Помоги проекту - поделись книгой:
Следующие свидетели — Хорас Марден (Horace J. Marden), органист по профессии, и Джордж Райдер (George H. Ryder), торговец орг
Сторона обвинения отказалась от перекрёстного допроса обоих.
Следующий свидетель Лайман Хэпгуд (Lyman W. Hapgood) работал в магазине орг
Во время перекрёстного допроса Хэпгуд был лаконичен и точен, он в подробностях описал события утра 6 ноября и даже сообщил суду, кто был первым клиентом, вошедшим в магазин до появления Левитта.
Далее на свидетельское место был приглашён Чарльз Эдвард Джойс (Charles Edward Joyce), торговец металлом и разного рода крепежом, чей магазин находился в доме № 41–43 по Фултон стрит (Fulton str.) в Бостоне. Свидетель сообщил суду, что утром во вторник 5 ноября в интервале от 8:15 до 9 часов к нему приезжал Левитт Элли для перевозки партии металла в другой магазин Джойса, расположенный на Харрисон авеню (Harrison ave.).
Когда пришло время перекрёстного допроса, Генпрокурор не без раздражения поинтересовался, какое отношение к делу имеет рассказ свидетеля, ведь он повествует о событиях, имевших место примерно за 12 часов до убийства?
Адвокат Дабни напомнил, что один из свидетелей обвинения сообщал, будто бы видел Левитта Элли и Абию Эллиса разговаривающими в 08:30 5 ноября на Вашингтон-стрит возле площади Клинтон плэйс (Clinton place). Теперь же свидетель защиты убедительно доказывает, что свидетель обвинения ошибся и Левитт Элли не мог разговаривать с убитым, так как в это самое время выполнял поручение мистера Джойса по перевозке груза из одного магазина в другой.
Это был, выражаясь метафорически, хороший щелчок по носу обвинения, не принципиальный, но чувствительный. Особый комизм произошедшему придало то, что эту перепалку, очевидно, неприятную и даже унизительную для стороны обвинения, спровоцировал сам же Генеральный прокурор, вылезший с неуместной сентенцией. Промолчал бы, отказался бы от перекрёстного допроса, и публичное унижение не состоялось бы, но… мистер Трейн не промолчал и получил!
Далее для дачи показаний вызывались две подруги — Сара Уиман (mrs. Sarah G. Weeman) и Хэрриет Вуд (mrs. Harriet M. Wood) — которые рассказали о событиях, на первый взгляд не связанных с предметом судебного разбирательства. В доме Хэрриет Вуд в начале ноября 1872 года — в том числе и 5 ноября, в день выборов — работали 2 печника, занимавшиеся перекладкой камина. Сара Уиман, посещавшая в те дни Хэрриет Вуд, полностью это подтвердила. Важная, по мнению защиты, деталь заключалась в том, что одним из рабочих являлся Уилбур Элли, сын подсудимого. Возвращаясь с работы в доме Вуд домой, Уилбур должен был пройти мимо магазина Ристина. Выводя Сару Уиман и Хэрриет Вуд свидетелями на процесс, защита решала важную для себя задачу, логично объясняя, как Уилбур Элли оказался вечером перед магазином Ристина, где увидел через витрину отца и тем самым обеспечил тому alibi.
Сторона обвинения не стала подвергать женщин перекрёстному допросу.
Следующий свидетель — Эндрю Педрик (Andrew H. Pedrick), работник магазина столярных изделий Огастаса Харди (Augustus Hardy) на Хеймаркет-стрит (Haymarket str.) — рассказал суду, как между 08:45 и 9 часами утра 6 ноября в магазине появился Левитт Элли. Он пробыл 5 минут, ушёл, но вскоре вернулся с отцом свидетеля Джорджем Педриком.
Отвечая на вопросы Генерального прокурора во время перекрёстного допроса, свидетель рассказал, что лично с Левиттом Элли не был знаком, но уже после ареста последнего 2 детектива устраивали очную ставку, во время которой он — Эндрю Педрик — опознал в арестованном приходившего в магазин человека.
В тот же день, но чуть позже, был допрошен и Джордж Педрик, также работавший на Огастаса Харди, который во всём подтвердил показания сына и немного уточнил время появления Левитта Элли (около 9 часов утра 6 ноября).
В отличие от сына, Джордж Педрик перекрёстному допросу не подвергался. Подобное равнодушие прокуроров представляется весьма симптоматичным. Трудно отделаться от ощущения, что к тому времени они попросту махнули рукой на происходящее, понимая, что этим свидетелям ничего противопоставить не в силах.
Затем пришло время допросить Говарда Ричардсона (Howard D. Richardson), того самого работника магазина Ристина, который разговаривал с Уилбуром Элли вечером 5 ноября. Все понимали, что это важный свидетель и от его слов многое зависит, а потому появление Ричардсона в суде ожидалось с нетерпением.
Свидетель дал очень интересные показания — во-первых, он подтвердил факт появления Левитта Элли в магазине Ристина около 8 часов вечера 5 ноября, а во-вторых, точно и без колебаний сообщил суду, когда увидел подсудимого в следующий раз (это произошло в пятницу 8 ноября). Отвечая на вопросы адвоката Сомерби, свидетель подтвердил свой разговор с Уилбуром Элли на улице перед магазином и даже передал его содержание — они обсуждали возможность победы на президентских выборах Хораса Грили (Horace Greeley), очень популярного политика, баллотировавшегося тогда в президенты страны от блока Республиканской партии и Партии либеральных республиканцев.
Генеральному прокурору надо было бросить какую-то негативную сентенцию в адрес свидетеля, весьма важного для защиты, поэтому не допросить его Чарльз Трейн никак не мог. Но и по существу возразить главный обвинитель тоже не мог! Нам остаётся лишь гадать, в чём крылась причина интеллектуальной импотенции Генпрокурора, но нельзя не признать того, что этот человек совершенно не справлялся с миссией, возложенной им на самого себя.
Встав перед свидетелем и сурово собрав мохнатые брови на переносице, Генеральный прокурор мрачно спросил, кто именно предложил ему выступить в суде. Свидетель, может, и испугался густых бровей и страшного вопроса, но вида не подал и обстоятельно ответил, что первым такое предложение ему сделал Уилбур Элли. Тот сначала поинтересовался, помнит ли Говард его отца в магазине Ристина вечером во вторник [т. е. 5 ноября], а после утвердительного ответа Уилбур устроил встречу с адвокатами Уэем и Сомерби.
Выслушав этот ответ, Генеральный прокурор в мрачном молчании вернулся на своё место и трагическим голосом объявил, что вопросов к свидетелю более не имеет. Это был, конечно же, не перекрёстный вопрос, а какой-то бездарный спектакль, дешёвый балаган. Уж лучше вообще никак не допрашивать свидетелей противной стороны, чем делать это так, как допрашивал их Чарльз Трейн!
Джеймс Тоби (James J. Tobey), владелец магазина инструментов, расположенного в доме № 1081 по Вашингтон-стрит, заняв место свидетеля, бодро оттарабанил, что Левитт Элли доставлял ему груз между 13:30 и 14:30 6 ноября. Поскольку этот интервал времени сторону обвинения уже не интересовал, перекрёстному допросу Тоби не подвергся. Свидетель давал показания меньше времени, чем приводился к присяге.
Шестой день процесса закончился чистой победой защиты Левитта Элли. Адвокаты уверенно выстраивали собственную версию событий 5–6 ноября, обосновывая наличие у обвиняемого alibi, и сторона обвинения ничего не могла этому противопоставить. От прямых улик, которыми обосновывалась вина подсудимого, ничего не осталось, теперь рушились косвенные. Косноязычному, абсолютно бездарному обвинению оставалось хмуриться, шевелить бровями, выдерживать трагические паузы и наблюдать в бессилии, как встаёт с ног на голову казавшееся таким простым и даже очевидным уголовное дело.
Седьмой день процесса 10 февраля 1873 года открылся допросом Джона Баттермана-старшего (John Batterman), владельца кузнечной мастерской в доме №№ 471–473 по Харрисон-авеню. Свидетель подтвердил факт своего знакомства с обвиняемым, заявив, что вёл с ним дела уже 4 года или даже 5 лет. Отвечая на вопрос о событиях 5 ноября предыдущего года, Баттерман-старший подтвердил, что Левитт Элли утром того дня занимался доставкой некоторых металлических изделий для мастерской, доставка была произведена между 9 и 10 часами утра. Его сын — Джон Баттерман-младший — в тот день подписал ордер для перевозки груза со склада в мастерскую, и этот ордер был впоследствии найден в кармане Левитта.
Показания Джона Баттермана подтверждали высказанный накануне тезис защиты, согласно которому утром 5 ноября Левитт Элли не мог встречаться с Абией Эллисом. Интересно то, что сторона обвинения не стала задавать вопросов свидетелю, демонстрируя тем самым, что не считает данное противоречие значимым.
Это был хороший знак, из него можно было сделать однозначный вывод — обвинение явно озабочено совсем другими нестыковками!
Далее последовал краткий допрос геодезиста Артура Форбса, которого адвокаты подсудимого попросили сообщить точные расстояния между теми локациями в Бостоне, что упоминались свидетелями защиты в ходе процесса ранее. Используя подробную карту города, Форбс показал все адреса, о которых его спрашивали, и сообщил расстояния между ними. Данный допрос решал сугубо техническую задачу — с его помощью адвокат Дабни продемонстрировал суду, что противоречий между показаниями свидетелей защиты нет, они прекрасно согласуются между собой в т. ч. и с учётом географического фактора. Собственно, для подтверждения этого тезиса свидетель и вызывался.
Сторона обвинения вопросов Артуру Форбсу не задавала, тем самым признав сообщённые им сведения точными.
Далее свидетельское место занял извозчик Джон Хэм (John Ham), занимавшийся тем же самым промыслом, что и Левитт Элли. Хэм признал, что иногда работал с подсудимым вместе, такое практиковалось в тех случаях, когда появлялись большие наряды, сложные для исполнения в одиночку. Так, например, они работали в сентябре 1872 года. Последний раз им пришлось работать совместно 8 ноября, то есть фактически тогда, когда Левитт Элли уже попал под подозрение.
Хэм описал конюшню подсудимого, особо уточнив, что в течение дня её дверь на ключ никогда не запиралась. Рассказывая о событиях 8 ноября и состоянии подсудимого в тот день, свидетель отметил, что никаких изменений в сравнении с тем, как вёл себя Левитт Элли ранее, не заметил.
Генеральный прокурор ограничился единственным вопросом о том, какие лошади Левитта Элли болели и когда это было, на что Хэм уклончиво ответил, что таких деталей не знает и больных лошадей не видел.
Следующим свидетелем защиты стал плотник Уилльям Паттерсон (William Patterson), знакомый Левитта Элли. По словам свидетеля, он встретил подсудимого 6 ноября в 11:45 на Нортхэмптон-стрит (Northampton str.) и некоторое время разговаривал с ним, что исключало всякую ошибку опознания.
Когда пришло время перекрёстного допроса, Генеральный прокурор не без раздражения заявил, что не знает, о чём сообщает суду этот свидетель и для чего защита его пригласила, если выяснится, что он сообщал нечто важное для дела, то перекрёстный допрос будет проведён позже.
Адвокат Сомерби не стал спорить и вызвал следующего свидетеля — Джорджа Максвелла (George Maxwell), продавца бакалейного магазина в доме № 1113 по Вашингтон-стрит. Тот лаконично сообщил, что между 12 и 14 часами 6 ноября Левитт Элли сделал покупку на 1,5 доллара.
Обвинение не стало подвергать свидетеля перекрёстному допросу, демонстрируя тем самым отсутствие интереса к подобным деталям.
И это действительно выглядело не очень актуальным для общего понимания дела, но вот следующий свидетель оказался по-настоящему важен. Дэниел Элли (Daniel S. Alley), старший из сыновей подсудимого, принадлежал к числу самых осведомлённых свидетелей, и его, безусловно, следовало выслушать. Нам неизвестно, сколько лет ему было, скорее всего, около 25–27, но известно, что последние 2,5 года он работал в мастерской «Grover & Baker». По словам Дэниела вечером 5 ноября он возвратился домой поздно — в 23 часа — и в гостиной обнаружил сестёр Эбби и Анну. Он сразу же лёг спать, поскольку был изнурён долгим рабочим днём. Отца свидетель увидел только следующим утром примерно в 7:20, о времени он мог судить потому, что посмотрел на часы перед тем, как спуститься вниз. По словам Дэниела отец в эту самую минуту уже выходил из дома к своим работникам, дожидавшимся его на улице, так что сын увидел только спину подсудимого.
Продолжая свои показания, Дэниел сообщил суду, что следующая встреча с отцом состоялась уже ночью того же дня в столовой.
Затем он повидался с Левиттом Элли в четверг 7 ноября примерно в 2 часа пополудни. Во время этой встречи Дэниел передал отцу 135$. Отец взял деньги и спрятал в карман рабочей одежды, которую носил последние 5 или 6 месяцев.
Наконец последняя до ареста отца встреча имела место в помещении полицейской станции № 5 в ночь на субботу (т. е. на 9 ноября).
При перекрёстном допросе Дэниел лаконично сообщил, что переданные отцу 135$ не являлись погашением долга, а об убийстве Абии Эллиса ему стало известно в четверг ночью (т. е. 7 ноября). Был старшему сыну задан и вопрос о месте его проживания — на него Дэниел ответил, что живёт в отцовском доме вместе с младшим братом Куртисом в одной комнате.
Показания Дэниела Элли, хотя и не казались критически важными для защиты отца, но оказались очень даже к месту. Старший сын непринужденно объяснил, откуда у отца после гибели его кредитора могли появиться весьма значительные деньги, и источник таковых вовсе не был криминальным. Причём к самому Дэниелу вопросов о происхождении подобной суммы наличных денег возникнуть не могло — это был крепкий работящий мужчина, и наличие у него сбережений выглядело как нечто само собой разумеющееся.
Следующий свидетель защиты оказался также довольно любопытным во многих отношениях. Уиллис Сэнборн (Willis H. Sanborn) после приведения к присяге сообщил суду, что является жителем Южного Бостона и работает возницей в компании «W.h. Abbott & Co. express», чей офис находится в доме № 1176 по Вашингтон-стрит. Свидетель был знаком с Левиттом Элли с августа 1872 года, Левитт периодически привлекал его к выполнению особенно крупных заказов, т. е. Сэнборн выступал в роли, так сказать, субподрядчика.
По словам свидетеля, он работал на обвиняемого 6 ноября, то есть в тот самый день, утром которого Левитт Элли по версии обвинения избавился от расчленённого трупа Абии Эллиса. Когда Сэнборн прибыл к дому на Ханнеман-стрит, то Левитта не увидел, на улице стоял только его сын Куртис. Левитт появился позже — он подъехал со стороны Вашингтон-стрит около 8 часов утра. Тут, кстати, можно заметить довольно любопытный разрыв во времени — напомним, что Дэниел, старший сын обвиняемого, заявил суду, будто отец вышел из дома в 07:20. Получалось, что выйдя в указанное время из дома, Левитт куда-то уехал, а через 40 минут возвратился обратно, подъехав к дому на Ханнеманн-стрит со стороны Вашингтон-стрит.
Сэнборн описал увиденное так: повозка Левитта Элли была окрашена в красный цвет, лошадь — чёрной масти, очень хорошая, повозка была гружёна и, если судить «на глазок», весила 1,8–1,9 тыс. фунтов (~850 кг.). Сэнборн сам занимался извозом, так что в этой части его суждениям можно доверять. Продолжая своё описание, свидетель заявил, что не помнит, находились ли в повозке бочки, но какой-то ковёр там точно был.
Торопился ли обвиняемый? Не особенно… Все они прождали около 15 минут, коротая время за неспешным разговором, затем, наконец-то, прибыл рабочий по фамилии Бэбсон (Babson), проживавший на Харрисон-авеню, и вся компания отправилась выполнять большой заказ по перевозке досок. Адвокат Дабни поинтересовался у свидетеля тем, какова скорость движения гружёной повозки, тот ответил, что таковая составляет около 3/4 мили в час (~1,2 км/час).
Затем адвокат Дабни спросил, сколько заняла бы поездка от Метрополитен-плейс, площади в центре Бостона, на которой подсудимый появился поздним утром 6 ноября, до створа батопорта на дамбе на Милл-дам, но Генпрокурор тут же заявил энергичный протест. Своё несогласие с формулировкой адвоката он обосновал тем, что свидетель некомпетентен в таких вопросах и не может ответить по существу, не зная в точности состояния лошадей и повозки Левитта Элли. Ирония заключалась в том, что Уиллис Сэнборн как раз таки был компетентен в заданном вопросе и вполне осведомлён в нужных деталях, но суд без долгих рассуждений удовлетворил протест главного обвинителя.
Что следует признать вполне ожидаемым. Читатели наверняка уже привыкли к тому, что судья Уэллс всегда и во всём шёл навстречу Генеральному прокурору Трэйну.
Когда пришло время перекрёстного допроса, главный обвинитель буквально забросал свидетеля массой малозначительных и по большому счёту бессмысленных вопросов. Он поинтересовался, в частности тем, как долго Сэнборн проживает в Бостоне, и свидетель ответил, что уже 3 года. Генпрокурор для чего-то поинтересовался, когда свидетель увиделся с обвиняемым в следующий раз, на что Сэнборн с недоумением ответил, что в тот же день 6 ноября около полудня. Совершенно непонятно, для чего этот вопрос был задан и какой ответ господин главный обвинитель рассчитывал получить. Затем последовал любимый вопрос Генерального прокурора о количестве встреч с адвокатами Левитта Элли — этим мистер Трейн интересовался практически у всех мало-мальски ценных свидетелей. Сэнборн заявил, что с адвокатами Дабни и Сомерби встречался «несколько раз», но сколько точно — не помнит. А вот адвоката Мэя он никогда не видел. Тут адвокат Сомерби поправил, что свидетель на самом деле виделся с Мэем в здании суда, но, по-видимому, запамятовал эту деталь. Интересно то, что Сэнборн не прекратил называть фамилии и добавил, что помимо адвокатов он неоднократно встречался и с сотрудниками полиции Дирборном (Dearborn) и Скелтоном (Skelton), хотя о встречах с полицейскими его не спрашивали.
В этом месте Сомерби не удержался от колкой фразы, заметив, что на основании встреч мистера Сэнборна с полицейскими можно считать свидетелем защиты в той же степени, что и обвинения. В общем, удачно поиронизировал над главным обвинителем. Судье пришлось вмешаться, дабы пресечь казавшийся почти неминуемым обмен едкими сентенциями. После того, как Уэллс призвал стороны к порядку, Генеральный прокурор задал последний вопрос, связанный с тем, участвовал ли обвиняемый в погрузке досок после того, как они прибыли к месту работы. Сэнборн ответил, что перед загрузкой досок он Левитта Элли не видел, поскольку того не было рядом, рядом находился его сын Куртис, который помогал носить доски.
Этот ответ можно было интересно развить и вообще сделать акцент на том, что Левитт Элли тем утром странным образом выпадал из поля зрения разных свидетелей [не только Уиллиса Сэнборна], но Генеральный прокурор Трейн ничего подобного не сказал и даже не попытался сказать. Вообще же нельзя не отметить того, что проводимые им допросы звучали косноязычно и как-то бессмысленно, другими словами, он разговаривал со свидетелями так, что невозможно было понять, что именно он хочет услышать и для чего вообще ему нужен ответ.
Следующий свидетель защиты — Джон Баттерман-младший (John M. Batterman), сын того самого Джона Баттермана, чьи показания открывали этот день, рассказал суду, что знаком с обвиняемым более полутора лет — с июля 1871 года. Сын во всём подтвердил показания отца, сказав, что утром 5 ноября 1872 года действительно подписал ордер на имя Левитта Элли для перевозки груза. В предъявленном ему документе он опознал упомянутый ордер.
Генеральный прокурор, не проявивший интереса к допросу Баттермана-старшего, отчего-то надумал поговорить с сыном. Именно поговорить, поскольку их беседу сложно назвать допросом. Генеральный прокурор неожиданно поинтересовался причиной перевозки металлоизделий из одного места в другое, и Баттерман-младший обстоятельно рассказал об организации работы фирмы, о том, что кузнечная мастерская находится по одному адресу [на Харрисон-авеню], а склад — по другому [в районе Гайд-парка (Hyde park)], что они с отцом проживают в разных местах и передают друг другу письма или записки. В общем, главный обвинитель в присущей ему манере задал несколько бессмысленных вопросов, получил несколько ответов, никак не связанных с предметом рассмотрения суда, и… на том успокоился.
Последним свидетелем защиты стала Эбби Элли (Abby Alley), одна из младших дочерей подсудимого. Согласно законам жанра, предписывающим сообщать важную информацию ближе к концу процесса, показания Эбби оказались очень важны для её отца. Девочка сообщила, что вечером 5 ноября поужинала в 6 часов вечера и поднялась наверх, где оставалась, по меньшей мере, до 20:30. До этого времени она отца не видела. Мистер О'Тул, муж старшей сестры, явился около 8 часов вечера. Около половины девятого вечера Эбби спустилась вниз и села в столовой читать. Потом пришёл отец, в дом он вошёл через дверь в кухне. Отец стал разговаривать с мистером О'Тулом и его женой [своей старшей дочерью], услыхав их голоса Эбби отправилась на кухню.
Из показаний Эбби невозможно понять, где именно Левитт Элли разговаривал со старшей дочерью и зятем — в гостиной или на кухне. Слова девочки можно толковать диаметрально противоположно — то ли она ушла из гостиной на кухню, чтобы ей не мешали спокойно читать [из этого следует, что разговор проходил в гостиной], либо она отправилась на кухню затем, чтобы принять участие в общей беседе [такой вывод означает, что все собрались именно на кухне]. Момент этот интересен тем, что некоторые свидетели защиты утверждали, будто этот разговор происходил в гостиной. Если бы Эбби уверенно заявила, что разговор имел место в кухне, то подобное противоречие позволило бы обвинению поставить под сомнение сам факт подобного разговора. И это было бы очень важно для стороны обвинения, ведь тем самым разрушалось alibi Левитта Элли на тот интервал времени, когда преступник должен был убивать и расчленять жертву.
Однако сторона обвинения не сделала этого очень логичного в сложившейся ситуации выпада. Если девочка обманывала суд и давала показания, заученные заранее, то сбить её с толку серией уточняющих вопросов можно было без особенных затруднений. И любой хороший юрист, знакомый с материалами дела и внимательно следящий за тем, что именно говорят свидетели противной стороны, несомненно, воспользовался бы двусмысленным толкованием формулировок Эбби [впрочем, как и некоторых других свидетелей]. Но данная сентенция не имеет отношения к стороне обвинения на процессе Левитта Элли, выражаясь метафорически, можно сказать, что эти коты мышей не ловили вообще!
Продолжая свой рассказ, свидетельница сообщила, что когда часы пробили 9 вечера, она всё ещё находилась в кухне. Отец ушёл с матерью спать в 22 часа, и поскольку их спальня находилась над кухней, Эбби ушла из кухни [дабы не шуметь]. Примерно до 23:15 она находилась в гостиной, после чего ушла в свою спальню на втором этаже. Незадолго до её ухода — то есть до 23:15 — домой пришёл старший брат Дэниел.
Далее показания Эбби стали ещё интереснее. Ночью около 03:30 уже 6 ноября отец разбудил свидетельницу и сказал, что мать плохо себя чувствует. Эбби отправилась в кухню, развела огонь и вскипятила воду, сделала матери чай. В спальню не возвращалась, легла спать на шезлонге в кухне. Около 5 часов утра вниз спустился отец. В интервале с 03:30 до 5 утра он из дома не выходил.
Что же последовало после этого? Эбби всё время оставалась на кухне, занимаясь приготовлением пищи. По её словам, первым на завтрак явился мистер Дэй (Day), один из работников Левитта Элли, живший в его доме [другим был Тиббетс]. Дэй пришёл в 6 утра, после него завтракали Куртис, младший из сыновей, и работник Тиббетс. Они появились на кухне в 06:30.
Затем, согласно показаниям Эбби, завтракали отец и Дэниел, старший из сыновей. К столу они спустились в 7 часов утра.
Перечитайте написанную выше фразу, согласитесь, данное утверждение у внимательного читателя должно вызвать немалое недоумение! Ведь Дэниел буквально 24 часами ранее заявил под присягой в этом же самом суде, что утром 6 ноября он увидел отца выходящим на улицу в 07:20 и более не видел до самой ночи. И с отцом не разговаривал! И настаивал на том, что во времени он ошибиться не мог, поскольку перед тем, как спуститься вниз, посмотрел на часы!
А вот теперь другой свидетель под присягой утверждает, что Дэниел спускался из своей спальни вовсе не 07:20, а в 7 часов и после этого некоторое время провёл, завтракая с подсудимым. Это очень важное противоречие — причём, неустранимое! — поскольку оба свидетеля призваны зафиксировать alibi обвиняемого, а один из них, кроме того, убеждал суд в наличии у обвиняемого большой суммы денег, которую он же ему и дал.
Явная путаница свидетелей защиты косвенно указывает на искусственность их показаний, или проще говоря, заученность того, что они говорят. Перед нами важный индикатор неискренности, и сторона обвинения могла бы с толком обыграть возникшее противоречие. Сразу подчеркнём — обнаруженное противоречие не было принципиальным, расхождение в 20 минут не изобличало в Левитте Элли убийцу, но благодаря ему толковый юрист мог очень обоснованно и весомо поставить под сомнение весь сценарий событий, выстроенный защитой.
В своём месте мы особо остановимся на сравнении «версии обвинения» и «версии защиты» и попытаемся разобраться, какая же из них соответствует истине больше. Но сейчас важно указать на то, что в самом конце судебного процесса — при допросе последнего свидетеля защиты — вылез существенный «косяк», который опытные юристы могли бы обернуть в свою пользу. Случившееся можно уподобить назначению пенальти за 5 секунд до окончания футбольного матча с ничейным счётом. Один удар может склонить чашу весов…
Всего один толковый вопрос обвинения во время перекрёстного допроса мог решить исход процесса.
Но грамотеи-прокуроры этого даже не поняли! Генеральный прокурор Трейн многозначительно спросил Эбби Элли, строго посмотрев ей в глаза, когда она узнала о смерти Абии Эллиса. Та выдержала взгляд и негромко ответила, что узнала об этом в четверг ночью [т. е. 7 ноября] из заметки в газете. Заметку прочитал вслух мистер О'Тул, муж старшей сестры. И добавила, что не помнит, последовало ли после этого обсуждение прочитанного или нет.
Автор должен признаться, что совершенно не понимает сакрального смысла вопроса о том, кто когда узнавал о смерти жертвы. Честное слово, сложно вообразить, какую полезную для обвинения информацию может нести ответ на этот вопрос. Между тем, Генеральный прокурор приставал с этим вопросом буквально к каждому первому свидетелю, подобно тому, как шелудивый пёс пристаёт к выходящим из мясной лавки людям в расчёте на то, что кто-то кинет ему обрезок чего-то съедобного.
Допросом Эбби Элли «дело защиты» было закрыто.
Далее последовало представление улик и разъяснение их происхождения. Улики передавались присяжным, либо раскладывались перед ними, дабы они могли посмотреть на них с близкого расстояния, либо даже потрогать, дабы получить необходимое представление.
После этой довольно продолжительной демонстрации судья предложил перейти к передопросу тех свидетелей, показания которых, данные ранее, по мнению сторон нуждались в уточнениях.
На место свидетеля был вызван Генри Уайтман, помощник городского инженера, который ответил на десяток вопросов о взаимном расположении и удалённости друг от друга объектов, которые упоминались в ходе слушаний. Свои ответы Уайтман сопровождал пояснениями по большой карте города, приобщённой ранее к материалам дела в качестве улики.
Намного более импозантным оказался доктор Дэйна Хейс, тот самый городской химик, что ранее клялся присяжным, что несомненно способен отличить человеческую кровь от крови лошадиной при их рассматривании под микроскопом. Не совсем понятно, чем руководствовался главный обвинитель Чарльз Трейн, вызывая этого клоуна с апломбом учёного для повторного допроса. Несомненно, Хейс, чья некомпетентность выставила сторону обвинения в крайне невыгодном свете, вызывал у Генерального прокурора сложные чувства и притом совсем не положительные. Но Трейн заявил о намерении подвергнуть эксперта обвинения повторному допросу, и суд в этом ему не отказал.
В самом начале допроса свидетеля, едва только Хейс занял кресло перед присяжными, возникла довольно забавная, хотя и вполне ожидаемая полемика. Адвокат Сомерби поинтересовался, для чего обвинение привлекает к неким разъяснениям доктора Хейса, глубоко скомпрометировавшего себя своим заключением по вопросам крови, данным ранее? Генпрокурор отреагировал весьма нервно, ответив, что сейчас он задаёт вопрос не о происхождении крови, а о её давности, но языкастый адвокат на этом не успокоился. С совершенно явной издевательской интонацией Сомерби развил свою мысль, высказавшись в том смысле, что эксперт обвинения ранее уже создал затруднения своими заявлениями, и каков же смысл в том, чтобы обращаться к нему за дальнейшими разъяснениями.
Понимая, что сейчас разразится колючая склока, в которой косноязычный Генеральный прокурор непременно проиграет, судья почёл за благо вмешаться. Он пожелал услышать от главного обвинителя, какой же именно вопрос тот намеревается задать. Трейн многозначительно ответил, что его интересует, может ли Хейс различить кровь давностью 1 неделю и 6 недель [то есть пролитую во время убийства в ноябре от пролитой во время вакцинации лошади в сентябре]?
Мы не знаем, какими глазами судья Уэллс посмотрел в лицо Генпрокурора Трейна, но скорее всего, в нём была немалая толика сожаления. Судья потому и вмешался в полемику адвоката и главного обвинителя, что понимал — повторный допрос доктора Хейса не сулит стороне обвинения ничего хорошего. Эта бестолочь — уж извините автора за бескомпромиссность формулировки — уже провалила один раз линию обвинения, и вот теперь доктору Хейсу повторно предоставляется возможность высказаться на тему, в которой он ничего не смыслит. Судья понимал, что обвинение идёт к провалу, но странно, что этого не понимал сам Генпрокурор, вторично усаживая своего безграмотного «эксперта» в свидетельское кресло.
После выразительного взгляда судьи и последовавшей паузы судья Уэллс разрешил Генеральному прокурору задать вопрос свидетелю.
Дэйна Хейс, буквально раздувшийся от осознания собственной важности, не моргнув глазом, ответил утвердительно, причём сделал это два раза, немного перефразировав предложения. Утверждение Хейса было ложным, или, говоря деликатнее, ошибочным. Ни один врач, относящийся к своим словам ответственно, никогда бы не посмел утверждать, будто, посмотрев на кровавые пятна на досках, способен отличить, какие из этих пятен оставлены 6 недель назад, а какие — всего 1 неделю. Сказанное Хейсом не несло никакой полезной информации, слова эти лишь свидетельствовали о непомерном самомнении и глубочайшем невежестве «эксперта» обвинения.
Генеральный прокурор Трейн, вызывая доктора Хейса, по-видимому, надеялся спасти хотя бы часть аргументов обвинения. Однако повторное появление в суде господина городского химика лишь окончательно всё испортило!
Когда пришло время перекрёстного допроса, адвокат Сомерби не без иронии заметил, что эксперт обвинения [доктор Хейс] во время предыдущего допроса не сообщил суду о том, как именно переводил сухую кровь в жидкую фракцию, а ведь это важный вопрос, хотя… хотя эксперт, судя по всему, даже и не знал, что важный. Сказанное адвокатом не являлось вопросом — это была простая сентенция, высказанная для всех и ни к кому конкретно не обращённая, а потому доктор вполне мог пропустить её мимо ушей. Дескать, нет вопроса — нет ответа. Но Дэйна Хейс был не таков! Уловив в словах Сомерби иронию, эксперт важно ответил: «Не могу вспомнить, сказал ли я, что пропитал кровь, потому что она была сухой; я действительно сказал, что превратил кровь в жидкость; не сказал, что она была мягкой, свернувшейся или эластичной, поскольку я не использовал ни одно из этих слов.»[7] Ответ, как видим, оказался путаным и не по существу. В общем, лучше бы господин городской химик помалкивал, глядишь, стал бы хоть немного похож на эксперта!
В целом же, подводя итог повторного явления Дэйны Хейса суду, следует признать, что тот умудрился допустить под присягой новые антинаучные утверждения и совершенно непонятно, для чего сторона обвинения опять вытащила его на свет и на глазах присяжных окатилась настоящим ушатом ироничных комментариев.
Следующий важный эпизод, который никак нельзя обойти молчанием, связан с повторными допросами полицейских Джеймса Вуда (James R. Wood) и Чарльза Скелтона (Charles L. Skelton). В этом суде они давали показания ранее, но теперь у обвинения появилась веская причина обратиться к ним снова.
Дело заключалось в том, что в ноябре 1872 года эти полицейские, действуя в паре, опрашивали владельца магазина Ристина, и последний заявил, что вечером 5 ноября Левитта Элли в своём магазине не видел. Между тем, в ходе судебного процесса Ристин обеспечил обвиняемому alibi, вступив тем самым в прямое противоречие со своими же собственными утверждениями.
Во время повторного допроса Генеральный прокурор уточнил у каждого из полицейских детали разговора с Ристиным. И Вуд, и Скелтон дали одинаковые ответы, из которых следовало, что Ристин в ноябре прошлого года не помнил, чтобы Левитт Элли появлялся в его магазине вечером 5 ноября.
А вот к февралю 1873 года он эту деталь припомнил. О возможных причинах улучшения памяти мистера Ристина, как, впрочем, и возможности оговора полицейскими этого достопочтенного гражданина, автор сейчас рассуждать не станет, предложив читателям подумать на этот счёт самостоятельно. Но в своём месте мы вернёмся ещё к вопросу о нестыковках в этом деле и истинной картине преступления.
Также сторона обвинения заявила, что желает ещё раз допросить ветеринара Стефена Дэя, а после того, как тот ответил на вопросы, в зал был приглашён ещё один специалист схожего профиля — доктор Теодор Верри (Theodore S. Verry), ветеринар-хирург с 10-летним стажем. Ранее Верри не давал показаний в этом суде, поэтому с формальной точки зрения допрашивать его было нельзя, поскольку представление свидетелей обвинения давно уже закончилось [и повторно начинать его в рамках одного процесса представлялось недопустимым]. Тем не менее, Генеральный прокурор заявил, что желает задать несколько вопросов новому свидетелю, и судья Уэллс разрешил это сделать. Что следует признать ожидаемым, поскольку судья во время этого процесса ни разу не отказал главному обвинителю.
Вопросы, задаваемые ветеринарам, касались специфических деталей, связанных с различиями венозной и артериальной крови лошадей. Чарльз Трейн хотел услышать от ветеринаров эдакое… да Бог его знает, что именно он хотел услышать и как намеревался использовать услышанное для обвинения Левитта Элли! Оба ветеринара совершенно согласно друг с другом заявили, что венозная и артериальная кровь лошади визуально неразличима и при попадании на предметы окружающей обстановки ничем не отличается от крови другого млекопитающего.
С точки зрения нашего повествования допрос ветеринаров представляется совершенно избыточным и даже бессмысленным. Главный обвинитель явно хотел услышать от экспертов что-то другое, но в который уже раз его желание осталось без удовлетворения.
Восьмой день процесса — 11 февраля — был посвящён выступлению адвоката Сомерби в защиту Левитта Элли. И это следует признать довольно странным, поскольку обычно прения сторон открываются выступлением обвинителя. Считается, что такая очерёдность — обвинитель первый, а защитник после него — делает суд более гуманным и справедливым. Дескать, адвокат получает возможность опровергнуть все без исключения доводы обвинения и тем самым максимально расположить сердца присяжных заседателей к горемыке-подсудимому.
В данном же случае порядок был изменён, что, несомненно, ухудшило положение Левитта Элли. Адвокаты не могли знать, как сторона обвинения скорректирует свою позицию после весьма убедительных выступлений свидетелей защиты. Обвинение уже не могло вводить в рамки процесса новых свидетелей и улик, но оно могло сместить акценты, изобрести некие новые доводы и остроумно парировать аргументацию защиты. Юридическое красноречие как раз и призвано компенсировать недостаточную убедительность аргументации приёмами риторики, которые мы можем обобщённо назвать эмоционально-демагогическими.
Необходимость выступать первым поставила адвоката Сомерби в довольно неприятное положение. Он должен был не просто суммировать всю ту информацию в защиту Левитта Элли, звучавшую ранее в ходе процесса, но и упредить возможные выпады стороны обвинения, которые ещё не были сделаны. Следует признать безо всякого преувеличения, что прозвучавшую в тот день речь Сомерби можно считать эталонным образцом юридического красноречия, и её надлежит рекомендовать будущим юристам для факультативного изучения наряду с речами таких общеизвестных судебных ораторов, как Цицерон, Плевако или Урусов.
Сомерби начал с довольно пафосного заявления, сказав, что не станет настаивать на презумпции невиновности, но будет настаивать на безусловной необходимости доказывания вины подсудимого. Он напомнил, что защита представила суду большое количество свидетелей, подтвердивших, что Левитт Элли хороший, мягкий и добропорядочный человек, много и честно работавший на протяжении всей своей жизни. Обвинение же не представило ни одного человека, утверждавшего обратное, так что в этом вопросе оно согласно с защитой. Не имея возможности доказать злонравие подсудимого, обвинение сосредоточилось на корыстном мотиве приписанного Левитту Элли преступления.
Для того чтобы обосновать существование такого мотива, обвинение полностью исключило из рассмотрения состояние финансовых дел обвиняемого в Нью-Гэмпшире. Логика подобного решения понятна — изучение имущественных и денежных дел подсудимого демонстрирует его материальное благополучие.
Далее со стороны адвоката последовал неожиданный и очень едкий выпад в адрес судьи Уэллса, но чтобы понять истинный смысл произошедшего, необходимо небольшое пояснение. Защита представила суду большое количество свидетелей из Нью-Гэмпшира — это были друзья детства подсудимого, его деловые партнёры и даже родной брат. По роду своих занятий это были разные люди — муниципальный чиновник, адвокат, работник банка, кондуктор трамвая, ломовой извозчик и пр. Все они приехали в Бостон специально для того, чтобы сказать своё слово в защиту Левитта Элли. Их поддержка вызвала вполне ожидаемое раздражение как обвинителей, так и судьи Уэллса, который во всём поддерживал прокуроров. Во время одного из заседаний судья не сдержался и, обратившись к присяжным заседателям, проговорил, что неизвестно «какого сорта люди были избраны на должности в Нью-Гэмпшире» («we do not know what sort of men they elrct to office in New Hampshire»). Тем самым судья продемонстрировал недоверие свидетелям защиты и косвенно призвал к тому же самому присяжных.
Теперь же адвокат Сомерби напомнил членам жюри об этом некрасивом эпизоде и весьма здраво заметил, что слова судьи подрывают доверие к свидетелям из другого штата, причём все эти свидетели давали хорошую характеристику обвиняемому. Выраженным вслух недоверием судья продемонстрировал свою предвзятость. В этом месте судья Уэллс, сообразив, насколько серьёзно заявление адвоката [фактически обвинившего его в непрофессионализме!], мгновенно оживился, перебил Сомерби и громогласно провозгласил, что «слова эти не следует расценивать, как насмешку, и ничего плохого в отношении качеств этих людей [свидетелей из Нью-Гэмпшира — прим. А.Р.] в сказанном нет». И после секундной паузы добавил, что он вообще готов отозвать свои слова назад.
Сомерби моментально воспользовался нервной реакцией судьи Уэллса и чрезвычайно едко высмеял этот неуклюжий реверанс. Указав на висевший в зале потрет крупного политического деятеля Массачусетса и юриста Дэниела Уэбстера (Daniel Webster)[8], адвокат заявил, что очень рад тому, что теперь-то мы можем забыть, что Уэбстер родился в Нью-Гэмпшире. Затем, указав на портрет другого крупного юриста Иеремии Мэйсона (Jeremiah Mason), адвокат добавил, что наконец-то восстановлена репутация и этого выдающегося в своей профессии человека, ведь Мэйсон учился на только в Массачусетсе, но и в Нью-Гэмпшире, и там же сделал первые шаги на адвокатском поприще. После этого адвокат подошёл к бюсту члена Верховного суда штата Уайлда (Wild) и, став перед ним, воскликнул, что репутация и этого замечательного человека также надёжно защищена, ведь Уайлд родился в штате Мэйн, но поскольку судья Уэллс готов отозвать свои слова о жителях других штатов…
Зал заседаний в здании суда округа Саффолк, штат Массачусетс (фотография 1979 года). Примерно в таком зале проходил судебный процесс по обвинению Левитта Элли в убийстве Абии Эллиса. Оснащение подобных помещений не менялось на протяжении многих десятилетий и даже столетий. У дальней стены — места судьи и подменного судьи [если на процесс назначились 2 человека], перед ними — место секретарей. Длинный стол ближе к центру зала предназначался для подсудимого и адвокатов, обвинители занимали место в углу справа. Присяжные рассаживались на местах за загородской, угол которой выиден у левого обреза фотографии. Место свидетеля находитсся между местами судей и жюри. Зрители располагались на деревянных скамьях с высокими прямыми спинками, надо сказать, весьма неудобными. Обстановка вполне аутентична последней трети XIX века, веяния прогресса выразились лишь в появлении электрического освещения и настенных часов, работающих от батарейки.
Сомерби прервал себя на полуслове, не закончив мысль, но общий издевательский тон был прекрасно понят присутствовавшими.
Продолжая свою речь далее, адвокат заявил, что обвинение так и не доказало того, что Левитт Элли хотел где-то получить деньги и вообще нуждался в деньгах.
Арест обвиняемого был произведён, по мнению защиты, незаконно и безосновательно. Правоохранительные органы не имели в своём распоряжении данных, которыми можно было бы обосновать лишение Левитта Элли свободы.
Разбирая тезисы обвинения по тексту обвинительного заключения, адвокат Сомерби указал на то, что уверенность полиции в отсутствии у обвиняемого денег основана на словах Тиббетса, которому Левитт Элли не смог заплатить в субботу 2 ноября зарплату. Невыплату денег своему работнику обвиняемый обосновал тем, что сейчас денег нет. Независимо от того, соврал ли Левитт Элли или же сказал правду, слова эти означали лишь то, что в тот день денег у него не было именно для Тиббетса, но отнюдь для других лиц. И, как известно, уже после 2 ноября и вплоть 7 ноября Левитт Элли отдавал деньги разным лицам, причём порой значительные суммы.
Поделиться книгой: