Семнадцатая

— Это непристойно и чуточку сентиментально, но ни разу не глупо, — сестра глядела на меня во все глаза и даже вперед подалась в своем кресле, чтобы лучше видеть мое лицо, словно разговор и впрямь коснулся чего-то крайне важного. — Давай я по-другому спрошу: та прихоть, по которой этот мужчина и твой отец когда-то породил меня (смотри сюда, вот же я сижу!), она, по-твоему, благо? Ответь мне, Димочка: по твоей собственной мерке мое зачатие считается благом или нет? Только честно…

— Честно? — вопрос по-прежнему казался мне невероятно наивным и с ним явно было что-то не так, однако неизвестно почему, стоило ему сейчас прозвучать из уст Алены, как у меня комок подступил к горлу, и я поспешил ответить. — Можно долго умствовать на эту тему, но если слепо обратиться к чувствам, то чувствую я, конечно, одно: да, родная моя, это благо! Безусловное и исключительное — такое, что мне и сравнить его не с чем…

— Вот видишь, — Алена удовлетворенно откинулась назад, как будто доказала мне невесть какую замечательную вещь. — Про тебя я чувствую так же… То есть, в данный момент ты, конечно, натуральный козел и бесишь меня до жути, но это скоро пройдет, а то самое чувство никуда не денется — оно со мной навечно…

И вот здесь я не знаю, что произошло. Я услышал собственный всхлип, и комната передо мною поплыла, то затуманиваясь, то переливаясь всеми цветами радуги. Щекам стало мокро. Я осознал, что плачу, но не мог найти тому причины. Буквально секунду назад я точно не собирался этого делать. Я составлял в уме реплику, быть может, шутку, в ответ на бестолковый лепет своей сестры — отвлекся на мгновение, и вот вам, пожалуйста: словно кто-то посторонний, притаившийся внутри меня, воспользовался моим рассеянием и вырвался наружу, торопясь выплакать за мой счет какие-то лишь ему известные печали. Слезы хлынули из глаз, как вода из крана, перехватило дыхание, где-то под челюстью завязался тугой обжигающий узел, по странной причуде разума напомнивший мне о давно забытом ощущении. Это был галстук… Один из мириада галстуков, брошенных мной умирать в родительском гнезде заодно с прошлой жизнью. И вот теперь ему или его кошмарному призраку удалось дотянуться до меня, мстительно захлестнуть мою шею и начать душить, позволяя мне вдохнуть только сквозь мучительный взрыд…

Сказать по правде, я испугался, так как толком не понимал, что творится. Я не плакал уже много лет — как-то не было повода, а уж такой курьез, чтобы не знать, о чем плачешь, не случался со мной с детства… Вспомнив про Алену, я взглянул на нее и испугался еще больше: ее губы показались мне залитыми кровью, настолько бледным сделалось лицо. От привычной синевы глаз почти ничего не осталось — широченные зрачки чернели едва не во всю радужку. И она что-то говорила: какие-то слова, которые почему-то не долетали до моих ушей или, возможно, не проникали в сознание. А может быть, она только шевелила губами — мне было трудно это уразуметь. Я подал сестре знак, что-то вроде: не волнуйся — все в порядке. Не могу сказать наверняка, правильно ли она истолковала мой жест, поскольку в тот же миг я вскочил с дивана и двинулся к окну. Кажется, мне не хватало воздуха. Простого уличного воздуха, нагретого солнцем и смешанного с запахом недалекой реки, вместо того охлажденного эфира, которым была наполнена моя гостиная, вкупе с парящей вокруг синеватой табачной дымкой.

Уже через несколько шагов мне внезапно стало лучше, а когда я взялся за раму, совсем было отпустило, но тут на меня неистово налетели сзади, повисли на плечах и принялись горячо о чем-то упрашивать. Алена! Всего момент, и она уже стояла передо мной, цепко обвив руками шею, целовала мое лицо куда придется, чаще всего попадая в небритый подбородок, и продолжала бормотать какую-то чепуху, к которой, по-видимому, мне стоило прислушаться…

— Митенька, — говорила Алена. — Что с тобой, милый? Ну, ответь, пожалуйста: что случилось? Это я виновата? Это из-за меня? Дима, ты прости… Прости за все, ладно? Я что-то ужасное сказала? Обидела тебя, да? Димочка, ты не слушай меня, идиотку. Я сама не ведаю, что несу. Даже в голову не бери моих глупостей… Димочка, ты меня слышишь? Очнись, пожалуйста! Посмотри на меня… Я очень тебя люблю! Очень-очень! Только не плачь, только живи… Я все для тебя сделаю. Все, что потребуется. Все, что смогу. Чего ты хочешь? Ну, чего? Скажи мне, мой хороший… Пойдем сейчас со мной. Пойдем присядем… И ты мне расскажешь…

Приговаривая эти слова, сестра упиралась в меня грудью и теснила в глубину комнаты, не расцепляя рук, охомутавших мою шею, и не забывая осыпать беспорядочными поцелуями. Я снова взглянул в направлении окна и отчетливо понял, что надобность в уличном воздухе уже миновала: еще какое-то время, скажем, ближайшие полжизни, я вполне смогу обойтись без него. Ощутив порядочную неловкость из-за своего нелепого срыва, я тут же заключил Алену в объятия и сконфуженно зарылся лицом в ее мягкие волосы, нарочито спутанные по обыкновению последних лет. В ответ сестренка выжидательно застыла, шумно и горячо пыхтя мне в ключицу, а когда, насчитав с десяток прерывистых вдохов и выдохов, я заискивающе поцеловал ее в висок, вздрогнула и стремительно обмякла. Кажется, у нее слегка подкосились ноги, от чего она еще сильнее повисла на моей многострадальной шее.

— Все нормально, — с некоторым усилием прошептал я, чувствуя, как колотится ее сердце. — Извини, родная: какое-то затмение нашло.

— Господи, — сказала Алена. — Да что же это… Так же и кони двинуть можно. Я чуть племянника тебе не родила… Митя, ты как? В порядке? Оклемался?

— Нормально, — повторил я, испытывая некоторые трудности с красноречием.

— Непохоже что-то… Ты сидишь на чем-нибудь?

— На чем же я могу сидеть? — искренне озадачился я. — Разве что на диване…

— Вот только целкой не прикидывайся! Колеса? Кокс? Кисляк? Христом-богом молю: лишь бы не ширялово…

— Малыш, тебя совсем не в ту степь понесло! Все такое вкусное, конечно… но нет, спасибо — пока предпочитаю не связываться. Возможно, ближе к старости…

— Правда? А что с тобой тогда?

— Сказано же было: затмение. Что-то вроде того. Перемкнуло что-то в голове, а что — я и сам не очень понимаю. Как еще объяснить?

— Да нет, затмение я видела, благодарствуйте! Такое себе зрелище — оно мне еще по ночам сниться будет. Вопрос в том, из-за чего это все? Должна же быть какая-то причина…

— Ох уж эта причина, всем-то она кругом должна… Не имею представления, родная моя. Видимо, переутомился…

— Дурачина, — буркнула Алена, поглаживая меня по затылку. — Опять врешь. Ради чего? Думаешь, мне легче от того, что ты ничем со мной не делишься? Собственной сестры не знаешь? Все самое худшее я уже представила, любая правда для меня будет наподобие валерьянки.

— Не зарекайся, милая, — тихонько посоветовал я.

— Не выеживайся, сладкий, — последовал встречный совет. — Надоело. Чтоб все твои девицы так ломались! Давай просто сядем и поговорим.

— Кажется, мы еще с твоими заморочками не закончили…

— Забей! — Алена несильно боднула меня в плечо. — Уж я со своими заморочками никуда не денусь. А тебя надо брать тепленьким, пока слезы не просохли. Когда еще такая масть выпадет…

— А ты, я смотрю, карты под стол не прячешь, — шутливо заметил я.

— С такими махинаторами, как мой братец, нужно либо в открытую, либо никак. Пошли уже — у меня под твоим кондеем ноженьки обледенели…

Глава 5

После такого заявления мне ничего не оставалось, как только подхватить сестру на руки и доставить прямиком в кресло, где ее холеные задние лапы подверглись педантичному обследованию. Босые ступни сделались довольно холодными, но, по счастью, не ледяными, что не помешало мне, опустившись на колени, заняться ими по всей форме: из известных мне личностей первейшим олицетворением простуды служила именно Алена. Второе место занимала Сова из мультика про Винни-Пуха. Ко всем пролитым слезам, нам здесь еще соплей не хватало… Я начал с правой ноги и, сдвинув повыше увешанный драгоценными подвесками браслет, деловито приступил к растиранию Алениной конечности. Мне доставляло удовольствие представлять, как энергия моих ладоней постепенно передается стылой подошве, вселяя в нее утраченное тепло и возвращая потускневшей коже столь радующий меня поросячий оттенок. В другое время сестра насладилась бы приятной процедурой, завалившись на спину и блаженно жмурясь в потолок, однако теперь у нее имелось более интересное занятие. Строго взирая на меня с высоты своего трона, она предусмотрительно поддернула штанину, чтобы, занимаясь ее «ноженькой», я часом не схалтурил и не манкировал окрестностями вокруг лодыжки, после чего сейчас же возобновила разговор на волнующую ее тему:

— Эй, пальцами там сильно не увлекайся! Не забывай — они щекотные… Нужно сказать, солнышко, видок у тебя после «затмения» не улучшился. Как были глаза мученические, так и остались. Что вы за создания такие, мужики: даже прорыдаться толком не умеете… Ладно, Димочка… Можно я не буду вокруг да около ходить? Это все из-за Кристинки? Плохо тебе? До сих пор плохо?

— Аленушка, — мне вдруг подумалось, что с босыми ногами сестры у меня сейчас гораздо больше шансов на взаимное понимание, нежели с ее рассудком, безусловно живым и пытливым, но подходящим ко всему со своей особой прокрустовой меркой. — Пойми, моя славная: не все в людской натуре строится по твоим жестким каузальным лекалам. Есть множество других, еще более кривых вариантов.

— Чего? — насторожилась Алена.

— И с дефинициями у нас тоже беда. Что такое «плохо», например? С чем его отождествить, как измерить? Можно ли так запросто редуцировать человеческую душу — пусть даже столь хилую и невзрачную, как у меня? Ты все-таки не со светофором имеешь дело…

— Дима, какого лешего тут происходит? О чем ты?

— Извини, родная! Светофоры — это такие штуковины, которые встречаются на перекрестках. Ты можешь заметить их с заднего сиденья авто, если как-нибудь отвлечешься от телефона и выглянешь в окошко…

— Сейчас кое-кто пяткой в лоб схлопочет… Я в курсе, что такое светофор. Это единственное, что я поняла в твоем трепе.

— Тогда от него и будем двигаться, — честно говоря, я уже стыдился своей новой попытки уклониться от откровенного разговора с сестрой, но все еще не представлял, как именно должна выглядеть моя откровенность. — У светофора всего три сигнала. Сделайся он вдруг разумным существом, с их помощью он сумел бы, вероятно, извещать нас о своем состоянии. Ну, например: красный — «мне плохо», желтый — «я в норме», зеленый — «как же я счастлив». Три цвета — три состояния. Для светофора, возможно, достаточно, а для меня — маловато. Видишь ли, мне никогда не бывает однозначно плохо или исключительно хорошо. Это оттого, наверное, что я не полностью светофор, а хоть немножечко, но человек…

— Я тебе скажу, кто ты, — торжественно посулила Алена. — Ни хрена ты не человек, Димочка, ты — алкоголик! У кого еще в сортире можно найти полпузыря, и притом в таком знаменательном месте? Только у конченого алкаша.

— Это в каком же месте? — осведомился я с неподдельным любопытством.

— Да он прямо в биде у тебя стоит, ушлепок! Ты, поди, и льда туда же подсыпаешь для пущей роскоши?

— Про лед сейчас обидно было, — расстроился я. — Совсем на меня не похоже…

— И правильно, — подхватила сестра. — Много чести для такого пойла. Жуткий шмурдяк, я нарочно проверила. Отрава! Бухло как сверхидея — годится только для одного: нарезаться в дымину и отрубиться… Ну, что за херня с тобой творится, котенок? Давно ты синьку глушить начал? И как еще глушить, твою налево! Сидя на толчке! Из горла! В одиночку!

Ну, как я и предполагал… Долго же она держала свои наблюдения при себе, прежде чем обрушить на мою голову парочку нравоучительных молний. Мне чрезвычайно не понравилась эта пауза. Сестре не следовало превращаться в меня, обрастать моей черствой непроницаемой раковиной, не столько защищавшей от вреда снаружи, сколько не позволявшей чужому глазу различать его воздействие на рыхлое тельце внутри. Только не Алена! Без ее непосредственной реакции на все, что совершалось в этом мире, я терял большинство своих ориентиров, подсказывающих, как нужно или как не нужно относиться к окружающим нас вещам, но, главное, постоянно напоминающих о том, что ко всем этим вещам положено как-то относиться.

— Во-первых, не сидя на толчке, — с достоинством поправил я, — а культурно отдыхая в ванной. А во-вторых… Впрочем, никакого «во-вторых», пожалуй, уже не будет — все остальное подлинная правда… Но, заметим, это было вчера. Особый случай. Воистину не самый приятный вечер в моей биографии.

— Впервые слышу! — отчитала меня Алена. — Почему я опять ничего не знаю? Раньше ты рассказывал мне о любом дерьме, что случилось с тобой за день, а теперь я сама чуть не клещами вытягиваю из тебя то, о чем должна узнавать за первой же сигаретой. Зачем тебе сестра, если не за этим? А мне кем прикажешь себя чувствовать, когда родной брат даже пошептаться со мной ни о чем не хочет, не говоря уже о том, чтобы посоветоваться? Мурзилкой бесполезной… Ну, что там у тебя стряслось вчера, выкладывай… Дима, ты кожу с меня снять пытаешься? Нормально уже все, завязывай с этим копытом…

— Мне лучше знать, когда завязывать, — солидно возразил я. — Над косточкой еще немного пройдусь… А что касается вчерашнего… И смех и грех. А смешнее всего то, что как раз по части греха дельце у меня и не выгорело. Нацелился закадрить девчонку в клубе, но все пошло через задницу… Пардон, прозвучало как каламбур… В общем, все пошло наперекосяк — так будет точнее.

— Ну, наконец! Заговорила Валаамова ослица! Вот теперь, Димочка, становится интересно, — сестренка оживилась, заерзала в кресле и насильно отобрала у меня свою правую ногу, однако тут же возместила ущерб, милосердно протянув мне левую. — Рассказывай! Все по порядку. И со всеми подробностями!

И я рассказал. Обстоятельно изложил свои вчерашние похождения, не упустив ни одной детали, которая могла развлечь и порадовать Алену, и напрочь презрев те лишенные житейского мяса трансцендентные мелочи, от которых она обыкновенно начинала скучать или расстраиваться. Сочные водевильные оттенки, привнесенные в мое повествование, определенно пошли ему на пользу, выгодно упростив и приукрасив его персонажей, от чего и сам я в качестве центрального героя приобрел вполне пристойные черты: скорее незадачливый Дон Жуан, заплутавший в застежках дамской одежды, чем не ко времени перековавшийся Калигула, рефлексирующий по поводу нравственных аспектов эрекции. Незнакомка в красном снискала у Алены исключительное одобрение, к незнакомке в сиреневом остались вопросы. Сцену с Дианой я решительно скомкал, поглощенный шнуровкой Алениных кроссовок, поэтому сестра вывела из нее только то, что к финалу своей истории я надрался в стельку, попутал рамсы и напрасно позарился на клейменую телочку. Совершенно справедливое суждение, по-моему…

— Короче, тебе попросту не обломилось, братец, — подытожила Алена, когда мой рассказ подошел к концу. — Ну, печалька, конечно… И по этому случаю ты не придумал ничего умнее, как ужраться? В ванной? Голимой текилой? Так, что ли?

— Выходит, что так, — не дождавшись аплодисментов за упомянутые заслуги, я удалился на диван: курить и смирять гордыню. — Считаешь, это чересчур?

— Не то слово, Димочка!

— Считаешь, в моем лице мы имеем дело с аддиктивным поведением? Вероятно, вследствие фрустрации на социокультурной почве?

— С языка снял, — невозмутимо подтвердила сестренка.

— Правда? — простодушно удивился я, крутанув колесико зажигалки и прикурив долгожданную сигарету.

— Точняк, — заверила Алена. — Димуль, хватит уже! Твой выпендреж на меня не действует. Тем паче, что приемчики у тебя говно и не меняются со времен моего детства. Чуть что, давайте выставим сестру дурой и заткнем ей рот навороченными фразочками. Shame on you! Если ты такой умный, то почему ведешь себя, как малолетка? «Ах-ах, противная девчонка мне не дала — пойду наклюкаюсь до усрачки! Не кончу, так проблююсь…»

— Сам себе удивляюсь, родная, — признался я, поглядывая на тележку, стоявшую одесную Алены, на столике которой попусту испарялась в атмосферу порция отличного виски и подтекало вязкой сливочной лужицей невостребованное мороженое. — Однако, заметь, я с самого начала попал под дурное влияние. Твое влияние, заметь. Не ты ли тот бесенок, что надоумил меня пуститься во все тяжкие на склоне моих лет? Человек, можно сказать, со студенческой скамьи дамочек в кабаках не клеил — утратил былую сноровку. А дальше, что ж — видимо, мужское самолюбие взыграло… в комплекте с другими слабостями… У человека случилась меланхолия. Что ему оставалось делать?

— Лучше бы твой человек подрочил!

— Алена! — я твердо стукнул о столик массивной Zippo, гладкие серебристые бока которой до этого момента в рассеянности лелеял в руке.

— А что? Ты спросил — я ответила, — сестра невинно пожала плечами. — Реально лучше, чем белая текила: инфа сотка. А еще лучше, если бы ты пошел с той сиреневой чиксой… Я так и не врубилась, Митеныш, чем таким она тебя не устроила. Молоденькая, симпатичная, поддатая — бери и пользуйся. В чем проблема?

— Если бы я знал это наверняка, малыш… Видимо, что-то у нас не сложилось. Значит, чего-то в ней не хватало…

«Прибавить луч иль тень отнять –

И будет уж совсем не та

Волос агатовая прядь,

Не те глаза, не те уста…»

— Ептыть, — заценила Алена. — Ну, всякое бывает, наверное… Хотя не совсем тот случай, чтобы шибко жалом водить. Ты ведь не невесту себе выбирал, как я понимаю, будущую супругу и мать твоих детей, а цыпу одноразовую. Руки-ноги у нее были на месте? Красота! А все, что тебе нужно, там рядышком. Перетоптался бы разок без агатовой пряди…

— Верно, не невесту, — зачарованно повторил я вслед за сестрой. — Всего лишь суррогат невесты…

— Тьфу ты! — Алена виновато скривилась. — Прости, я не сообразила… У тебя после Кристинки вообще секса не было, так ведь?

— Нет, насколько мне известно… — небрежно бросил я, с недоумением отметив, как Аленина рука снова потянулась к ее спасательному крестику.

— Охренеть! — сестренка опасливо обшарила меня глазами, словно ожидала увидеть следы физического разложения на моем теле. — Димочка, «не те глаза, не те уста» — с этим все понятно, кто бы спорил, но у каждого бывают моменты, когда нужно тупо трахнуться. Вот прямо так и не иначе: берешь под козырек и идешь в койку. Или мозги взорвутся на хрен: тыдыщь — и в дурку, а может и того похуже. Да даже если не взорвутся, хорошего мало: таких вещей можно наделать по шизухе, что мама не горюй… Не я это придумала, Господь нас такими создал. Ну, и папенька тоже постарался с его ядреной породой… Короче, солнышко, я очень тебя прошу: отдайся уже кому-нибудь — ведь сразу легче станет. Ты, походу, сам не представляешь, как тебе это необходимо.

— Почему же, вполне представляю, — я отнюдь не был убежден в доморощенном Аленином психоанализе, однако недоношенным плодам самопознания, имеющимся в моем распоряжении, в последние дни доверял еще меньше. — Не уверен в необходимости, но точно не помешает. Займусь на досуге, обещаю.

— Дима, на каком досуге? Сейчас нужно! — Алена почувствовала слабину и явно надеялась додавить меня во что бы то ни стало, пока я не сорвался с крючка и не ушел в тину — допивать мерзопакостную текилу и вообще заниматься не пойми чем. — Слушай сюда! Есть у меня одна подруга… ну, не то чтобы подруга — сокурсница… Яной зовут. Она у нас красотка — ровно такая, как тебе требуется. В смысле, не то чтобы красотка, но славная, честное слово, и лучшая ее черта — она сегодня в городе. Если все срастется, может эту же ночь провести в твоей постели.

— Само совершенство, — прокомментировал я. — Вряд ли я такого достоин…

— Блин, я серьезно! Но ты не так понял — у меня, походу, мысль с одного на другое перескочила… Давай я сейчас Яночке позвоню — приглашу составить компанию. Двойное свидание: я встречаюсь с Викой, она — с тобой. Все честно и культурно: ужин за твой счет, интим — по желанию. Яночка согласится. А лучшая черта Яночки, чтоб ты знал: она барышня без комплексов. Если ты ей понравишься, ломаться не станет — даст в первый же вечер. Главное, чтобы ее проняло твое мужское обаяние. Сама судить не берусь, но, полагаю, у тебя его до хера. С этим ты уж сам постарайся, мужик. На шару с ней не прокатит: даже не думай, она не шалашовка какая-нибудь. Просто правильная девчонка.

Договаривая последнюю фразу, Алена уже копалась в телефоне, разыскивая номер не то чтобы подруги и не то чтобы красотки по имени Яночка. Я поспешил вмешаться:

— Бога ради: не нужно никому звонить, родная! С кем с кем, а с твоими подругами я точно встречаться не собираюсь.

— Ну почему-уу? — последовал ожидаемый вопрос. — Она классная, вот увидишь…

Я постарался ответить. Причина, по которой нам следовало пригласить Яночку была одна-единственная, и эту причину Яночка буквально везде носила с собой. Что и говорить, это была весьма причинная причина, но в сравнении с множеством других резонов, выступающих против нашей встречи, она весила немного. При всем уважении к прелестям Яночки…

Во-первых, я за себя не ручался. Алена права: со мной далеко не все в порядке, и, хотя я бы не делал из мухи слона, нельзя было предсказать заранее, чем обернется для нас подобная вечеринка. Буйствовать и покушаться прилюдно пить текилу из собственного пупка я, наверное, не стану, но захандрить, как вчера, могу запросто. Здесь, судя по опыту, я все еще над собой не властен. И тогда вместо обаятельного кавалера Яночка рискует получить занудного нытика, и того еще нужно будет собирать с пола чайной ложкой. Выйдет неловко. Негоже разочаровывать Аленину подругу, рядом с которой ей предстоит еще пару-тройку лет скучать на одних и тех же лекциях.

Во-вторых, я предлагал принять во внимание мои чувства. А ну как я все-таки не понравлюсь Яночке? Мужского шарма мне, конечно, не занимать: одного только ирландского виски в шкафчике восемь сортов и где-то еще даже носки свежие должны лежать, если не кончились. Однако вдруг этого не хватит? Вдруг Яночка недосчитается кубиков на моем прессе и захочет остаться со мной друзьями? Чем тогда это будет отличаться от вчерашнего фиаско? Вторая неудача подряд. У меня в таком случае может развиться комплекс неполноценности, а я слышал, это довольно неприятный паразит и крайне трудно выводится. Возможно, мне следует возвращаться в игру постепенно, начиная с менее амбициозных проектов, не требующих от меня таких эмоциональных усилий по извлечению секса из окружающей среды. Скажем, жениться для начала на ком-нибудь, а там посмотреть, как сложится… Шутка, если что…

— Жесть! — сообщила Алена. — А теперь послушай, что скажу я… Шутки кончились, Димочка: тебя реально спасать нужно. Я только сейчас допетрила, кретинка: ведь ты элементарно боишься. Все эти твои отговорки на самом деле означают одно — ты в панике от того, что приходится начинать все сначала.

— Скажи еще, что у меня кровь холодеет в жилах, — смущенно проворчал я. — Любишь ты драматизировать, сестренка… Врать совершенно неохота, поэтому не буду отрицать: в чем-то ты угадала. Определенные сложности с женщинами у меня возникают. Однако сойдемся на том, что мне просто становится малость неуютно в их присутствии. И то не постоянно, а лишь в тех случаях, когда я имею намерение с ними совокупиться.

— О, господи… Вот почему нельзя столько лет спать с одним и тем же человеком. Мало того, что это неестественно, так еще и антигуманно.

— Ты можешь не верить, но это дело вкуса, а не повинность. Один человек в твоей постели — это то, к чему рано или поздно ты приходишь сам, никто тебе этот выбор не навязывает.

— Очень надеюсь, что Тина была поумнее и хоть чуточку от тебя гуляла: чисто во имя здоровья и душевного равновесия. Или, возможно, она все-таки меньший тормоз, чем ты, и умеет скорее расставаться с прежними привычками. Иначе сейчас точно так же мается, сердешная, и втихаря какую-нибудь из старых твоих футболок обнюхивает перед сном…

— Перед сном у нее другая программа… Но это тема для взрослых, а тебе, малыш, нужно еще немного созреть, чтобы постичь некоторые вещи. Например, какой клей годами удерживает пару людей вместе, причем ни один из них и близко не ощущает себя в чем-то ущемленным. Встретишь правильного человека — поймешь… Не исключено, что таким человеком окажется Вика…

— Нет, не окажется! — ни секунды не задумываясь отрезала Алена. — Ты ведь сейчас про любовь мне толкуешь, сэнсэй? А я от любви ничуть не открещиваюсь, только отношусь к ней иначе… Могу ли я полюбить Вику по-настоящему? Да, могу и даже стремлюсь к этому! Но именно потому, что она никогда не возомнит себя единственной на всем свете, кого я обязана хотеть. В ней этой дури совсем не чувствуется… И для самой Вики я единственной на свете становиться не планирую.

— Ну, разумеется, — заметил я, — ведь все дело в планировании…

— Да иди ты! И вообще, речь теперь не обо мне.

— А я уже и в толк не возьму, о чем у нас теперь речь…

— Значит, так! — Алена решительно выпросталась из кресла и бухнулась рядом со мной на диван, прилепившись ко мне плечом и удерживая перед моим лицом экранчик своего телефона. — Выбирай! Какая нравится? Эта? Или, скажем, эта? Фу, на эту даже не смотри… Может, эта?

— Что это? — удивился я, разглядев на экране сногсшибательную брюнетку, одетую в изысканные шмотки, но так, будто их владелица не до конца определилась, идет она на званый ужин или собирается лечь в постель.

— А сам не видишь? — сестренка притулила голову мне на плечо и с нескрываемым удовольствием рассматривала живописно повернутую в профиль фигуру. — Девочка. Шикозная девочка… Офигеть, какая задница — не хуже, чем у меня… Один звонок, и она твоя — с десяти вечера и до десяти утра. Ну, если раньше не захочешь ее вытурить, конечно… Вероятность секса — сто двадцать процентов.

— Нет! — я попытался оттолкнуть телефон.

— Дима, нужно! — Алена не отставала, что живо напомнило мне сцену из прошлого, когда одним похмельным утром, за час до традиционного завтрака с отцом, сестра вот так же настырно силилась запихнуть в меня какие-то чудо-таблетки для придания трезвости, добытые расторопным Эдиком. — Котенок, ты и так уже бешеный, а завтра что будет? Депресняк кромешный? Бухло? Наркота? Нечего тут башкой мотать — не ты это решаешь. Начинается с малого, а чем дальше по этой стремной дорожке, тем жирнее твои тараканы.

— Ну какая еще дорожка? Родная, признавайся: где у тебя выключатель? Да, я не в духе. Да, слегка зациклился на личной ерунде. И — да, совершил пару глупостей: можешь занести в протокол. Но ничего сверхординарного со мной не происходит. Банальная история. А ты, как будто, из петли готовишься меня доставать…

— Димочка, так и я о том же! — меня примирительно погладили по колену. — Зациклился чуток — с кем не бывает. Все поправимо, солнышко, по своему опыту знаю. Всего только и нужно, мой хороший: выпустить пар, и — велкам в нормальную жизнь. Это если не медлить. А уже через месяц я тебя в эту жизнь тягачом не вытяну… Давай, мужик: выходи из ступора и покажи мне девочку, в чьи добрые руки я могу передать своего брата. Что, эта не торкнула? Тут и другие есть…

Несокрушимая убежденность Алены в моем помешательстве на почве недавнего разрыва отношений и сопутствующего ему сексуального воздержания и впрямь начинала сводить меня с ума. Сестра считала себя экспертом в подобных предметах, так как была в курсе самых последних исследований, публикуемых целой дюжиной авторитетных женских журналов. Я не читал ни «Marie Claire», ни «Harper`s Bazaar», ни даже «Cosmopolitan» и потому особым доверием сестры по важным вопросам не пользовался.

— Алена, остановись на минутку! Позволь уточнить: ты кого мне сейчас презентуешь? Блядей, осмелюсь предположить?

— Почему блядей? — оскорбилась сестрица. — Ты хоть знаешь, сколько это стоит?

— А что, — съехидничал я, — в этом бизнесе звание зависит от ценника?

— Безусловно, как и везде! А еще от круга, в котором вращаются наши цыпы. Вот у этой куклы, например, рейтинг выше крыши, и однажды в ресторане я ее с таким персонажем видела, что даже сказать нельзя. Королевна! А за тебя, охламона, мне еще поручиться нужно будет. Думаешь, тут такая простая лавочка? Ха! Ты этот сайтец найди еще…