провели с тесную, холодную келью с низким сводчатым потолком, а там старец как увидел меня, оглядел меня грозным взглядом, будто грехи мои читая, и проговорил: "Отчего не похороните его по-христиански? Отчего душе его не дадите покой?" Я как окаменелая стояла посреди кельи, язык мой прирос к нёбу, а сердце в пятки ушло; больше святой отец ничего не сказал, а я поняла, что покуда не найдётся тело брата моего, не видать мне покоя.

Рассказ Варвары Павловны оставил отпечаток следа в душе Елизаветы Андреевны. Холодными ночами, укладываясь спать, она нет и нет, да вспомнит краткими обрывками услышанное, а иной раз, погружаясь в дремоту, гадала: почивает ли сейчас Залесская мирным сном или же и здесь её донимают кошмары о неупокоенной душе её младшего брата?

После новогодних празднеств, после весёлых дней, проведённых на балах и знатных вечерах в окружении сильных мира сего — тех, кто решает судьбы живущих за чашкой кофе, Елизавета Андреевна, наконец, смогла отдохнуть ото всех трудов, возложенных на неё как на супругу посла. Днём она получала корреспонденцию, отвечала на десятки писем, а какие оставляла без ответа. Два письма пришло из дома — одно написанное рукой Калугиной Марии Николаевны, другое — от доброжелательной кумушки Марфы Ивановны. Обе женщины описывали жизни Ванечки и Катеньки, рассказывали, что те едят на завтрак, обед и ужин, как проходит их день, какие книги они уже прочитали, а какие только читают. Елизавета Андреевна с умилением вчитывалась в каждую строку, каждое слово, перед её мысленным взором предстали образы сына и дочери, и она улыбнулась этому видению, как если бы дети предстали перед ней из плоти и крови. Тоска по дому вновь с новой силой стиснула её сердце в свои тиски, на глазах выступили слёзы, но она силой воли, коей обладала сполна, сдержала рыдания, ибо не приличествовало ей показываться на людях с покрасневшим, заплаканным лицом.

Когда нечего было делать в отеле, Вишевская гуляла по городу в сопровождении одной лишь Варвары Павловны в нанятом экипаже. Зимний город, не смотря на многообразие, удручал её состояние, она не привыкла жить вот так — томясь на одном месте. Чаще всего она с Залесской ходили по ювелирным лавкам или модным домам, покупали каждая себе украшения, наряды. Иногда часами просиживали в небольших уютных кофейнях, где так приятно пахло свежим кофе и испечёнными гренками, а за окном проносились экипажи, семенили туда-сюда случайные прохожие.

Вишевская с каждым днём становилась всё хмурнее и задумчивее, её не радовали ни светские приёмы, ни общение с достопочтенными господами, ни затяжные прогулки в компании Варвары Павловны, она скучала по родному дому и уже хотела было испросить разрешения у Михаила Григорьевича вернуться обратно в Россию, как однажды супруг сообщил весть, что вскоре они покинут Вену и отправятся по иным городам Европы.

— Как скоро мы покинем отель? — нарочито спокойно поинтересовалась Елизавета Андреевна, хотя в душе ликовала от предстоящих перемен.

— Ровно через два дня, моя дорогая. Нужно успеть упаковать все наши вещи.

— И куда мы отправимся на сей раз?

— В Дрезден. Из Дрездена поедем в Париж — пребывание там займёт не больше недели, а из Парижа путь наш будет лежать во Флоренцию. Во Флоренции мы проживём не менее полугода, а после, если то будет воля Посольского приказа, вернёмся обратно в Россию или же останемся ещё на один срок.

Перспектива объездить все страны Европы, увидеть нечто новое, неизвестное, говорить с людьми других культур и языков, заводить знакомства с теми, кто ранее был так далёк, оказалась весьма заманчивой и в тот же вечер Елизавета Андреевна стала собирать-укладывать вещи, а потом почти до утра засиделась в номере Залесской, играя с ней в карты.

В конце недели они стояли на перроне, прощаясь с неприветливой зимней Веной. Перед вагоном поезда Варвара Павловна трижды — по старой русской традиции, поцеловала Вишевскую в щёки, крепко обняла её как младшую подругу и с какой-то наигранной радостью, скрывая разочарование, проговорила, даже прокричала Елизавете Андреевне и Михаилу Григорьевичу: