Помоги проекту - поделись книгой:
К моменту появления на Востоке Сигурда государства крестоносцев значительно выросли. Иерусалимское королевство вобрало в себя почти все побережье от Яффы до Акры — красивого и надежно укрепленного портового города, который крестоносцы захватили в 1104 году. Расположенное к северу от Иерусалима новое графство Триполи — и далее княжество Антиохийское — господствовали почти над всеми крупными населенными пунктами от Бейрута до Александретты. А вот города Тир и Сидон, расположенные между Иерусалимом и Триполи, упорно сопротивлялись. Сигурда с его военным флотом и многотысячной дружиной как раз и не хватало латинянам, чтобы подчинить себе один из этих городов — а если повезет, то и оба.
Как пишет историк из Дамаска Ибн аль-Каланиси, осада Сидона началась 19 октября 1110 года и длилась сорок семь дней. Шестьдесят ладей Сигурда, «полные воинов», блокировали город. Сила норвежцев была так велика, что египетский флот, стоявший в 36 километрах в порту Тира, не рискнул идти на север и прорывать блокаду[284]. Тем временем Балдуин готовился штурмовать стены Сидона с суши. Горожане пытались отпугнуть осаждающих камнями, которые они бросали вручную и из катапульт. Инженеры армии латинян принялись строить штурмовую башню, которая передвигалась на прикрепленных к основанию шкивах, «закрыв [ее] виноградными лозами, циновками и сырыми шкурами волов»{74} для защиты от зажигательных снарядов и греческого огня[285].
Когда башня была готова, ее подтащили к стенам Сидона; теперь с ее верхнего этажа солдаты могли обстреливать из арбалетов улицы города. Ибн аль-Каланиси пишет, что франки держали на башне запасы воды и уксуса для тушения огня. Альберт Аахенский слыхал, что граждане Сидона пытались сделать подкоп под башню, но их план был раскрыт и сорван. В конце концов защитники города решили, что с них достаточно, и 4 декабря Сидон сдался королю Балдуину. Городской гарнизон, получив гарантии безопасности, покинул город. Всем мусульманам, кто того хотел, тоже разрешили беспрепятственно уйти в Дамаск. Оставшихся Балдуин обложил данью в двадцать тысяч динаров, чем, по словам Ибн аль-Каланиси, «обрек их на нищету»[286]. Снорри Стурулсон, как всегда, упоминает, что дружина Сигурда взяла много добычи[287]. За время своего путешествия норвежцы награбили столько добра, что, демонстрируя свои победы, увешали драгоценными вещицами даже паруса драккаров, ослепительно сверкавшие на солнце.
Поклонившись иерусалимским святыням и приложив руку ко взятию Сидона, Сигурд счел свою миссию оконченной и покинул королевство крестоносцев. Отчалив из Акры, он ненадолго остановился на принадлежавшем Византии Кипре, а затем, в 1111 году, следуя вдоль берега западной Малой Азии, добрался до Константинополя. Приближаясь к «Миклагарду», пишет Снорри, драккары шли таким ровным строем, что «выглядели как одна сплошная стена»[288].
Алексей Комнин, по своему обыкновению, встретил гостей с распростертыми объятиями, хотя крестоносцами тут были сыты по горло: в 1107–1108 годах, пока Сигурд терзал Галисию, заклятый враг императора Боэмунд двинулся на Иллирию, балканскую провинцию Византии, объявив вторжение крестовым походом. (В армии Боэмунда, набранной во Франции, Англии, Италии, Германии и так далее, был как минимум один норвежец, которого звали Хамундр из Ватнсфьорда.) Однако в тот раз победа оказалась на стороне Алексея. Потерпев тяжкое поражение при Диррахии, Боэмунд вынужден был подписать договор, по условиям которого он признавал себя вассалом императора и обещал признать право Византии на Антиохию. Анна Комнина, торжествуя, записала самоуничижительные слова Боэмунда. «Раскаявшись, подобно объятому ужасом рыболову, я вновь обрел разум, — якобы сказал он, — и чуть ли не стал благоразумнее благодаря твоему копью… Я выступлю с оружием в руках против любого противника твоего владычества, вне зависимости от того, будет ли поднявший на тебя руку христианского рода или же врагом нашей веры, из числа тех, кого мы называем язычниками»{75}. Это была катастрофа, от которой Боэмунд уже не оправится. Через полгода после подписания договора в Деволе хитрый старый нормандец скончается в Ломбардии.
Сигурд, к большой радости императора, был совсем не похож на Боэмунда, и Алексей мог позволить себе проявить великодушие. Снорри Стурулсон писал, что в честь Сигурда в Константинополе устроили экстравагантно пышные городские игры, на которые Алексей потратил сумму, эквивалентную 270 килограммам золота. Конунга осыпали подарками и лестью. Наконец пришло время возвращаться домой. В обмен на свои корабли Сигурд раздобыл у Алексея коней и в знак уважения отдал ему громадных позолоченных драконов с носа королевского флагманского драккара. Драконов установили в одной из константинопольских церквей. Кое-кто из команды Сигурда решил задержаться в Византии и поступить на службу к императору. Остальные вместе со своим конунгом двинулись в путь по болгарским, венгерским и германским землям. Добравшись до дома, Сигурд узнал, что в королевстве его все благополучно, а народ его рад возвращению короля. «Все говорили, что не бывало более славного похода из Норвегии, чем этот», — писал Снорри[289]. Сигурду на тот момент едва сравнялось двадцать лет.
В конце жизни Сигурд Норвежский сошел с ума. Однажды ему почудилось, что в его купели плавают рыбы, и с тех пор с ним часто случались приступы маниакального смеха, от которых он делался совершенно беспомощным. Если не считать этого, он в общем-то мирно делил королевские заботы с братьями и пережил обоих. Некоторые исследователи предполагают, что Сигурд страдал какой-то формой посттравматического стрессового расстройства, но знать этого наверняка нельзя. Свой фрагмент Святого Креста он не стал оставлять в гробнице Олава — пожертвовал его церкви, которую построил в Конунгахелле. Там же он установил престол, купленный в Византии: «Он был из меди и серебра и роскошно позолочен. Кроме того, он был украшен финифтью и драгоценными камнями»{76}[290]. В 1135 году город, расположенный недалеко от нынешнего Гетеборга в Швеции, был разграблен и сожжен языческим народом вендов. К тому времени Сигурда уже не было в живых: он скончался в возрасте сорока лет, двадцать семь из которых правил как король.
Поход Сигурда, который между 1107 и 1111 годами объехал чуть ли не весь христианский мир, дает возможность не только составить представление о Средиземноморье, каким оно стало после Первого крестового похода и вторжений христиан на Сицилию и в Иберию, но и понять, в каком направлении этот мир — и движение крестоносцев — будет развиваться в последующие десятилетия. Набег норвежцев на Лиссабон предвосхитил намного более масштабное вторжение крестоносцев, которые в 1147 году почти полностью разрушили город. Кроме того, люди Сигурда открыли предприимчивым христианским воинам новое поле деятельности по другую сторону испанского полуострова — Балеарские острова. Следуя стопами норвежцев, объединенная армия пизанцев и каталанцев, к которой присоединились добровольцы из южной Франции и итальянских городов-государств, принялась строить планы покорения островов и сокрушения местной тайфы. Между 1113 и 1115 годами они несколько раз атаковали Балеары, получив на то папское благословение — официальную буллу Пасхалия II, — и захватили все крупные города архипелага, в том числе Пальма-де-Майорку. Но все их усилия пошли прахом: уже в 1116 году Альморавиды пересекут наконец Балеарское море и выгонят христианских захватчиков, а острова останутся под властью мусульман еще на сто с лишним лет. Но Сигурд, ослабивший сопротивление Ибицы, Менорки и Форментеры, показал им пример.
Побывав на Сицилии, Сигурд погрелся в лучах восходящей славы династии нормандцев Готвилей, основанной и укрепленной Робертом Гвискаром и Рожером I. Если верить Снорри Стурулсону, юный конунг снискал благосклонность графини Аделаиды и молодого Рожера II, а кроме того, проложил путь, которым за ним последуют многие — в том числе Ричард Львиное Сердце, который в конце XII века отправится в свой крестовый поход.
Прибыв в Утремер, Сигурд показал, какими могут быть деловые отношения между монархами Запада, совершающими свои вооруженные паломничества, и иерусалимскими королями, которые неизменно будут нуждаться в помощи остального западного мира. Люди Сигурда, в отличие от купцов Пизы, Генуи и Венеции, по всей видимости не особенно стремились застолбить за собой постоянные торговые права в регионе; их экономические интересы лежали далеко оттуда, в Северном и Балтийском морях. Тем не менее их поход наглядно продемонстрировал, что людям, осмелившимся рискнуть, в Святой земле есть чем поживиться. Отношения норвежцев с императором Алексеем показали, что, какую бы враждебность ни спровоцировал дележ добычи после взятия Антиохии в 1098 году, новые люди вполне могут поддерживать дружеские отношения как с латинянами, так и с греками Восточного Средиземноморья. Многим другим такого баланса достичь не удалось.
Можно ли считать экспедицию Сигурда крестовым походом, вопрос спорный. К 1110 году основная цель Первого крестового похода была давно достигнута: Иерусалим принадлежал латинянам. Урбан II уже умер. Насколько известно, официально Сигурд креста не принимал. В путь его позвал не Рим и даже не Византия: он откликнулся на запрос своих норвежских подданных, привлеченных перспективой грабительского набега на дальние страны, который обещал много «добычи» и битв с «нехристями», о чем не раз упоминается в источниках, описывающих приключения Сигурда и его дружины. Но вот прозвище, которое конунг заслужил своими свершениями, — «Сигурд, ходивший в Иерусалим» (
Думал ли Сигурд о себе как о паломнике, благородном разбойнике, который, так уж случилось, убил немало народу, или как о предводителе экспедиции, аналогичной той, что предприняли первые крестоносцы, судить невозможно, да это, вероятно, и не важно. Важнее другое: войны, гремевшие в южном и восточном Средиземноморье, взволновали северного короля так глубоко, что он три года провел вдали от дома, участвуя в сражениях и рискуя жизнью. Путешествие Сигурда — то ли крестовый поход, то ли паломничество — показало, что события 1095–1099 годов запустили процесс, в котором расширение и защита христианских земель от Палестины до Лиссабона стали общим делом, привлекающим самых разных людей со всего западного христианского мира, добровольцев всех мастей, надеющихся на щедрое вознаграждение — на этом свете или на том.
Глава 11. Поля крови
Не только бедные и слабые люди подвергаются опасности…
Торжества по случаю свадьбы багдадского халифа в месяц Рамадан в марте 1111 года задумывались как грандиозный всенародный праздник. Аль-Мустазхир Биллах — духовный лидер суннитского мира — был главой правящего дома Аббасидов, который пребывал у власти вот уже больше трехсот пятидесяти лет. Аль-Мустазхира называли амир аль-муминином (повелителем правоверных), и с 1092 года, когда он взошел на трон, его имя оглашали на пятничной молитве во всех подвластных халифу странах. Оно же красовалось и на тонкой работы золотых динарах, которые чеканили в монетном дворе Багдада. Правда, власть Аббасидов на протяжении многих поколений слабела, а могущество султанов, эмиров и полевых командиров росло. И тем не менее Аль-Мустазхир Биллах был халифом — так же, как некогда зять пророка Мухаммеда Абу Бакр. Халиф планировал отпраздновать свадьбу с размахом.
Невесту звали Исма Хатун, и она была внучкой великого сельджукского султана Алп-Арслана, дочерью Малик-шаха и сестрой нынешнего султана Мухаммада I. Ее имя, Исма, означало «скромность». Родословная ее впечатляла, личность — тем более. Один багдадский автор XIII века превозносил Исму как «знатнейшую, мудрейшую и решительнейшую из женщин, которая всегда стояла на своем»[292]. Позже она учредит школу права — одну из самых передовых для своего времени. В марте 1111 года Исма ехала из Исфахана, где состоялась церемония бракосочетания, в Багдад, где ей предстояло занять свое место во дворце халифа. Готовясь к ее прибытию, улицы Багдада закрыли для движения и пышно украсили[293].
22 марта, проделав путь в 1000 километров, Исма Хатун въехала в город. По словам Ибн аль-Каланиси, она явилась «с таким блеском и с таким огромным количеством украшений, денег, посуды, карет и вьючных животных всех видов, мебели, различных восхитительных нарядов, слуг, стражи, рабынь и спутниц, что невозможно описать словами»{77}[294]. Однако к моменту прибытия этой царственной процессии все тщательно срежиссированное народное ликование в Багдаде улетучилось, как дым. Беспорядки, как это часто случалось в последнее время, были вызваны деяниями проклятых франков.
За месяц до принцессы в Багдад явилась другая делегация. Она прибыла из Алеппо и вместо верблюдов, рабынь и невозможного блеска привезла суфиев, разгневанных купцов и правоведов. Они явились в столицу, возмущенные отсутствием действенной помощи со стороны халифа и султана мусульманам Сирии, которые вот уже больше десятка лет без особого успеха боролись с иноверцами из Европы, а те захватывали города мусульман, штурмовали их крепости, грабили караваны, убивали соседей и уводили в плен их жен и детей. Несмотря на десятки попыток сдержать и отбросить крестоносцев посредством осад, сражений и соглашений о перемирии, франки — упрямые и алчные, угроза правоверным и иссушение земли — никуда не девались. Вот недавно король Балдуин и еще один из королей неверных, который привел с собой шестьдесят кораблей, завоевали и покорили Сидон. Нетрудно было себе представить, что очередь вот-вот дойдет до великих мусульманских городов Тира, Алеппо или Дамаска.
Первый раз протестующие из Алеппо, переполненные страхом и отчаянием, ворвались в мечеть султана в Багдаде в пятницу 17 февраля. По словам Ибн аль-Каланиси, они
…прогнали проповедника с кафедры, разломали ее на куски, плача и рыдая о горестях, свалившихся на ислам по вине франков, об убийствах людей и захвате в рабство женщин и детей. Они не дали людям совершить молитву, и тогда, чтобы успокоить их, собравшиеся и их лидеры пообещали суфитам от лица султана направить армии для отмщения франкам и неверным за горести ислама{78}[295].
Но армии по щелчку пальцев не появились, поэтому в следующую пятницу, 24 февраля, протестующие повторили свою акцию. На этот раз они явились прямо во дворец и разнесли мечеть халифа: еще одну кафедру разломали, еще одну молитву не дали совершить, да к тому же повредили перила максуры — личной молельни халифа[296].
Всем в Багдаде было известно, что посланники Алексея Комнина прощупывали почву на предмет заключения дерзкого союза между сельджуками и византийцами против латинян северной Сирии, и этот факт протестующие не преминули бросить в лицо властям. «Не стыдно ли вам перед Аллахом Всемогущим, что византийский император больше заботится об исламе, чем вы?» — вопрошала разъяренная толпа из Алеппо[297]. Ответа не последовало. Поэтому протестующие задержались в Багдаде еще на некоторое время. Неудивительно, что, увидав свадебную процессию Исмы Хатун, которая в блеске и роскоши прибыла в город несколько недель спустя, они снова утратили самообладание. «Спокойствие города и радость горожан по поводу ее прибытия были испорчены», — едко прокомментировал Ибн аль-Каланиси. Негодующий халиф потребовал, чтобы протестующих нашли и наказали. Султан Мухаммад, возможно, по совету своей мудрой и решительной сестры, приказа не выполнил. Вместо этого он повелел всем эмирам и командирам вернуться в свои города и «начать подготовку к священной войне против неверных, против врагов Аллаха»[298].
В Иерусалиме, Триполи, Антиохии и Эдессе у врагов Аллаха — которые сами себя считали народом, хранимым Божией милостью и силой реликвий, прежде всего Креста Истинного, — хватало своих забот. Несмотря на то что они медленно, но верно захватывали прибрежные территории и укрепляли свои позиции во внутренних областях страны, расширение и оборона государств крестоносцев обходилась недешево, и к тому же они в значительной степени зависели от поддержки стран западного Средиземноморья в плане людских ресурсов и снабжения. Франки действительно — тут пострадавшие жители Алеппо жаловались не зря — отбивали атаки многочисленных сирийских эмиров, а в 1110 году отразили наступление на Эдессу большой армии под командованием Тугтегина, атабека Дамаска. Но ими неизменно владело чувство, облеченное в слова капелланом короля Балдуина Фульхерием Шартрским: если исламский мир когда-нибудь объединится и выступит единым фронтом, франки обречены. «Это просто чудо, что мы, живя в окружении тысячи тысяч [неверных], завоевали их: одних сделали своими данниками, а других разорили, ограбив и взяв в плен», — писал Фульхерий[299].
Паломники, прибывавшие в латинские государства, почти всегда отмечали, как печально обстоят дела с безопасностью на христианском Востоке. Игумен Даниил, православный монах, который вскоре после Первого крестового похода прибыл в Иерусалим из-под Киева (вероятно, из Чернигова) и провел на Святой земле шестнадцать месяцев, благоговейно описывал места, где он побывал и помолился, и широкие берега реки Иордан, которые напомнили ему о реке Снов, протекающей в его родных местах. Заодно он предупреждал, что дороги Палестины, где «совершают набеги сарацины и избивают странников», очень опасны, а в горы у Вифлеема можно ходить только с проводником-мусульманином, потому что «сюда приходят многие сарацины и разбивают в горах»{79}[300]. Британский паломник Зевульф примерно в то же время совершил похожее путешествие. Он уцелел в нескольких кораблекрушениях, пережил нападение египетских пиратов и видел, как гниют на обочинах дороги, ведущей через Иудейские холмы из Яффы в Иерусалим, тела других путешественников — непогребенные, с перерезанным горлом. «Не только бедные и слабые люди подвергаются опасности, но и богатые и сильные тоже», — записал он[301]. К несчастью для Зевульфа, Даниила и всех остальных паломников, Балдуин Иерусалимский и другие правители государств крестоносцев не в силах были их защитить{80}. После того как протесты в Багдаде в 1111 году подтолкнули халифа и султана к действиям, государства крестоносцев страдали не только от пиратства и мелкого разбоя: Сельджукская империя возобновила организованные нападения. Летом 1111 года объединенная армия под командованием Мавдуда, атабека Мосула, в которую вошли войска эмиров из Месопотамии и покорной туркам Армении, успешно атаковала Турбессель (Телль Башир), город неподалеку от Эдессы, и Жослену де Куртене пришлось заплатить выкуп, чтобы враг отошел от его стен. На следующий год франки под командованием короля Балдуина осадили Тир, но ушли ни с чем, потому что горожане сожгли осадные орудия латинян, и к тому же на помощь городу уже спешил Тугтегин со своей армией. В мае 1113 года войско под командованием Тугтегина и Мавдуда вторглось в северную Палестину. В битве под Тверией на берегах Галилейского моря в плен попал сам Балдуин, у короля отобрали оружие, но ему все-таки удалось бежать. Балдуин уцелел, однако полегло множество франков: согласно Ибн аль-Каланиси, «воды [озера] были настолько пропитаны кровью, что войска не пили ее несколько дней»{81}[302].
Но если какое-то время перевес и был на стороне сельджуков, своим преимуществом они воспользоваться не смогли. 2 октября 1113 года в Дамаске, по пути в мечеть, Мавдуда убили: скорее всего, его подстерег член низаритской секты исмаилитов-ассасинов{82}. Они скрывались в горных крепостях в восточной Сирии и Персии, и их равно ненавидели как сунниты, так и шииты — не в последнюю очередь потому, что воины-ассасины, тренированные террористы-смертники, публично совершали убийства, не смущаясь перспективой быть разорванными в клочья охраной жертвы или жаждущей отмщения толпой. Так случилось и с Мавдудом в Дамаске. Ассасин ранил его кинжалом в низ живота и в бедро, и Мавдуд, несмотря на отчаянные попытки докторов зашить его раны, истек кровью менее чем за час. Убийцу схватили и обезглавили на месте. Смерть Мавдуда обнулила поражение, которое он и его союзники нанесли Балдуину под Тверией. Она же усилила трения между сельджукскими эмирами. На протяжении нескольких лет их конфликты мешали багдадскому султану организовать хоть сколько-нибудь централизованное сопротивление франкам. Но ничто не могло укротить поднимающуюся волну сельджукского сопротивления. Человеком, который нанесет серьезнейший урон франкам, станет не султан Мухаммад, но тяжко пьющий рубака Иль-Гази бен Артук, которого видели выезжающим из Иерусалима, когда город пал перед Фатимидами в 1098 году, за год до появления на Востоке армий Первого крестового похода.
Покинув Палестину, Иль-Гази продолжил служить Сельджукидам и чем только ни занимался: сначала состоял при багдадском султане, затем захватил укрепленный город Мардин, расположенный примерно на полпути между Алеппо и Мосулом, откуда командовал армией туркоманов, набранных на берегах протекающей неподалеку реки Тигр. Это естественным образом втянуло его в орбиту интересов латинских правителей Эдессы и Антиохии. Поначалу их связывали сравнительно теплые отношения, но в конце десятилетия они сойдутся в яростной схватке. Яблоком раздора послужит город Алеппо.
К 1119 году жители Алеппо, горько жаловавшиеся на свои беды халифу, который ожидал прибытия невесты, так и не получили удовлетворения. Чуть ли не злейшим их врагом был регент Антиохии Рожер Салернский, правивший от имени малолетнего и отсутствующего Боэмунда II, которому тогда едва исполнилось одиннадцать лет. Рожер был скроен из той же грубой материи, что и почившие его родичи Боэмунд и Танкред. Свою воинскую доблесть он подчеркивал чеканкой монет с изображением святого Георгия, убивающего змея. Какое-то время Рожер настойчиво продвигался в сторону Алеппо, надеясь обернуть себе на пользу последовавшие одна за другой смерти старого правителя города Рудвана (ум. в 1113 г.) и атабека Лулу (ум. в 1117 г.). В августе 1118 года руки Рожеру окончательно развязала смерть Алексея Комнина: его сын Иоанн и дочь Анна начали борьбу за престолонаследие, и Константинополю стало не до того, что творится в Антиохии{83}. В итоге Рожеру удалось захватить крепости на северных и западных подходах к Алеппо — и особое значение среди них имела Азаз, «ворота» города. Горожане писали всем подряд соседним мусульманским эмирам, умоляя о помощи. Согласно Ибн аль-Адиму, хронисту из Алеппо, послания, которые получил Иль-Гази, сообщали о «непрерывных нападениях» франков и «отчаянном положении»[303]. Иль-Гази, который был не столько религиозным фанатиком, сколько прагматиком, пекущимся о собственных интересах, не собирался сидеть сложа руки, позволяя армиям латинян подбираться к его границам. В союзе с тестем Тугтегином, правителем Дамаска, он принялся собирать огромное войско — по одной из оценок, в сорок тысяч солдат — с намерением уничтожить «неверных и заблудших… во имя веры и искоренения упрямых неверных»{84}[304].
Когда весть об этом стала распространяться, Рожер Салернский встревожился. Он начал собирать собственную армию, которая должна была защитить его новые владения и Антиохию. Под знаменами Рожера собралась чуть ли не вся военная сила княжества — за исключением гарнизонов, расквартированных в крепостях, — а также несколько сотен армянских наемников и туркополов: легкой конницы, набранной в Малой Азии и северной Сирии. В ожидании прибытия Иль-Гази колонны Рожера выстроились у Балата, недалеко от Сармата, на полпути между Антиохией и Алеппо. Иль Гази не заставил себя ждать. 28 июня владыка Мардина прибыл.
В тот день состоялось жесточайшее сражение, которое позже назовут битвой на Кровавом поле (
Удар, нанесенный франкам, был вдвойне тяжел еще и потому, что в тот же период крестоносцы потеряли своего первого короля. Менее чем за три месяца до поражения на Кровавом поле умер старый солдат Балдуин I, которого много лет мучила инфицированная рана, полученная им вскоре после Первого крестового похода при обороне Иерусалима. 2 апреля 1118 года король, который вел тогда военную кампанию против Фатимидов в северо-восточном Египте, позавтракал свежепойманной рыбой, почувствовал себя плохо и умер. Выполняя его последнюю волю, тело короля выпотрошили, «просолили внутри и снаружи, через глаза, рот, ноздри и уши, также натерли специями и бальзамами, зашили в бычью шкуру и завернули в ковры», а затем привязали к спине лошади и помчали в Иерусалим[310]. Эта грубая мумификация, хоть и приличествующая месту смерти короля, делалась с целью сохранить тело Балдуина достаточно долго, чтобы его можно было похоронить рядом с братом Готфридом у входа в Гроб Господень. Усилия были не напрасны: в Пальмовое воскресенье почетный караул сопроводил тело короля в последний путь по Иосафатовой долине. Балдуин упокоился внутри великой церкви — у предполагаемого подножия горы Голгофы.
Вопрос наследования Иерусалимского престола был непрост. Король, предпочитавший делить ложе с фаворитами, а не с какой-то из трех жен, не оставил прямого наследника. От второй жены, армянской принцессы Арды, он избавился, сослав в монастырь, откуда она позже сбежала в Константинополь. Аделаида, регентша Сицилии, короткий брак с которой был аннулирован в 1118 году по политическим мотивам, осталась в негодовании, и сын ее Рожер II Сицилийский унаследовал от матери такое презрение к делам Иерусалима, что после ее скоропостижной смерти ни разу в жизни и пальцем не пошевелил, чтобы прийти на помощь королевству крестоносцев[311]. На корону претендовал брат Балдуина, граф Евстахий Булонский, немолодой ветеран Первого крестового похода, удалившийся в свои европейские владения, и Балдуин де Бур, который вот уже почти два десятка лет носил титул графа Эдессы. Последний, находившийся на несколько тысяч миль ближе к Иерусалиму, чем его дальний родственник Евстахий, без труда выиграл гонку. Нового короля помазали на царство сразу после похорон старого, а в день Рождества Христова 1119 года Балдуин вместе с женой, армянской принцессой Морфией, короновался в Вифлееме.
Балдуин II взошел на трон в возрасте почти 60 лет. Гийом Тирский, который в силу возраста лично с королем не встречался, слыхал, что он был «красивой наружности, высокого роста, приятного лица… носил бороду, спускавшуюся на грудь, но жидкую; цвет лица [у него] был светлый и розовый, насколько то бывает в его лета… он отлично знал военное дело, во всех делах отличался предусмотрительностью; в предприятиях был счастлив»{86}[312]. Предусмотрительность и удачливость нового короля подвергнутся суровым испытаниям почти сразу — как только он попытается укрепить власть франков на территории между Антиохией и Алеппо, там, где победа Иль-Гази на Кровавом поле так круто изменила баланс сил[313].
Поражение на Кровавом поле не просто сокрушило военную мощь Антиохии и повлекло за собой серьезные перестановки среди князей Латинского Востока. Оно нанесло жестокий удар по успокоительной самонадеянности, укоренившейся среди франков со времен их долгого похода из Константинополя к стенам Иерусалима. И если в годы Первого крестового похода и сразу после него любую победу трактовали как знак благосклонности Господа к латинянам и их деяниям, то теперь в письмах, которые крестоносцы слали друзьям и близким на противоположный берег Средиземного моря, сквозила неуверенность в себе. Они вдруг стали задумываться о своей нравственности. Что прогневало Господа — чревоугодие, пьянство, безудержный блуд или пристрастие поселенцев к буйному разгулу в борделях? Трудно было сказать. Вармунд де Пикиньи, избранный патриархом Иерусалимским после вступления Балдуина II на трон, вскоре после битвы на Кровавом поле отправил послание своему галисийскому коллеге, Диего Жельмирезу, архиепископу Сантьяго-де-Компостела. Каноник Гроба Господня, которого Вармунд называет просто «Р», ехал с дипломатической миссией в Испанию, а патриарх стремился поощрять культуру взаимной молитвы между двумя величайшими святынями западного христианского мира. А еще он хотел отвести душу. Посетовав на чуму, засуху, саранчу и «бесчисленных кузнечиков», которые на корню губят посевы, Вармунд принялся жаловаться дальше:
…мы окружены сарацинами со всех сторон. Вавилон [т. е. Багдад] с востока. Аскалон с запада. [Тир] на побережье. Дамаск с севера… Ежедневно в наши земли вторгаются, каждый день нас уводят в плен или убивают. Нас обезглавливают, а тела наши бросают птицам и диким зверям. Нас продают, как овец. Что тут еще сказать?[314]
Но дальше выясняется, что патриарху было что сказать. Несмотря на то что и он, и Герард, приор Гроба Господня, который также подписал письмо, утверждали, что готовы умереть, защищая Иерусалим и Гроб Господень, они все же считали, что было бы гораздо лучше, если бы народ Галисии «желал войти в воинство Христово и поспешить нам на помощь. Если вы сами не в состоянии прийти, пошлите тех, кого сможете… С Божьей помощью мы сбросим оковы греха с каждого, кто придет нам на помощь, если только он готов искупить свою вину»[315]. Подчеркивая традиционный расчет, лежавший в основе движения крестоносцев, — военная служба в обмен на отпущение грехов, патриарх игнорировал тот факт, что папа своим указом недвусмысленно потребовал от христиан Испании оставаться там, а не ехать на Восток сражаться в Крестовых походах. И все-таки в последующие десятилетия высокопоставленные крестоносцы еще не раз будут слать подобные письма на Запад. Не только процветание, но и само существование Утремера зависело от того, до какой степени далекие союзники были готовы к таким просьбам прислушиваться.
В 1122 году, на радость Балдуину и его соратникам, Иль-Гази хватил удар. Старый вояка, садист и пропойца, он укрепил оборону Алеппо, а в процессе прочно обосновался на посту правителя города. Вспыхивающие бунты он жестоко гасил (бунтовщиков ослепляли и увечили, вырезали им языки и выжигали глаза)[316]. Несмотря на необходимость противостоять набегам грузин, вторгавшихся в северную Сирию из Причерноморья, Иль-Гази три года подряд не давал латинянам спуску. «Словно гложущий червь, он вечно искал, в кого бы впиться», — жаловался Гийом Тирский[317]. Со смертью Иль-Гази возродились надежды франков завоевать Алеппо.
Тем не менее победы Иль-Гази пережили его самого, и в месяцы, последовавшие за его смертью, латиняне дважды лишь чудом избежали непоправимой беды. 13 сентября 1122 года граф Эдессы Жослен (правитель Турбесселя, унаследовавший северное графство от Балдуина II) попал в плен к племяннику и бывшему военачальнику Иль-Гази Балаку — «великому и могущественному принцу», который занял место дяди, заполняя вакуум власти, возникший после смерти последнего[318]. Жослена подстерегли на его собственной земле и унизительным образом — зашитого в верблюжью шкуру — отвезли в крепость Харпут. На этом неприятности не закончились. Чуть меньше чем через полгода, в апреле 1123-го, попал в плен и Балдуин, который после гибели Рожера Салернского на Кровавом поле взял на себя обязанности регента Антиохии. Его бросили в ту же темницу, что и Жослена. Балак отправился в Алеппо и утвердился там вместо своего почившего дяди.
Балдуин провел в заключении больше года. Его выпустили только в мае 1124-го, когда после смерти Балака — полководца ранили в плечо стрелой во время осады одного из взбунтовавшихся эмиров — власть в Алеппо перешла к сыну Иль-Гази Тимурташу, человеку, который, как писал Ибн аль-Асир, «любил тихую и спокойную жизнь». Тимурташ предпочитал править Алеппо на расстоянии, из своего родового гнезда, города Мардин[319]. Он даровал Балдуину свободу в обмен на обещание заплатить выкуп в восемьдесят тысяч динаров. Балдуин вышел из темницы, обещания своего не сдержал, зато принялся строить планы нападения на того самого человека, который его освободил. Намечался последний шанс завладеть Алеппо, и Балдуин не хотел его упустить.
Освободившись, Балдуин узнал воодушевляющие новости: Тир, последняя крупная крепость на побережье к северу от Аскалона, которая никак не давалась крестоносцам, теперь, наконец, находилась во власти христиан. Город не устоял перед совместным натиском войск коннетабля Иерусалимского королевства Евстахия де Гренье и дожа Венеции Доменико Микьеля. В ответ на просьбу папы Каликста II помочь латинянам Востока (подкрепленную папскими штандартами), дож оснастил семьдесят два корабля, набил их солдатами, принявшими крест, и через Корфу и Кипр переправил свое войско на побережье Леванта. Венецианские корабли прибыли в 1123 году[320]. Военно-морская мощь Венеции была известна всему Средиземноморью, к тому же республика никогда не упускала возможности использовать ее как для подтверждения собственного благочестия, так и чтобы заработать побольше денег. Если верить рассказам, которые слышал Гийом Тирский, столкнувшись у Аскалона с морским патрулем Фатимидов, венецианские моряки сражались с таким остервенением, что в конце концов «ноги победителей стояли в крови неприятельской», а «берег же… так густо был усеян трупами, выкинутыми морем, что воздух от их гниения испортился окрест и произвел заразу»{87}[321].
В обмен на помощь в захвате Тира дожу пообещали невероятно выгодные торговые преференции: треть взятого в Тире, когда он падет, право использовать в городе собственную систему мер и весов, иметь свои церкви, суды, бани и пекарни, не платить почти никаких сборов и пошлин. Кроме того, гарантировали, что любой венецианец, осевший в Тире, «будет свободным, каким он был в Венеции»[322]. Дож выдвинул такие смелые требования, потому что смекнул, что без его кораблей Тир не взять — и был прав. Когда франки и венецианцы пошли в наступление, ни Фатимиды, ни Тугтегин из Дамаска не смогли и не захотели прийти Тиру на помощь. 8 июля 1124 года губернатор Саиф ад-Давла Масуд официально передал город франкам, а все способные ходить мусульмане его покинули. «Завоевание [Тира] серьезно ослабило мусульман, — сетовал Ибн аль-Асир. — Ведь это был один из самых укрепленных и неприступных городов»[323].
В октябре 1124 года Балдуин II, едва выйдя из темницы и услыхав новости, явился к стенам Алеппо со своими баронами и солдатами с таким боевым настроем, что все они «уверовали, будто смогут завоевать всю Сирию»[324]. По примеру своего коннетабля Балдуин привел не только собственные войска, но и армию ценного союзника, мусульманина-шиита, араба Дубайса ибн Садака, владыки иракского города Эль-Хилла. Тот пообещал Балдуину, что если король поставит его править Алеппо вместо Тимурташа, то он станет «покорным наместником» христианского господина[325]. Готовясь к зимней осаде, инженеры Балдуина воздвигли у городских стен полустационарные постройки, и блокада началась. Неурожай помешал Алеппо как следует подготовиться. Хронист Камаль ад-Дин писал, что людям, чтобы выжить, приходилось есть собак и человеческие трупы, из-за чего в городе свирепствовали болезни[326].
Франки, разбившие лагерь под стенами города, разоряли могилы мусульман, вытаскивали гробы, которые затем использовали в качестве сундуков для хранения, и приводили в бешенство горожан зрелищем оскверненных тел их почивших родственников: «Если обнаруживали [они] мертвецов с неповрежденными суставами, то связывали им ноги веревками и выставляли на обозрение мусульман. И при этом говорили: „Это ваш пророк Мухаммад!“ А другие говорили: „Это — Али!“», — писал Камаль ад-Дин, дед которого находился тогда среди осажденных. Он же рассказывал, как один франкский солдат взял свиток Корана и привязал его под хвостом своей лошади, так чтобы на него постоянно падали конские экскременты, что вызывало взрывы хохота у его товарищей. А если франкам удавалось схватить мусульманина из Алеппо, они отрубали ему руки и кастрировали[327].
Несмотря на такое чудовищное поведение, которое можно записать на счет психологической войны, Балдуину и его арабским союзникам взять Алеппо той зимой не удалось, и в январе, когда атабек Мосула Аксункур аль-Бурсуки (который наследовал в 1113 году убитому Мавдуду) совершил несколько нападений на земли Антиохии, королю пришлось оставить свои попытки. Испугавшись, что, осаждая Алеппо, он рискует лишиться Антиохии, Балдуин отступил, в первый раз после освобождения из плена показался в Иерусалиме, а затем снова отправился на север укреплять оборону княжества. В мае 1125 года крестоносцы еще раз сразились с Аксункуром, но с этого момента и далее попытки франков захватить Алеппо и упрочить свое господство в северной Сирии постепенно сошли на нет. Теперь они обратили свои взоры на юг, нацелившись на Дамаск и Аскалон.
Борьба за Алеппо, начавшаяся в годы, предшествовавшие багдадским протестам, заняла почти пятнадцать лет и повлекла за собой чудовищное количество смертей, мучений и убийств, а свелась всего лишь к сохранению статус-кво. В 1124–1125 годах франки подтвердили то, что было очевидно сразу после Первого крестового похода: обладая достаточными ресурсами и при поддержке военно-морских сил союзников они вполне могли захватывать города, расположенные на Левантийском побережье от Византии до египетской границы, но в отсутствие таких армий, что наводнили Святую землю в 1098 году, прорваться во внутренние районы Сирии были неспособны. Что касается Фатимидов, стало ясно, что династия находится в упадке, который, казалось, вот-вот приведет к окончательному ее краху, а вот Сельджукиды с востока оказались серьезными противниками, хоть и были безнадежно разобщены и в отсутствие харизматических лидеров вроде Иль-Гази не могли нанести неверным сколько-нибудь значительного урона. Чтобы этот хрупкий баланс сил качнулся в ту или другую сторону, требовался либо массовый приток солдат с Запада, отправившихся в новый крестовый поход, либо появление в Каире или Багдаде лидера, который сумел бы объединить исламский мир Ближнего Востока и отправить упрямых франков туда, откуда они явились. Выйдет так, что в грядущем веке случится и то и другое.
Глава 12. Новое рыцарство
Людей пошло больше… чем когда-либо раньше со времен Первого крестового похода.
2 мая 1125 года король Балдуин II прибыл в Акру. Укрепленный прибрежный город, построенный на небольшом скалистом полуострове в северной части Хайфского залива, быстро превращался в важнейший торговый узел Латинского Востока. С остальными латинскими государствами его связывали надежные водные и сухопутные маршруты, а паломникам и купцам пришлась по нраву гавань Акры, укрытая от волн стенами, утопленными в морское дно еще в IX веке, в правление аббасидского губернатора Ибн Тулуна, и защищенная от вражеских кораблей массивной цепью, которую по ночам натягивали у входа в порт[328]. Иерусалимские короли частенько наведывались в Акру: город и его окрестности находились в прямом подчинении иерусалимской короны — в отличие от остального королевства, поделенного на фьефы, которые были розданы баронам и вассалам короля. В XII веке Акра наряду с Яффой считалась важнейшим перевалочным пунктом Утремера[329].
В Акре Балдуин подписал указ, вознаграждавший венецианского дожа Доменико Микьеля и его моряков-крестоносцев за помощь в захвате Тира годом ранее[330]. Широкие привилегии в обмен на крестовый поход — разрешение основать доходную самоуправляемую колонию в Тире и жить на Латинском Востоке согласно собственным правилам и обычаям — первоначально обещал венецианцам патриарх Иерусалима Вармунд, потому что Балдуин тогда находился в заключении. Теперь король скрепил договор личной печатью, чем на поколения вперед обеспечил горячий интерес дожей и простых венецианцев к делам Святой земли. Балдуин понимал, как важно быть с венецианцами на дружеской ноге — не в последнюю очередь потому, что после взятия Тира те разгромили византийские города в Эгейском и Ионическом морях, напали на Родос и выкрали с Хиоса мощи святого Исидора Хиосского{88}. Подписанием указа Балдуин продемонстрировал свою решимость создать сеть сторонников, к которым иерусалимский король мог бы обращаться за военной помощью, и намерение управлять завоеванными городами, распределяя их между колонизаторами из заморских государств. Договор Балдуина с Венецией сыграет крайне важную роль в истории Крестовых походов и государств крестоносцев — хотя полностью его последствия станут ясны лишь почти через восемьдесят лет. Но и это не все — была еще одна деталь, значение которой выходит далеко за рамки десятилетия 1120-х годов. В самом низу документа, в числе заверивших договор, стояла подпись человека по имени Гуго де Пейн. Это был основатель и первый великий магистр ордена бедных рыцарей Храма Соломона — или, коротко говоря, тамплиеров.
Гуго де Пейн был родом из французской провинции Шампань. В Иерусалиме он появился, когда Первый крестовый поход уже закончился, хотя, что именно привело его на Восток — желание воевать с турками-сельджуками вроде Иль-Гази и Тугтегина или же стремление замолить и искупить свои грехи каким-то более мирным способом, доподлинно не известно. Как бы то ни было, в 1119 году Гуго обосновался в Святом городе и проводил большую часть времени в окрестностях храма Гроба Господня. Подворья вокруг ротонды, заключающей в себе пустую гробницу Христа, планировалось снести, чтобы освободить место для масштабной перестройки храма, которая завершится в 1149 году. Но в 1119 году эти дворики притягивали к себе людей, подобных Гуго: солдат-пилигримов, ищущих себе место в новых государствах крестоносцев[331].
При храме Гроба Господня жили каноники-августинцы, взявшие на себя заботу о тысячах паломников, ежегодно прибывавших в Иерусалим. Понаблюдав за трудами этих одетых в черное монахов, Гуго и его товарищи решили, что тоже должны избрать для себя более строгий, регламентированный общинный образ жизни. Учитывая, что были они рыцарями — скорее тренированными убийцами, чем учеными слугами божьими, — цель они себе наметили необычную. Но и совсем уж нереалистичной она не была. Недалеко от храма Гроба Господня стоял бенедиктинский монастырь Святой Марии Латинской, основанный христианами, жившими здесь в середине XI века под властью Фатимидов. Добровольцы, обитавшие при монастыре и соблюдавшие особый обет, трудились в госпитале для паломников, посвященном Иоанну Крестителю. В 1113 году папа римский Пасхалий II взял братию госпиталя под свою защиту и разрешил им самостоятельно избирать себе руководителей, а заодно чуть ли не полностью освободил от церковного налога[332]. Госпитальеры, как их станут называть, со временем возьмут на себя обязанности, выходящие далеко за рамки медицинской помощи. Своим добровольным служением с богоугодной целью помочь собратьям-паломникам они показывали пример другого уклада жизни на Востоке, такого, какой Гуго с товарищами решили перенять, — уклада, верного духу первых крестоносцев.
В 1119 году их мечта стала реальностью. Подобно каноникам храма Гроба Господня, Гуго и его люди — которых, по разным сведениям, было от девяти до тридцати человек — дали обет вести жизнь в почти монашеской бедности и целомудрии, подчиняться воле Иерусалимского патриарха, а одеваться и питаться за счет пожертвований. Подобно братьям-госпитальерам, они искали свое призвание в помощи паломникам. Подобно первым крестоносцам, они отдавали долг Господу с мечом в руке. Через много лет Гийом Тирский напишет, что «первая обязанность [тамплиеров], возложенная на них патриархом и другими епископами, как средство к отпущению грехов, состояла в том, чтобы главным образом ограждать, по мере сил, пилигримам дорогу от нападения разбойников»[333]. Тамплиеры должны были сопровождать путешественников на пути из Яффы в Иерусалим и в окрестностях святых мест вроде Вифлеема и Назарета, охранять территорию и сражаться с разбойниками. А еще нужно было вербовать в члены ордена людей, близких им по духу. Как писал валлиец Вальтер Мап, английский придворный и хронист, Гуго решил умолять каждого встреченного в Иерусалиме ратника «посвятить свою жизнь служению Господу»[334]. Может, в тот момент он этого и не понимал, но Гуго набрел на многообещающую новаторскую идею, которая придется по нраву латинскому миру.
В мае 1125 года, когда Балдуин II даровал в Акре привилегии венецианцам, Гуго сопровождал короля. На тот момент Балдуин и Гуго знали друг друга по меньшей мере шесть лет. В 1119 году, когда Гуго начал собирать пожертвования, король передал ему часть помещений в мечети Аль-Акса на Храмовой горе (мечеть забрали у мусульман после Первого крестового похода, и с тех пор она стояла заброшенной) и пожаловал доходы от налогов и сборов с нескольких деревень в окрестностях Иерусалима. По имени горы — места, связанного с давно утраченным храмом Соломона и все еще существовавшим Храмом Господним, — людей Гуго станут называть храмовниками, т. е. тамплиерами. Балдуин навсегда останется преданным их сторонником и будет рекомендовать новый орден как светским, так и церковным владыкам христианского мира. В одном из писем он заявил, что тамплиеры «поставлены Господом на защиту нашего королевства»[335]. Тот факт, что в 1125 году Гуго сопровождал Балдуина в Акру и король настолько доверял ему, что попросил засвидетельствовать указ наряду с архиепископами, епископами и другими высокопоставленными церковными деятелями, ясно дает понять, какого высокого мнения был Балдуин о целях и талантах Гуго.
Два года спустя Балдуин поручил ему первую официальную миссию, отправив магистра тамплиеров в Западную Европу в обществе князя Галилеи Гийома де Бюра и «нескольких других людей веры». Согласно Гийому Тирскому, первостепенной их задачей было ходатайствовать к «князьям Запада с целью подвигнуть тамошний народ прийти нам на помощь»[336]. Если точнее, от князей требовалось собрать войско для похода на Дамаск, который к тому моменту сменил Алеппо в роли самой заманчивой цели для экспансии во внутренние районы Сирии[337]. Но попутно Гийома де Бюра попросили заехать к бывалому воину Фульку Анжуйскому, одному из могущественнейших феодалов центральной Франции, и предложить ему руку старшей дочери короля, Мелисенды. Так как сыновей у Балдуина II не было, Фульку, по сути, предлагали стать наследником короны и будущим иерусалимским королем. Дело было нешуточное, и Гуго де Пейн мог тут пригодиться, поскольку знал Фулька лично. Тем временем сам Гуго планировал воспользоваться поездкой на Запад, чтобы собрать денег, заручиться политической поддержкой и завербовать побольше новых тамплиеров.
В путь Гуго выдвинулся примерно в конце лета 1127 года. На родине его встретили тепло и радушно. Он не только обладал личным обаянием, но и предлагал новый способ присоединиться к движению крестоносцев: или вступить в орден, посвятивший себя идее вечного крестового похода, или же просто дать ордену денег, что позволяло богобоязненным христианам поддержать войну во имя высшего блага крещеного мира без необходимости самим отправляться на Восток. Почти сразу по приезде Гуго люди принялись жертвовать ему ценное имущество. В октябре Тибо IV, граф Блуа, подарил тамплиерам поместье и сельскохозяйственные угодья недалеко от Провена; за ним Вильгельм Клитон, граф Фландрии, освободил от налогов всю собственность тамплиеров в его графстве. Такая существенная протекция демонстрировала одобрение со стороны влиятельных лиц и формировала новые источники доходов, за счет которых будет финансироваться деятельность тамплиеров. Покровительство Тибо и Вильгельма было особенно важным: оба они принадлежали к семьям крестоносцев, их отцы командовали армиями Первого крестового похода{89}. Новую волну движения они поддержали скорее финансовым вкладом, чем личным, но вряд ли этот факт обеспокоил Гуго де Пейна. Перед ним стояла цель добиться поддержки войны на Востоке любыми возможными средствами.
В апреле 1128 года Гуго прибыл в Ле-Ман, ко двору Фулька Анжуйского. В прошлые времена показываться здесь было небезопасно: анжуйские графы бахвалились, будто ведут свою родословную от дьяволицы. Но характер графа Фулька был не настолько адским, как у некоторых его предков (и уж точно потомков). Незадолго до своего сорокового дня рождения Фульк удостоился от Гийома Тирского следующего описания: румян лицом, «верный и нежный, приветливый и добрый»[338]. Единственным недостатком Фулька была невероятная забывчивость: он не запоминал лиц и часто забывал даже имена своих слуг.
Сразу ли Фульк узнал Гуго де Пейна, нигде не написано, но, когда магистр ордена тамплиеров явился ко двору графа, эти двое возобновили знакомство. В 1120 году, вскоре после основания ордена, Гуго принимал Фулька в Иерусалиме, и тот зарекомендовал себя благодарным покровителем: каждый год он отсылал братьям-храмовникам по тридцать ливров в анжуйских монетах. По всей видимости, магистру и графу удалось оживить старую дружбу. 31 мая Фульк в присутствии Гуго и Гийома де Бюра принял крест. Послы с Востока убедили Фулька направить свою душу, свою судьбу и свое графство по новому пути. Не пройдет и нескольких месяцев, как он передаст графство Анжу своему пятнадцатилетнему сыну Жоффруа Красивому{90} и навсегда уедет в Иерусалим. Там он женится на Мелисенде и станет наследником престола.
Прежде чем покинуть Анжу, Фульк женил юного Жоффруа на знатной вдове по имени Матильда. По первому браку та носила почетный титул германской императрицы, а по праву крови была наследницей и Английского королевства, и герцогства Нормандского — соседа и заклятого врага графства Анжу. Жоффруа и Матильда заключили брак 17 июня, и если Гуго присутствовал на свадьбе, то вполне мог встретить там отца Матильды, Генриха I[339]. Как бы то ни было, вскоре Гуго появится в королевстве Генриха и примется собирать пожертвования и искать поддержки, будоража публику разговорами о приближении новой войны между войском христиан и ордами язычников и о планах по расширению святого королевства Иерусалимского.
Согласно «Англосаксонской хронике», английский король заглотил наживку и подарил Гуго «много сокровищ из золота и серебра» из казны Нормандского герцогства. Когда Гуго прибыл в Англию, там «он был принят всеми добрыми людьми. Все давали ему сокровища, и в Шотландии также». Это была потрясающе успешная поездка: «…послали большое количество золота и серебра через него в Иерусалим», — написал хронист. Кроме того, многие пообещали, что приедут на Восток, чтобы принять участие в назревающей войне. Англичане и шотландцы не впервые собирались в крестовый поход: в 1096 году в свите Роберта, герцога Нормандии, числилось некоторое количество мелких британских аристократов и рыцарей, среди которых был и такой необычный персонаж, как Лагманн, король Мэна и Гебридских островов, который отправился в Иерусалим и погиб в Святой земле, расплачиваясь за ослепление своего брата Харальда. И тем не менее это был период необычного энтузиазма. «Людей [на Восток] пошло больше, как с [Гуго], так и после него, чем когда-либо раньше со времен Первого крестового похода», — записал хронист[340]. Искра, высеченная Гуго, воспламенила не только Британские острова. Куда бы магистр ни поехал — во Фландрию или в Авиньон, везде ему удавалось завербовать добровольцев и подсобрать деньжат[341]. В сущности, Гуго проповедовал крестовый поход в миниатюре.
Конечно, самым впечатляющим достижением европейского тура Гуго стала вербовка нового наследника иерусалимской короны, но великий магистр не упустил и другой образцово-показательной возможности заявить о себе. В 1126 году, предваряя поездку Гуго, король Балдуин рассылал влиятельным людям письма, в которых ручался за тамплиеров как за организацию, которая пользуется милостью короля, и просил воздействовать на Рим с тем, чтобы папа благословил орден тамплиеров. В январе 1129 года эта кампания увенчалась успехом. В Труа, на границе Франции и Бургундии, состоялся церковный собор, где тамплиеры получили признание папы римского, устав, подобный монашескому, установления относительно одеяния и официальное место в церковной иерархии. 13 января Гуго произнес речь перед собравшимися, среди которых были два архиепископа, десять епископов и семь аббатов. Он изложил принципы и правила, на которых собирался строить свою организацию, и предложил обсудить и уточнить их. Уже через несколько дней присутствующие приступили к созданию официального устава первого в истории Западной церкви военного ордена. Руководил процессом человек, который сыграет огромную роль в истории Крестовых походов: Бернард, аббат Клерво.
Бернард Клервоский, которого сегодня называют просто святым Бернардом, станет самым влиятельным из покровителей, привлеченных Гуго де Пейном. Родился Бернард в 1090 году в Фонтен-ле-Дижоне и уже в ранней юности решил присоединиться к монахам-реформаторам, которые называли себя цистерцианцами — по имени материнской обители в Сито. Отвергая приземленность бенедиктинцев и помпезность клюнийцев, цистерцианские монахи жили в беспросветной, крайней нищете и тяжелом труде — как правило, в аббатствах, построенных вдали от мира. Они носили белые рясы, символизировавшие чистоту, и не позволяли себе почти никакого телесного комфорта. Сам Бернард, который в 1115 году в компании двенадцати других монахов основал аббатство Клерво, часто болел из-за скудного питания и плохих условий жизни. Главным его удовольствием было сочинение гимнов и писем, в которых он советовал другим людям, как им сделать свою жизнь лучше, — в этом умении ему не было равных[342]. Таланты Бернарда как адвоката, дипломата и политического консультанта были востребованы папами и королями, при этом он не был снобом и никогда не отказывался дать совет падшей девушке или беглому монаху. Кому бы он ни писал, его точку зрения высоко ценили, и то, что Бернард приехал на собор в Труа, чтобы поддержать Гуго де Пейна, которого ему представил Балдуин II, было большой удачей.
Устав тамплиеров — или скорее та его часть, которая получила название Латинский устав или Первоначальное правило{91}, — удостоился полного одобрения Бернарда. В тамплиерах он видел военизированную версию цистерцианцев, способных сражаться за веру, вооружившись не только молитвой и созерцанием, но также и щитом, и мечом. Во вступлении к уставу орден храмовников описывался как покаянная обитель для рыцаря, принявшего рыцарство, чтобы достигнуть человеческой славы, а не во имя служения Иисусу Христу. Вступив в орден, эти преобразившиеся рыцари должны были вести жизнь в монашеском послушании и строгости, питание их жестко регламентировалось, а досуг до предела сокращался. Храмовникам полагалось носить черное или белое одеяние в зависимости от статуса: братьям-рыцарям полагались белые одежды, братьям-сержантам — черные. Через несколько лет папа римский разрешит тамплиерам украшать свой наряд красным крестом. Жизнь тамплиера должна была состоять исключительно из молитвы, патрулирования территорий и борьбы с неверными; легкомыслие следовало отринуть, а общества женщин было предписано сторониться, ибо «древний враг многих совратил с пути истинного через общение с женщинами»[343]. В другом тексте, который станет известен под названием
Если поездка Гуго на Запад увенчалась громким успехом, то его возвращение на Восток в 1129 году, по окончании собора в Труа, было далеко не таким триумфальным. Набрать людей и заручиться неоценимой поддержкой для своего ордена ему удалось, но вот гарантировать успех крестового похода, для которого он вербовал воинов, было не в его силах. Добровольцев он отыскал немало — и многих удалось привлечь благодаря связям семейства Монтлери, которое числило Балдуина своим родственником[345]. Значительная часть из них добиралась до Иерусалимского королевства вместе с Фульком Анжуйским — как, скорее всего, и сам Гуго. Но как сообщает автор «Англосаксонской хроники», когда все эти толпы добровольцев оказались на Святой земле, они были «прискорбным образом одурачены»[346]. Гуго обещал им большую войну, а кончилось все одной-единственной незадавшейся и по большому счету позорной кампанией.
В 1125 и 1126 годах Балдуин II, который после разгрома на Кровавом поле передумал нападать на Алеппо, сделал пару пробных вылазок в сторону Дамаска и окрестностей, в обоих случаях задействовав небольшое войско, собранное в Иерусалимском королевстве. И хотя во второй из этих кампаний ему удалось втянуть Тугтегина в бестолковую и ничем не закончившуюся битву, к захвату города он не приблизился ни на йоту. Король утвердился во мнении, что взять Дамаск можно лишь при помощи армии, сопоставимой по размеру с той, что четверть века назад, когда он был еще молодым человеком, штурмовала Антиохию и Иерусалим. Именно за такой армией Гуго де Пейна с компанией и послали на Запад, а Балдуин твердо решил дождаться их возвращения, прежде чем снова пойти на Дамаск. Он так настроился тянуть время, что упустил шанс захватить Дамаск даже тогда, когда больной и измотанный многими военными походами Тугтегин умер[347]. (Это произошло 12 февраля 1128 года.) Балдуин не воспользовался моментом перехода власти к новому атабеку, сыну Тугтегина Тадж аль-Мулюку Бури, и задним числом это его решение кажется ошибочным. Но король ждал возможности выставить против врага, как сказал Ибн аль-Каланиси, «большое войско»[348]. Поздней осенью 1129 года, когда Гуго вернулся на Восток вместе с новыми крестоносцами, пришло время действовать.
Путешественник аль-Мукаддаси называл Дамаск «столицей Шама». Город славился дворцами и обелисками, возведенными еще во времена Омейядов; жемчужиной среди них была великолепная городская мечеть, построенная в VIII веке: это большое и ослепительно красивое здание, украшенное золотым орнаментом, считалось четвертым по святости местом исламского мира. Город, который вырос вокруг мечети, также был очень приятным местом: улицы его пересекают каналы, и в нем сплошь сады и деревья, как писал аль-Мукаддаси, который нахваливал заодно отличные бани и фонтаны Дамаска и порядочность его граждан (единственным серьезным недостатком горожан он считал прискорбное пристрастие к жесткому мясу и черствому хлебу)[349]. Для франков, которых мало занимали мечети, но много — священные реликвии и стратегически расположенные торговые города, это был крайне соблазнительный трофей. Рынки Дамаска обслуживали шелковые пути, связывавшие китайские мастерские с Византией и Западной Европой. К тому же говорили, что под одной из колонн великой мечети покоится голова Иоанна Крестителя.
В конце ноября Балдуин выступил в поход с армией, которая, по оценкам Ибн аль-Асира, состояла из двух тысяч рыцарей и пехоты без числа[350]. Сопровождал его внушительный отряд новых предводителей крестоносцев: там был новоиспеченный зять короля Фульк Анжуйский, молодой Боэмунд II Антиохийский, который в 1128 году прибыл наконец на Восток, чтобы вступить во владение княжеством усопшего отца, испытанный в боях Жослен Эдесский и Понс, граф Триполи. Крестоносцы знали, что в Дамаске у нового атабека Бури было много проблем. Крупное восстание низаритов (секты ассасинов), живших в Дамаске, вылилось в массовые беспорядки и уличный самосуд. Распятые трупы низаритов свисали с зубчатых стен города, а обугленные останки бывшего визиря Абу Али, которого обезглавили за предполагаемые сношения с низаритами, лежали на груде мусора близ цитадели. Бродячие собаки много дней угощались человеческими трупами[351]. Низариты, которым удалось бежать из города, искали защиты у латинян и в качестве жеста доброй воли сдали им близлежащую крепость Банияс. Выйдя из Банияса, армия франков разбила лагерь в 10 километрах к югу от Дамаска, возле Дарайи, в местечке под названием Деревянный мост. По легенде именно здесь, по пути в Дамаск, фарисей Савл увидал слепящий свет, который подтолкнул его к обращению в христианство. В историю Савл вошел как апостол святой Павел[352].
За тридцать лет до этого, во время зимней осады Антиохии, большой франкской армии нужно было постоянно думать о пропитании, которое приходилось добывать по большей части в окрестностях города. Под Дамаском было то же самое. Гийом де Бюр отрядил на это дело внушительное число рыцарей — половину, если верить хронике Гийома Тирского, — они разделились на мелкие отряды и отправились прочесывать окрестности в поисках продовольствия. Это была трагическая ошибка. Бури, конечно, был не таким энергичным правителем, как его покойный отец Тугтегин, но даже он не мог не воспользоваться представившимся шансом. Бури собрал войско из «самых отважных турок Дамаска» и союзнических сил, явившихся помочь обороне города, и отправил его дать бой франкским фуражирам[353]. Турки застали врасплох большой отряд франков недалеко от деревни аль-Бурак и «поубивали многих из них», обратили в бегство Гийома де Бюра, «окружили оставшихся воинов и стали крушить их саблями, пиками и стрелами, и не успел еще закончиться день, как они все лежали на земле, покрытые пылью из-под копыт лошадей»{92}[354].
Как вскоре станет ясно, от такого серьезного поражения крестоносцы уже не оправятся. Когда они готовили контратаку, налетела буря с туманом, проливным дождем, громом и молниями, которая превратила дороги в непролазную грязь. «Буря была послана на них за их грехи», — презрительно замечает Гийом Тирский[355]. Балдуину, растерявшему половину войска, не оставалось ничего другого, как в беспорядке отступить. Как только о поражении в аль-Бураке стало известно, франкские армии сожгли то, что не смогли унести, и бежали. Ибн аль-Каланиси, как и Гийом Тирский, увидел в этом руку Всемогущего. «Почувствовав безопасность, люди выходили [из Дамаска] и отправлялись к своим земельным наделам, хижинам и местам работы, больше не испытывая страха и печали, наслаждаясь столь неожиданно ниспосланной Аллахом невиданной благодатью, — написал он. — После такого поражения неверные не смогут вновь собрать свои силы, когда не стало стольких рыцарей, огромное число людей их погибло и множество имущества пропало»[356].
Неудивительно, что автор «Англосаксонской хроники» отпустил едкое замечание в адрес Крестового похода 1129 года, подытожив, что закончился он не чем иным, как надувательством и провалом. В 1120-х годах франки не оставляли попыток захватить Алеппо и Дамаск, но даже с мощной армией, сравнимой по численности с армиями Первого крестового похода, сделать ничего не смогли. Однако мечта отвоевать у мусульман еще один большой город не умерла: походы на Алеппо, Дамаск и на юг, на Каир, продолжатся. По-прежнему взгляды крестоносцев будут обращены также на Аскалон, последнюю мусульманскую крепость на побережье между Египтом и Византией. И все же начиная с 1130-х годов экспансия на Востоке постепенно уступит место укреплению позиций, а в 1140-х годах, как мы скоро узнаем, укрепление позиций сменится отчаянной их обороной.
В этом отношении самым важным итогом Крестового похода на Дамаск в 1129 году стал не столько исход битвы, как таковой, сколько вербовочная кампания, которая ему предшествовала. Гуго де Пейн, основав орден тамплиеров, обеспечил крестоносцев официальным институтом, который много лет будет давать выход желанию молодых рыцарей вести вечную священную войну и крепко свяжет латинские страны Запада и Востока. В 1130-х годах путь тамплиеров повторят госпитальеры, которые вдобавок к медицинским и паллиативным функциям возьмут на себя и воинские обязанности. В последующие десятилетия крепости, сторожевые башни и командорства (или общины-пресептории — казармы монастырского типа) тамплиеров и госпитальеров появятся во всех государствах крестоносцев. В них разместятся постоянные гарнизоны богобоязненных рыцарей, в чьи обязанности будет входить теперь не только защита паломников, но и оборона самой Святой земли. Рыцари и сержанты тамплиеров и госпитальеров станут считаться элитными подразделениями франкских армий: они обычно составляли авангард и арьергард войска, а враги считали, что «в битве они яростнее всех франков».
В Европе военные ордены также процветали: сменявшие друг друга папы обеспечивали им организационную поддержку и широкие налоговые льготы; они активно участвовали в войнах, которые велись на Пиренейском полуострове, одновременно приобретая все больше недвижимости в мирных землях, — и все это стараниями людей, которые в надежде на награду в вечности отдавали тамплиерам или госпитальерам свою собственность или жизнь.
В самом начале, когда эти новые организации крестоносцев только появились, будущее движения казалось довольно туманным. После 1129 года энтузиазма в отношении еще одного крупного похода на Восток почти не наблюдалось, поскольку складывалось впечатление, что для него нет причины. Вновь об этом заговорят только тогда, когда над латинскими государствами Святой земли нависнет серьезная угроза: крестовый поход из наступательного инструмента превратится в оборонительный. До того пройдет более десяти лет, но, когда такой момент наступит, это будет поистине ужасающе, потому что на Востоке появится лидер столь же грозный, как Тугтегин и Иль-Гази, вместе взятые.
Глава 13. Мелисенда Великолепная
Вы должны браться за великие дела и, хоть вы и женщина, действовать должны, как мужчина…
В середине лета 1131 года Мелисенду, старшую из четырех дочерей Балдуина II, призвали к смертному одру отца. Старый король, слабеющий день ото дня, ждал ее во дворце патриарха на территории храмового комплекса Гроба Господня, одетый в монашескую рясу. Несколькими днями ранее, когда Балдуин понял, что смертельно болен, он отказался от атрибутов королевской власти и попросил слуг подыскать ему удобное помещение как можно ближе к гробнице Христа. Он принес монашеские обеты и надел монашеские одежды в надежде повысить свои шансы на загробную жизнь. «Он очень надеялся, что тот, кто победил смерть… разделит с ним свое воскрешение», — писал Гийом Тирский[357]. Но Балдуин не окончательно выбросил из головы мысли о земном царстве: у него были серьезные планы на будущее его короны и семьи — и двадцатишестилетняя Мелисенда скоро об этом узнает.
У Мелисенды было три сестры — Алиса, Годерна и Иовета, — и все они, каждая по-своему, станут значимыми фигурами в династической политике латинских государств Востока. Незадолго до описываемых событий Алиса вышла замуж за Боэмунда II Антиохийского, но почти сразу овдовела — в возрасте всего двадцати трех лет Боэмунд погиб, сражаясь с турками Данышменда в Анатолии. В бою ему отрубили голову, которую затем отослали в подарок багдадскому халифу. Годерна была еще не замужем, но через несколько лет и она станет одной из заметнейших женщин Утремера. Младшей сестре, Иовете (Иветте), сулили будущее в монастыре, но судьба ее с самого детства не баловала. В пятилетнем возрасте Иовету отдали в заложницы по условиям договора об освобождении ее отца, томившегося в плену у сына Иль-Гази Тимурташа. Несчастного ребенка забрали из семьи и держали в почетном заточении в ожидании выкупа, который должен был заплатить Балдуин. Девочки появились на свет в непростые времена, и обстоятельства закалили их характер. Наполовину латинянки, наполовину — со стороны усопшей матери Морфии — армянки, все они были выдающимися личностями второго поколения франкских поселенцев Святой земли. Их переплетающиеся судьбы позволяют воочию увидеть, как нарастающие трения и усобицы охватили Латинский Восток тогда, когда деяния первых крестоносцев начали уходить из памяти живых в область легенд и преданий.
Мелисенда прибыла к постели отца в сопровождении супруга Фулька и их малолетнего сына. Она послушно вышла за Фулька замуж сразу по приезде его в Святую землю в 1129 году, выполнив свою часть сделки, заключенной с анжуйским графом перед Крестовым походом на Дамаск. Пара, также не медля, произвела на свет наследника, которого ожидаемо назвали Балдуином. В этот момент Мелисенда могла бы исчезнуть с политического небосклона: как средство передачи королевской власти сперва через замужество, а затем через рождение ребенка свой долг перед королевством она исполнила. Но Мелисенда была не из тех, кто уходит не прощаясь. К тому же в начале XII века правление королев не считалось чем-то из ряда вон выходящим: английский король Генрих I, скончавшийся в 1135 году, оставил корону своей дочери (и невестке Фулька) Матильде; король Кастилии и Леона Альфонсо VI передал корону через дочь Урраку; Сицилией по малолетству Рожера II умело правила его мать Аделаида. Царствование особ женского пола еще не вызывало той иррациональной антипатии, как в позднем Средневековье, и Балдуину оно тоже показалось прекрасной идеей. У смертного одра короля Мелисенда, Фульк и их маленький сын узнали, что умирающий монарх собирается перевернуть королевство с ног на голову.
Когда Фулька приглашали в Святую землю, все понимали, что граф Анжуйский приезжает в расчете на корону. Но в последний момент Балдуин уклонился от выполнения обещанного. Вместо того чтобы отдать трон Фульку, он объявил, что Иерусалимом после его смерти будет править вся семья целиком: Фульк, Мелисенда и, когда придет время, маленький принц[358]. Это предложение было далеко не таким заманчивым, как то, что сделали Фульку первоначально, но старый король был вправе поступать, как считал нужным. Итак, в последний момент он передумал и вскорости умер, оставив этот мир 21 августа 1131 года. И уже через три недели, 14 сентября — в день Крестовоздвижения, патриарх Иерусалима Вильгельм Малинский короновал Фулька и Мелисенду в Храме Гроба Господня. Юный Балдуин был еще слишком мал, чтобы принимать участие в церемонии, которая к тому же нарушала традицию короновать монархов в Вифлееме в день Рождества Христова. В этот раз все было иначе: и место, и дата, и порядок. Как именно должна работать эта двуглавая — а в перспективе и трехглавая — монархия латинского королевства и зависимых от него государств, было неясно. Как писал дамасский хронист Ибн аль-Каланиси, «после смерти Балдуина среди франков воцарились смятение и беспорядок»{93}[359].
Фульк взошел на трон Иерусалима, отчетливо представляя себе, как собирается править, и начал он с почти полной зачистки среди приближенных. Описывая происходящее из далекой Нормандии (пусть в сотнях тысяч миль от места событий, зато из местности, жители которой были прекрасно знакомы с методами и средствами правления Фулька), хронист Ордерик Виталий рассказал о крутых переменах, наступивших после восшествия на престол нового короля:
На правах нового владыки он исключил из своих советников старших баронов, которые с самого начала настойчиво бились с турками и помогали Готфриду и двум Балдуинам захватывать города и крепости, и заменил их чужаками из Анжу и другими неопытными новичками…
Вследствие этого распространилось великое недовольство, и бароны с чрезвычайной строптивостью ожесточились против человека, который так беспардонно лишал их должностей. Долгое время… они, которые должны были бы объединиться для обуздания язычников, использовали свой боевой опыт, чтобы терзать друг друга[360].
Фульк привез в Утремер собственных чиновников, кастелянов и священнослужителей и — что объяснимо, пусть и не дальновидно — создал из анжуйцев тесный круг поддержки трона, куда ветеранов, судя по всему, не допускали. Король совершенно не доверял людям, каким-либо образом связанным с нормандцами, — неважно, приехали ли они непосредственно из Нормандии или принадлежали к клану Готвилей, правивших Апулией, Калабрией и Сицилией, как Боэмунд I, Танкред и другие известные крестоносцы. С первых дней правления Фулька анжуйцев всячески продвигали, а нормандцев и людей, связанных с семьей Монтлери, членом которой был Балдуин, понижали. Вдобавок Фульк попытался обойти последнюю волю тестя и отстранить от власти королеву Мелисенду Иерусалимскую и ее сестру Алису Антиохийскую.
В 1130 году внезапно овдовевшая Алиса навлекла на себя гнев своего отца Балдуина II, узурпировав власть в северном княжестве, которым она собиралась править от имени Констанцы, своей двухлетней дочери от Боэмунда II. В попытках доказать, что может укрепить границы Антиохии — пусть не выступая во главе войска, а дипломатическими средствами, — Алиса делала авансы самым ярким сельджукским правителям региона, прежде всего Имад-ад-Дину Занги, атабеку Мосула и Алеппо, темнолицему, седоволосому воину лет пятидесяти, к которому и враги, и союзники относились с восхищением, смешанным с изрядной долей опаски[361]. Гийом Тирский много лет спустя слыхал, что княгиня преподнесла Занги в подарок белоснежного иноходца вместе с серебряной уздечкой и шелковым чепраком[362]. Может, Занги и пришелся по нраву великолепный боевой конь, но отца Алисы этот подарок привел в ярость. Взяв с собою Фулька, король пошел войной на Антиохию. Граждане города распахнули ворота и вынудили Алису припасть к ногам отца, умоляя его о пощаде. Недовольный Балдуин выслал дочь из столицы, оставив ей лишь Лаодикею и Джаблу — два портовых города княжества, и взял власть в Антиохии в свои руки.
Однако после смерти Балдуина и коронации Фулька Алиса решила попытать счастья еще раз. «Крайне зловредная и изворотливая женщина», — осуждающе говорил о ней Гийом Тирский; но и он признавал силу общественного мнения, которое внезапно склонилось на сторону Алисы, а также и обеспокоенность, которую знать с самого начала испытывала относительно Фулька. «Княгиню Антиохии», как она сама себя называла, в ее притязаниях на власть поддержали Понс Триполийский и новый граф Эдессы Жослен II — оба они лихорадочно пытались сохранить определенную степень независимости в делах своих графств{94}. Чтобы привести всех троих к повиновению, Фульку пришлось применить военную силу и дать Понсу бой, заставив графа Триполи покориться. Кроме того, Фульк установил в Антиохии прямое королевское правление, назначив констеблем Райнальда Мазуара. Подобное отсутствие единства было крайне необычным для латинян. Хронист из Дамаска Ибн аль-Каланиси с удивлением заметил, что «среди них [франков] поднялся спор, хотя это и было не в их привычке, и произошла схватка, в которой легло множество из них»{95}[363]. Но этим проблемы Фулька не исчерпывались. Не успел он привести в чувство Антиохию и Триполи, как, вернувшись в Иерусалим, обнаружил, что в королевстве зреет новый заговор — на этот раз в пользу его собственной жены Мелисенды.
Размышляя о событиях 1130-х годов, трудно не прийти к выводу, что бóльшую часть своих бед король навлек на себя сам. В уверенности, что теперь, когда тело достопочтенного старого короля покоится в усыпальнице у подножия Голгофы, никто не сможет заставить его выполнить последнюю волю Балдуина, он наплевал на приличия и с первых дней царствования пытался отстранить Мелисенду от власти. Но и Мелисенда была не проста, да и недостатка в сторонниках не имела. За свою беспардонность Фульк был вознагражден бунтом, возглавили который два знатнейших аристократа латинского королевства: высокородный Гуго Ле Пюизе, граф Яффы, и Ромен Ле Пюи, бывший сеньор Трансиордании (или Заиорданья), территории к востоку от Иерусалима на противоположном берегу реки Иордан.
Если верить скандальной истории, которую несколько десятилетий спустя поведал миру Гийом Тирский, все началось с того, что Гуго Ле Пюизе — молодой высокий красавец, мастерски владевший мечом, — по слухам, завел интрижку со своей троюродной сестрой Мелисендой. «Поговаривали… что граф… был в слишком близких отношениях с королевой, и тому, похоже, было много доказательств, — пишет Гийом, не уточняя, что это за доказательства такие. — И вот, охваченный супружеской ревностью, король, как говорят, затаил страшную злобу на этого человека»[364]. Эта романтическая байка — не более чем пустые пересуды. В основе недовольства Гуго лежало вовсе не сексуальное влечение к кузине, но серьезная озабоченность действиями нового короля, старавшегося оттеснить королеву от трона и пренебрегавшего интересами рода, к которому принадлежали и Мелисенда, и Гуго.
Развязка наступила в 1134 году, на собрании
Поделиться книгой: