Помоги проекту - поделись книгой:
Последнее намерение нуждается в определенных пояснениях, и для того чтобы понять суть вопроса, превратившегося в яблоко раздора между Берлином и Москвой, необходимо отступить в изложении событий на несколько месяцев назад.
Во время Советско-финляндской войны (зима 1939/40 года) Германия, демонстрируя лояльность к своему новому восточному союзнику, заняла подчеркнуто просоветскую позицию. Уже на третий день войны из Берлина в дипломатические миссии Германии за рубежом была разослана циркулярная телеграмма: «В ваших беседах, касающихся финско-русского конфликта, пожалуйста, избегайте антирусского тона».
Дипломатические любезности были дополнены вполне конкретными делами: Германия не только не продавала в дни Зимней войны вооружение финнам, но и запретила его провоз через территорию Третьего рейха и даже задержала в порту Берген транспорты с оружием, закупленным Финляндией в третьих странах.
Вопрос о том, почему в марте 1940 года Сталин не добил истекающую кровью Финляндию, по-прежнему остается дискуссионным. На мой взгляд, наиболее реалистичной представляется следующая гипотеза: Сталин отступил, будучи крайне встревожен планами англо-французского блока по вооруженному вмешательству в советско-финляндский конфликт (посылкой экспедиционного корпуса в Финляндию и бомбардировками нефтепромыслов Баку с английских авиабаз на Среднем Востоке). Чемберлен и Даладье с великим удовольствием превратили бы войну против Германии в войну против СССР, и в Москве не могли этого не понимать.
Летом 1940 года ситуация радикально изменилась: Франция как самостоятельный субъект мировой политики просто исчезла, осажденная на своем острове Англия едва сдерживала натиск Германии, Черчилль, сменивший Чемберлена у руля Британской империи, искал союза с Москвой и в тот момент готов был закрыть глаза на любые действия Сталина.
Через три дня после того, как Париж был объявлен «открытым городом», советское правительство предъявило ультиматумы правительствам Литвы, Латвии и Эстонии с требованием открыть границы для ввода неограниченного контингента войск Красной Армии. За этим последовали ликвидация конституционных органов власти, издевательский фарс с «выборами» в условиях военной оккупации и в конечном итоге «воссоединение» трех стран Прибалтики с братской семьей советских народов.
Тогда же, летом 1940 года, резко - по многим направлениям и в разных формах, включая организацию кровавых уличных беспорядков, - усилилось политическое давление на Финляндию. Казалось, что еще немного, и Финляндия будет столь же «добровольно» принуждена к воссоединению с Карело-Финской ССР.
Маршал Маннергейм, насколько можно судить по его мемуарам, практически не сомневался в том, что Финляндия стояла на пороге гибели: «Финляндия уже осенью 1940 года могла снова стать жертвой нападения, отразить которое страна была бы не в состоянии... Так же, как и перед началом Зимней войны, опасно увеличилось число нарушений границы самолетами... Признания всех без исключения большевистских агентов, задержанных нами, свидетельствовали, что подготовка к войне против Финляндии шла полным ходом.»
18 августа немецкий подполковник Велтьенс в качестве специального представителя рейхсмаршала Геринга посетил Маннергейма и передал ему, что Германия благожелательно отнеслась бы к просьбе Финляндии о поставках немецкого вооружения, если в свою очередь сама Финляндия разрешит транспортировку через свою территорию немецких грузов военного назначения в Норвегию. Принципиальный положительный ответ был получен уже на следующий день, технические вопросы транзита были согласованы 12 сентября, а еще через 10 дней было подписано официальное соглашение. Сразу же после этого через территорию Финляндии на север Норвегии, в город Киркенес, был направлен артиллерийский зенитный дивизион вместе с подразделениями обеспечения, то есть дюжина зенитных орудий и несколько сот солдат и офицеров.
Не приходится спорить о том, что формально юридически транзит военных грузов и военнослужащих через территорию Финляндии означал наглое вмешательство Германии в «сферу влияния» СССР, зафиксированную в Секретном протоколе от 23 августа 1939 года. Разумеется, при наличии доброй воли и желания этот злосчастный дивизион можно было переправить в Киркенес и другим путем, а решение о его транспортировке через территорию Финляндии было политическим шагом, явно недружественным по отношению к Москве. Столь же бесспорно и другое: переброска через территорию Финляндии немецкого зенитного дивизиона не создавала угрозы безопасности для Советского Союза - ни на стратегическом (об этом вообще нелепо спорить), ни на тактическом уровне.
Внезапно обозначившийся интерес Германии к финским делам противоречил интересам СССР только в одном случае: если под этими «интересами» понимать намерение довести до победного конца начатую в декабре 1939 года агрессию против Финляндии.
Утром 13 ноября из Москвы в Берлин улетела ответная шифровка: «Для Молотова от Инстанции. Твое поведение в переговорах считаем правильным». Получив одобрение своих действий от Сталина, Молотов отправился на встречу с Гитлером, дабы заставить того «заговорить о Финляндии». И эта задача оказалась выполнена и даже перевыполнена - большая часть второй (и последней в истории) беседы Молотова с Гитлером оказалась посвящена не глобальным вопросам дележа Индийского океана, Черноморских проливов, Ирана и Гибралтара, а маленькой, но так сильно раздражающей Москву Финляндии.
Многочасовая беседа развивалась в стиле «диалога двух глухих». Со скрежетом заевшей грампластинки Молотов раз за разом повторял два тезиса: Финляндия входит в советскую «сферу интересов», а это значит, что СССР вправе безотлагательно приступить к «разрешению финской проблемы». Один из витков этой перебранки выглядел так:
«... Молотов продолжает, что в отношении Финляндии он считает, что выяснить этот вопрос является его первой обязанностью; для этого не требуется нового соглашения, а следует лишь придерживаться того, что было установлено, то есть что Финляндия должна быть областью советских интересов...
Гитлер заявляет, что точка зрения Германии на этот вопрос не изменилась, но он только не хочет войны в Балтийском море. Кроме того, Финляндия интересует Германию только как поставщик леса и никеля. Германия не может терпеть там сейчас войны, но считает, что это область интересов России. То же относится и к Румынии, откуда Германия получает нефть, там тоже война недопустима. Если мы перейдем к более важным вопросам, говорит Гитлер, то этот вопрос будет несущественным. Финляндия же не уйдет от Советского Союза. Затем Гитлер интересуется вопросом, имеет ли Советский Союз намерение вести войну в Финляндии? Он считает это существенным вопросом.
Молотов делает замечание, что не всегда слова соответствуют делам.
В интересах обеих стран, чтобы был мир в Балтийском море, и если вопрос о Финляндии будет решен в соответствии с прошлогодним соглашением, то все пойдет очень хорошо и нормально. Если же допустить оговорку об отложении этого вопроса до окончания войны, это будет означать нарушение или изменение прошлогоднего соглашения.
Гитлер утверждает, что это не будет нарушением договора, так как Германия лишь не хочет войны в Балтийском море. Если там будет война, то этим будут усложнены и затруднены отношения между Германией и Советским Союзом, а также затруднена дальнейшая большая совместная работа.
Молотов считает, что речь не идет о войне в Балтийском море, а о финском вопросе, который должен быть решен на основе прошлогоднего соглашения.
Гитлер делает замечание, что в этом соглашении было установлено, что Финляндия относится к сфере интересов России.
Молотов спрашивает: «В таком же положении, как, например, Эстония и Бесарабия?»
В немецком варианте протокольной записи (выше был процитирован советский вариант) этот момент зафиксирован так:
«Молотов ответил, что дело не в вопросе о войне на Балтике, а в разрешении финской проблемы в рамках соглашения прошлого года. Отвечая на вопрос фюрера, он заявил, что представляет себе урегулирование в тех же рамках, что и в Бессарабии и в соседних странах (соседи Финляндии - государства Прибалтики. -
Примечательно, что ни Гитлер, ни Молотов даже не сочли нужным упомянуть мирный договор между СССР и Финляндией, заключенный 12 марта 1940 года. Хотя что же тут удивительного? Авторитетные паханы собрались для конкретного базара, о никчемных бумажках, подписанных с лохами, говорить при таких встречах на высшем уровне как-то и не принято...
В еще более острой форме происходило (и столь же безрезультатно завершилось) обсуждение «румынского вопроса».
В конце июня 1940 года Москва заявила о своих претензиях на территорию Буковины (пограничная с Украиной область севера Румынии в верховьях реки Прут). До начала Первой мировой войны эта территория входила в состав империи Габсбургов (Австро-Венгрии), а в секретном советско-германском протоколе о разделе сфер влияния в Восточной Европе от 23 августа 1939 года о ней не было сказано ни слова. Новые требования Сталина вызвали крайнее раздражение в Берлине. После короткой, но уже отнюдь не дружественной дискуссии стороны сошлись на том, что Советский Союз ограничивает свои притязания лишь северной частью Буковины (Черновицкая область современной Украины).
Явно обозначившийся интерес Сталина к Румынии, то есть к единственной (не считая СССР, разумеется) стране Европы, в которой Германия могла получить нефть в потребных для ведения войны количествах, крайне обеспокоил Гитлера. Кульминацией обострения советско-германских отношений осенью 1940 года стал так называемый второй Венский арбитраж. 30 августа 1940 года в Вене в течение одного дня был решен многовековой спор о Трансильвании. Под давлением Германии и Италии румынское руководство согласилось передать северную часть Трансильвании (43,5 тыс. кв. км с населением 2,5 млн человек) Венгрии. В обмен на проявленную уступчивость маршал Антонеску получил от стран фашистской «оси» официальные гарантии неприкосновенности оставшейся территории Румынии.
Советское руководство немедленно выразило свой самый решительный протест. Уже на следующий день, 31 августа 1940 года Молотов заявил послу Шуленбургу, что «Германское правительство нарушило статью 3 Договора о ненападении от 23.08.1939 г., где говорится о консультации в вопросах, интересующих обе стороны. Германское правительство нарушило эту статью, не проконсультировавшись с Советским правительством в вопросе, который не может не затрагивать интересы СССР, т. к. дело идет о двух пограничных Советскому Союзу государствах».
9 сентября 1940 года Молотов еще более конкретно объяснил Шуленбургу, в чем заключаются «интересы СССР», нарушенные «Венским арбитражем». Разумеется, проблема была не в том, что замок легендарного трансильванского вампира Дракулы в очередной раз «сменил прописку» - с румынской на венгерскую. Оказывается, неизменно миролюбивому Советскому Союзу чем-то мешали гарантии неприкосновенности румынской территории, данные Германией.
«Тов. Молотов заявил Шуленбургу, что Советское правительство, идя навстречу Германскому правительству, сократило свои претензии к Румынии и ограничило их в отношении Буковины только ее северной частью. Но тогда же тов. Молотовым было заявлено, что при постановке при соответствующих условиях вопроса о Южной Буковине мы надеемся, что Германское правительство поддержит нас в этом вопросе. Предоставление гарантий Румынии расходится с этим пожеланием Советского правительства».
И это еще не все. 21 сентября Молотов вызвал Шуленбурга и вручил ему «памятную записку» относительно несоблюдения германским правительством статьи 3-й Договора о ненападении: «Советское правительство не может также не обратить внимания на то обстоятельство, что дачей Румынии гарантий в отношении ее государственной территории был дан повод утверждать, что этот акт Германского правительства направлен против СССР. Как известно, такого рода утверждения действительно получили значительное распространение...»
Вконец растерявшийся Шуленбург начал лепетать что-то совсем уже несвязное.
«Шуленбург говорит, что с самого начала разрешения бессарабского вопроса создалось такое впечатление, что СССР не имеет претензий к Румынии. Что же касается Южной Буковины, то это, возможно, его вина, что он не совсем понял постановку вопроса.
Тов. Молотов заявляет, что если для Германии статья 3-я Договора о ненападении представляет неудобства и стеснения, то Советское правительство готово обсудить вопрос об изменении или отмене данной статьи договора, но пока она существует.
Шуленбург поспешно говорит, что это несчастный случай и что об этом не может быть и речи.»
«Несчастный случай» получил свое дальнейшее развитие в ходе переговоров с Гитлером в Берлине. 13 ноября Молотов обратился к румынскому вопросу:
«... Что касается Буковины, то, хотя это и не было предусмотрено дополнительным протоколом, СССР сделал уступку Германии и временно отказался от Южной Буковины (подчеркнуто мной. -
От новой советско-румынской границы до центра нефтедобывающего района Плоешти оставалось менее 200 км. Это меньше радиуса действия любого боевого самолета советских ВВС того времени (включая легкие истребители И-16 и И-153, не говоря уже про бомбардировщики любых типов). В отличие от графа Шуленбурга Гитлер оценил ситуацию вполне адекватно.
«Фюрер ответил, что если только часть Буковины останется за Россией, то и это будет значительной уступкой со стороны Германии. В соответствии с устным соглашением бывшая австрийская территория должна войти в германскую сферу влияния. Кроме того, территории, вошедшие в русскую зону, были поименно названы, например Бессарабия. Относительно Буковины в соглашении не было сказано ни единого слова... Для того чтобы германорусское сотрудничество принесло в будущем положительные результаты, советское правительство должно понять, что Германия не на жизнь, а на смерть вовлечена в борьбу, которая при всех обстоятельствах должна быть доведена до успешного конца. Необходимый для этого ряд предпосылок, зависящих от экономических и военных факторов, Германия хочет обеспечить себе любыми средствами...»
Во втором часу ночи 14 ноября 1940 года в Москву ушло следующее сообщение:
«Сталину. Сегодня, 13 ноября, состоялась беседа с Гитлером три с половиной часа и после обеда, сверх программных бесед, трехчасовая беседа с Риббентропом. Обе беседы не дали желательных результатов. Главное время с Гитлером ушло на финский вопрос. Гитлер заявил, что подтверждает прошлогоднее соглашение, но Германия заявляет, что она заинтересована в сохранении мира на Балтийском море. Мое указание, что в прошлом году никаких оговорок не делалось по этому вопросу, не опровергалось, но и не имело влияния.»
Расставание бывших друзей было весьма холодным. Риббентроп в завершение своей последней беседы с Молотовым попытался было смягчить возникшую враждебность:
«Основной вопрос заключается в том, готов ли Советский Союз и в состоянии ли он сотрудничать с нами в деле ликвидации Британской империи. Интересы Советского Союза и Германии требуют, чтобы партнеры стояли не друг против друга, а спина к спине с тем, чтобы поддержать друг друга в своих устремлениях. В сравнении с этими большими и главными вопросами все остальные являются абсолютно незначительными и будут автоматически урегулированы сразу же после того, как будет достигнута общая договоренность.»
На предложение «стать спина к спине с тем, чтобы поддержать друг друга» товарищ Молотов ответил шуткой весьма двусмысленного сорта: «Немцы считают войну с Англией уже выигранной. Если, как было сказано по другому поводу, Германия ведет войну против Англии не на жизнь, а на смерть, то ему не остается ничего другого, как предположить, что Германия ведет борьбу «на жизнь», а Англия - «на смерть». И в заключение добавил: «Прежде чем приступить к решению новых задач, нужно закончить то, что уже было начато». На том и разошлись. Осталось только изобразить хорошую мину при плохой игре. Газета «Правда» 15 ноября 1940 года сообщила, что «обмен мнений протекал в атмосфере взаимного доверия и установил взаимное понимание по всем важнейшим вопросам». МИД Германии разослал в дипломатические миссии циркулярное письмо, в котором утверждалось, что «все предположения относительно мнимого советско-германского конфликта являются плодами фантазии и все спекуляции врагов об ухудшении доверительных и дружеских германо-русских отношений основаны на самообмане». Увы, дальнейшие события со всей определенностью показали, что лишь на самообмане могла быть основана такая оценка итогов берлинских переговоров...
Почему же сговор двух тоталитарных диктаторов, столь быстро и эффектно осуществленный в августе 1939-го, не удалось повторить в ноябре 1940 года?
Традиционная версия советской историографии хорошо известна: Гитлер «попытался втянуть» неизменно миролюбивое, чуждое империалистической политике советское правительство в соглашение о разделе Британской империи; товарищ Молотов гневно и решительно отверг эту провокацию и, напротив, потребовал от Гитлера прекратить враждебные Советскому Союзу происки у южных и северных границ СССР. Отстаивать эту версию требовалось также «гневно и решительно», ибо уже 22 июня 1941 года (в меморандуме германского МИДа и в радиовыступлении Гитлера) основное содержание берлинских переговоров было предано гласности, причем очень «близко к тексту». Затем, в 1948 году сохранившийся в архивах поверженной Германии подлинный текст предложений советского правительства, которые Молотов передал послу Шуленбургу 25 ноября 1940 года, был опубликован в знаменитом сборнике Госдепартамента США Nazi-Soviet Relations («Взаимоотношения Советского Союза и нацистов»).
Без малого полвека советская пропаганда (и советская «историческая наука» как ее составная часть) яростно обличала буржуазных фальсификаторов истории; затем, после получения команды «отбой», в Архиве президента РФ (ф. 3, оп. 64, д. 675, л. 108) внезапно обнаружился оригинальный машинописный текст, да еще и с надписью: «Передано г. Шуленбургу мною 25 ноября 1940 г.».
И подпись - В. Молотов. От участия в совместном с фашистами переделе мира правительство СССР «отказалось» следующим образом:
«СССР согласен принять в основном проект Пакта четырех держав об их политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи, изложенный г. Риббентропом в его беседе с В. М. Молотовым в Берлине 13 ноября 1940 года и состоящий из 4 пунктов, при следующих условиях:
1. Если германские войска будут теперь же выведены из Финляндии, представляющей сферу влияния СССР согласно советско-германскому соглашению 1939 года, причем СССР обязывается обеспечить мирные отношения с Финляндией, а также экономические интересы Германии в Финляндии (вывоз леса, никеля);
2. Если в ближайшие месяцы будет обеспечена безопасность СССР в Проливах путем заключения пакта взаимопомощи между СССР и Болгарией, находящейся по своему географическому положению в сфере безопасности черноморских границ СССР, и организации военной и военно-морской базы СССР в районе Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды;
3. Если центром тяжести аспирации (проникновения, продвижения. - М.С.) СССР будет признан район к югу от Батума и Баку в общем направлении
к Персидскому заливу;
4. Если Япония откажется от своих концессионных прав по углю и нефти на Северном Сахалине на условиях справедливой компенсации.
Сообразно с изложенным должен быть изменен проект протокола к Договору 4х держав, представленный г. Риббентропом, о разграничении сфер влияния, в духе определения центра тяжести аспирации СССР на юге от Батума и Баку в общем направлении к Персидскому заливу.
Точно так же должен быть изменен изложенный г. Риббентропом проект протокола - Соглашения между Германией, Италией и СССР и Турцией в духе обеспечения военной и военно-морской базы СССР у Босфора и Дарданелл на началах долгосрочной аренды с гарантией 3-х держав независимости и территории Турции в случае, если Турция согласится присоединиться к четырем державам. В этом протоколе должно быть предусмотрено, что в случае отказа Турции присоединиться к четырем державам Германия, Италия и СССР договариваются выработать и провести в жизнь необходимые военные и дипломатические меры (подчеркнуто мной. - М.С.), о чем должно быть заключено специальное соглашение.»
По странной иронии судьбы в тот же день, 25 июня 1940 года, была подписана совершенно секретная, особой важности Директива Наркомата обороны и Генштаба Красной Армии (ЦАМО, ф. 16, оп. 2951, д. 237, л. 118-130). Директива начиналась словами: «В условиях войны СССР только против Финляндии (подчеркнуто мной. -М.С.) для удобства управления и материального обеспечения войск создаются два фронта.» На базе войск и управления Ленинградского военного округа развертывался Северо-Западный фронт, перед которым были поставлены следующие задачи: «Разгром вооруженных сил Финляндии, овладение ее территорией в пределах разграничений (имеется в виду разграничение с Северным фронтом, которому предстояло действовать в центральной и северной Финляндии. -
Именно так планировал Сталин «обеспечить мирные отношения с Финляндией», если с ее территории «будут теперь же выведены германские войска» (которых, впрочем, на момент подписания Директивы там и не было вовсе).
То, что позиция советского правительства (равно как и позднейшей советской пропаганды) была лживой от начала и до конца, понятно, тривиально и малоинтересно. Заслуживает серьезного обсуждения другое: почему Гитлер, получив предложения Молотова от 25 ноября 1940 года, даже не удостоил их ответом, но уже 18 декабря подписал Директиву № 21 (план «Барбаросса»)? Что, строго говоря, мог он увидеть неприемлемого в предложениях советского правительства? Полная оккупация Финляндии и выход Красной Армии на побережье Ботнического залива? Еще до начала берлинских переговоров в распоряжении Сталина были военно-морские базы в Таллине, на эстонских островах (Эзель и Даго), на финском полуострове Ханко, и если бы Краснознаменный Балтийский флот обладал некой, отличной от нуля, боеспособностью, то уже этого было бы достаточно для того, чтобы намертво перекрыть дорогу судам с железной рудой из Швеции. Предполагаемый захват Красной Армией финских портов Ботнического залива ничего принципиального в данной ситуации не менял.
Крохотный клочок земли, называемый Южной Буковиной, тем более не мог изменить стратегическую обстановку на «румынском направлении». В любом случае от уже захваченной Сталиным Южной Бессарабии до Плоешти и Констанцы было гораздо ближе, нежели от аэродромов хоть Северной, хоть Южной Буковины - стоило ли ссориться с Советским Союзом из-за такой ерунды?
Болгария и Проливы? С равным успехом советское продвижение в этом направлении можно было назвать и «окружением Румынии», и оборонительным мероприятием, имеющим своей целью не допустить проход в Черное море военных флотов враждебных Советскому Союзу государств. Да, у Гитлера были свои планы по использованию ресурсов и территории балканских стран, но едва ли они относились к разряду жизненно важных - вино и фрукты из Франции и Италии были ничуть не хуже болгарских.
Нет, каждый из этих пунктов - взятый в отрыве от общей политической обстановки - не должен был бы спугнуть Гитлера. Увы, он их видел не по отдельности, а связанными в единый клубок, и сложившуюся картину делала еще более мрачной такая мелочь, как стиль. Да-да, тот самый, про который Жорж Бюффон сказал: «Стиль - это человек».
Сталин и его верный порученец Молотов вовсе не имели осознанного намерения злить и оскорблять своего берлинского конкурента. Нет, они просто разговаривали с ним на СВОЕМ, привычном языке. Окружавшая их толпа «тонкошеих вождей» к такому обращению давно привыкла и счастлива была, если дальше словесных оскорблений дело не заходило. «Подведя Черчилля ко мне, - пишет в своих мемуарах А. И. Шахурин, - Сталин сказал: «Вот наш нарком авиационной промышленности, он отвечает за обеспечение фронта боевыми самолетами, и, если он этого не сделает, мы его повесим». И Сталин сделал выразительный взмах рукой. Сделав вид, что мне очень понравилась эта шутка, я весело засмеялся...»
Шутка юмора, на что ж тут обижаться? Сам Хозяин, говорят, до слез смеялся над другой шуткой - придворные холуи разыгрывали перед ним мини-спектакль под названием «Расстрел Зиновьева»; один из «актеров» ползал по полу, хватал за сапоги другого и жалобно завывал: «Я ни в чем не виноват! Позовите товарища Сталина! Я все ему объясню...» Обхохочешься, правда?
А летом 1940 года, после аннексии Северной Буковины, был составлен пространный, многостраничный документ, в котором с указанием точного количества часов карманных и наручных, «шапок и пальто меховых» (новые - отдельно, б/у - отдельно) было перечислено то, что может взять с собой немецкая семья, которой великодушно разрешали оставить созданные трудом многих поколений дом и хозяйство и покинуть пределы СССР. Не был забыт и табак, который в Буковине выращивался как товарная культура. На одну семью разрешалось взять с собой не более 20 кг. Зачем, для какой надобности потребовалось отбирать у немецких крестьян мешок табака? Неужели для набивания знаменитой трубки товарища Сталина понадобился деревенский самосад? Задумался ли кто-то над тем, какое впечатление это заурядное «совковое» жлобство могло произвести на Гитлера?
В какой-то момент осени 40-го года количество перешло в качество, и Гитлер наконец понял, что на Востоке у него нет союзника. И никогда не было. Гитлеру незачем было говорить Молотову о том, что «Германия не на жизнь, а на смерть вовлечена в борьбу», - ничего, кроме хамских шуток и резкого повышения «цены» невмешательства Москвы в европейскую войну, эти горестные признания не вызывали. Победить же в борьбе против англо-американской коалиции Германия могла только в союзе с СССР. И когда до Гитлера дошло, что кремлевский вымогатель поддерживает его как веревка поддерживает повешенного, весь спектр возможностей свелся лишь к двум решениям: попытаться захватить ресурсы СССР силой или застрелиться.
Что Гитлер и сделал: сначала попытался, а затем застрелился. Очень жаль, что не в обратной последовательности.
«После хорошей войны...»
Летом 1939 года Гитлер готов был дорого заплатить всего лишь за невмешательство Сталина в его дела. 1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война - самая кровавая, жестокая, разрушительная война в истории человечества. Десятки миллионов людей были убиты и искалечены, десятки миллионов лишились семьи, имущества и надежды на будущее, разрушены драгоценные памятники материальной культуры, созидавшиеся трудом многих поколений.
Неизбежно возникает вопрос: кто виноват? Изначально подозреваемых было двое. Один из них уже давным-давно потерял статус подозреваемого, превратившись в проклятого всем миром преступника. В некоторых странах публично выраженное сомнение в виновности Гитлера и его приспешников может стать основанием для административного или даже уголовного наказания.
Второй подозреваемый и ныне «живее всех живых». Его никто и никогда не судил, его действия в момент развязывания Второй мировой войны так и не стали предметом уголовного или хотя бы парламентского расследования. Нынешнее Российское государство упрямо хранит секреты Сталина от разглашения и изучения. Его останки захоронены в самом сердце России, у Кремлевской стены, и каждый год к бюсту Сталина депутаты Госдумы РФ возлагают цветы.
Отнюдь не дерзая заменить этой статьей полномасштабное расследование, напомним читателям некоторые основополагающие факты. Обязательный минимум того, что должен знать каждый образованный человек.
15 марта 1939 года в нарушение подписанных в Мюнхене соглашений Германия уничтожила Чехословакию (Чехия была оккупирована и превращена в «протекторат Богемия и Моравия», в номинально самостоятельной Словакии был приведен к власти марионеточный фашистский режим). Пощечина, которую получили англо-французские союзники, прозвучала очень звонко - все унижения, на которые они пошли в Мюнхене, оказались напрасны. «Европу потряс удар политического землетрясения» - так написал позднее в своих мемуарах посол СССР в Великобритании Иван Майский. Его германский коллега Герберт фон Дирксен, докладывая в Берлин, использовал практически те же выражения: «Вступление германских войск в Прагу подействовало на английскую общественность как гром среди ясного неба».
28 марта 1939 года войска франкистов вошли в Мадрид; продолжавшаяся без малого тысячу дней война закончилась трагической гибелью Испанской республики. В тот же день Германия в одностороннем порядке расторгла Пакт о ненападении с Польшей. 31 марта 1939 года Чемберлен заявил с трибуны парламента, что в случае германской агрессии против Польши «британское правительство придет ей на помощь всеми имеющимися в его распоряжении средствами». 13 апреля аналогичные гарантии были даны Румынии и Греции. В те же дни об официальных гарантиях военной помощи указанным странам заявила Франция.
Итак, Чемберлен и Даладье «подписались». Любой следующий агрессивный шаг Гитлера ставил их перед выбором: совершить политическое самоубийство или начать войну.
17 апреля советское правительство публично обращается к Англии и Франции с предложением создать «тройственный союз» (СССР, Англия, Франция) для противодействия агрессии в Европе. В тот же самый день, 17 апреля 1939 года, советский посол (полпред) в Берлине тов. Мерекалов встречается со статс-секретарем МИДа Германии. Вайцзекер записывает в своем отчете: «Русский посол в первый раз с тех пор, как он получил здесь свой пост (то есть с 5 июня 1938 года. -
5 мая Литвинова на посту наркома иностранных дел СССР сменил Молотов. Сигнал был прозрачно ясен: Литвинов, еврей по происхождению, говорящая голова советской внешней политики эпохи «коллективной безопасности» и «народного фронта», стал неудобен для предстоящего крутого поворота. Однако в Париже и Лондоне не хотели видеть очевидное. Начинаются долгие и мучительные переговоры с Москвой. Дирксен пишет в очередном отчете в Берлин: «Характерно было то упорство, фанатизм, почти истерия, с которым политическая общественность подгоняла переговоры и понуждала правительство к все большим и большим уступкам. Все пощечины со стороны Советского Союза были приняты, поддавались на каждую все более дерзкую уловку русских». А что им еще оставалось делать? «Необходимость заключения соглашения для нас является более неотложной, чем для них, - пишет 20 июля в своем отчете английский представитель Уильям Стрэнг. -
В противоположность СССР мы взяли на себя обязательства, выполнения которых от нас могут потребовать в любое время».
23 июля Молотов вносит неожиданное предложение: не дожидаясь завершения политических переговоров, начать переговоры о военном союзе трех держав. Идея потрясающая: генералы должны заняться согласованием оперативных планов, раскрыть при этом совершенно секретную информацию о составе, вооружении, сроках мобилизационной готовности своих армий, даже не будучи уверенными в том, что в будущей войне им предстоит быть союзниками, а не врагами! Но «упорство, фанатизм, почти истерия» оказались настолько сильны, что уже на следующий день, 24 июля, в Лондоне и Париже заявили о готовности начать переговоры с целью заключения военной конвенции.
Через два дня после этого, 26 июля, высокопоставленный чиновник МИДа Германии Карл Шнурре приглашает советского поверенного в делах Астахова и торгпреда Бабарина на обед. Судя по отчету, обед затянулся до полпервого ночи. В ходе беседы германский представитель заявил: «Несмотря на все различия в мировоззрении, есть один общий элемент в идеологии Германии, Италии и Советского Союза - противостояние капиталистическим демократиям. Ни мы, ни Италия не имеем ничего общего с капиталистическим Западом. Поэтому нам кажется довольно противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий. Что может Англия предложить России? Самое большее - участие в европейской войне, вражду с Германией, но ни одной устраивающей Россию цели.»
3 августа Астахова принял уже сам министр иностранных дел Германии Риббентроп. На этот раз место вопросов заняли достаточно понятные предложения: «Если Москва откажется от политики, направленной против жизненных интересов Германии, то от Балтийского до Черного моря не будет проблем, которые мы совместно не сможем разрешить между собой».
12 августа в Москве состоялось первое заседание представителей военного командования Англии, Франции и СССР, и уже 14 августа нарком Ворошилов ошарашил своих партнеров следующим заявлением: «Предварительным условием наших переговоров и совместного договора между тремя государствами является пропуск наших войск на польскую территорию через Виленский коридор и Галицию и через румынскую территорию. Если этого не будет, если этот вопрос не получит положительного решения, то я сомневаюсь вообще в целесообразности наших переговоров». То, что польское руководство не согласится на появление Красной Армии на своей территории, было абсолютно ясно всем. Более того, с 17 апреля по 14 августа этот вопрос ни разу не был озвучен советской стороной в ходе политических переговоров. Теперь же его, причем в ультимативной форме, поставили перед военными делегациями, которые при всем желании не могли принять решение за польское правительство.
Стенограммы переговоров давно опубликованы. Это печальное, но поучительное чтение. Представители старейших демократий Европы оказались беспомощными детьми перед лицом циничных мошенников. В первые минуты «полезные идиоты» ничего не поняли и бросились убеждать своих партнеров, что никто и не ждет от Советского Союза непосредственного участия сухопутных сил в боевых действиях (предложения, содержавшиеся в инструкции английской военной миссии, предполагали поставки советского вооружения и транзит вооружения союзников через территорию СССР в Польшу, обеспечение военной промышленности советским сырьем, совместные действия флотов на Балтике), но Ворошилов был непоколебим. Никаких полумер! Советский Союз готов сражаться за свободу Польши всей мощью своей армии - надо только пустить эту армию на польскую территорию!
Очарованные такой решимостью, англо-французы так и не поняли, что вопрос уже решен и разговоры о переговорах нужны Кремлю лишь для одной-единственной цели - окончательно «дожать» Гитлера. А тому было от чего испугаться. В середине лета 1939 года Германия имела 46 пехотных дивизий (включая моторизованные) против 120 стрелковых и 16 кавалерийских в Красной Армии. По числу танков превосходство было шестикратным; если же под словом «танк» понимать бронированную гусеничную машину, вооруженную хотя бы малокалиберной 37/45-мм пушкой, то новорожденный вермахт уступал Красной Армии в 20 раз (700 против 14 тысяч).
Вооруженные силы Польши, Франции и Великобритании были существенно меньше советских, но в совокупности они увеличивали военную мощь потенциальных противников Германии еще в 1,5-2 раза. При таком соотношении сил война против объединенной коалиции трех мировых держав (СССР, Франция, Великобритания) означала для Германии гарантированное самоубийство. Но и отказаться от войны в августе 39-го Гитлер уже не мог и не только потому, что он так часто и так громко кричал о «чудовищном угнетении немецкого меньшинства в Польше». Экономическое чудо «национал-социалистической революции» имело свою цену - в Германии уже не хватало еды. С сентября 39-го по февраль 40-го года запасы зерна измерялись цифрами порядка 60 килограммов на человека (по современным нормам ооновских организаций нормальное потребление - это 1000 килограммов на человека в год). Германия была на пороге голода, и на этом пороге она стояла (лежала?) с золотым запасом в 17 тонн (в 600 раз меньше, чем было тогда в США, или в 200 раз меньше, чем в сегодняшней ФРГ).
Финансовая система Германии была разрушена до основания. Гигантский государственный долг (60 миллиардов марок) более чем в 100 раз превышал совокупные золотовалютные запасы страны. «Экономическая катастрофа становилась совершенно неизбежной. Создавалось такое положение, из которого только “прыжок в войну” мог считаться единственным спасением», -напишет позднее Мюллер-Гиллебранд. Прыгать без согласия Сталина было некуда, и поэтому тон и слог телеграмм, которые сыпались из Берлина в немецкое посольство в Москве, становился все более и более истеричным.
Телеграмма № 175 от 14 августа:
«Очень срочно. Лично послу.
Я прошу Вас лично связаться с господином Молотовым и передать ему следующее. Сегодня германо-советские отношения пришли к поворотному пункту своей истории. Решения, которые будут приняты в ближайшем будущем в Берлине и Москве по вопросу этих отношений, будут в течение поколений иметь решающее значение для германского и советского народов. Кризис в германо-польских отношениях, спровоцированный политикой Англии, а также британская военная пропаганда и связанные с этим попытки создания [антигерманского] блока делают желательным скорейшее выяснение германорусских отношений. В противном случае независимо от действий Германии дела могут принять такой оборот, что оба правительства лишатся возможности восстановить германо-советскую дружбу и совместно разрешить территориальные вопросы (подчеркнуто мной. -
Телеграмма № 179 от 16 августа :
«Срочно. Лично господину послу.
... Фюрер считает, что, принимая во внимание настоящую ситуацию и каждодневную возможность возникновения серьезных инцидентов (в этом месте, пожалуйста, объясните господину Молотову, что Германия полна решимости не терпеть бесконечно польские провокации), желательно общее и быстрое выяснение германо-русских отношений и взаимное урегулирование актуальных вопросов. По этим причинам Имперский Министр иностранных дел заявляет, что, начиная с пятницы, 18 августа, он готов в любое время прибыть самолетом в Москву, имея от фюрера полномочия на решение всего комплекса германо-русских вопросов.
Поделиться книгой: