Семнадцатая

— А ты еще сплюнь туда же, — посоветовал я. — Не скромничай…

— Ну, прости, — сестра вхолостую потрясла сигаретой над хрусталем и в сердцах затянулась. — Боже, какая дрянь!

— Выходит, я неверно домыслил твою экспозицию, — великодушно признал я. — Начнем сначала. Итак, ты лежишь на массажном столе, вся в масле и лепестках роз. Босоногая брюнетка в черной тунике направляется к тебе, игриво касается твоих волос, подступает к столу, чтобы запрыгнуть на твою гостеприимную спину… И? Промахивается?

— Трепло! — Алена заржала. — Разумеется, я немедленно прикрыла эту лавочку. Отказалась продолжать сеанс.

— Ах вон что! Остановила мгновение… Да, такого финала я не предвидел. А что твои девицы? Чем ты объяснила свой отказ?

— А я еще и объяснять что-то должна? — сестрица энергично пожала плечами и замерла с гневно перекошенной физиономией. — Зараза! Опять этот дебильный лифчик выеживается! Чтобы я еще когда-нибудь… Все! В топку его!

Она решительно затушила сигарету, свернув ей шею о девственное донышко розетки, и, нашептывая под нос безобразные ругательства, принялась расстегивать блузку. Как только под распахнутым воротом сверкнул изумрудами золотой крестик, оставленный Алене ее матерью, я возвел очи к утыканному светильниками потолку и, присмотревшись, нашел их достойными пристального изучения.

— Выставила всех из кабинета, и все тут, — продолжила рассказ Алена, шелестя и потрескивая своей упаковкой. — Им-то что: люди привычные, они и не пикнули. Велела не показываться, пока сама не выйду. Хотела в душе сполоснуться, да как-то перехотела… Сука, какой же мудак рукожопый это убожество соорудил… Отерлась кое-как, оделась, а выйти духу не хватает… Вот как я сейчас уйду? Эдик проводит до машины, усадит, заставит пристегнуться, спросит: куда? И что я отвечу? А куда мне? Она-то здесь… Шею себе не сверни, исусик! Можешь не париться уже: самое страшное позади…

Я опустил глаза. Алена вежливо придерживала потревоженную спереди блузку, драпируя расчехленную грудь, и протягивала мне свой бюстгальтер. Сливочного цвета и по виду не дешевый. Подарки такого рода когда-то доставляли удовольствие Кристине, так что со временем у меня выковался кое-какой опыт в этой области.

— Держи, — буркнула сестренка. — Уродство! Избавься от него срочно! Есть же здесь какая-нибудь помойка, я не знаю… поганое ведро, выгребная яма…

Пока я избавлялся от уродства, спуская его в выгребную яму с цветным дисплеем и сенсорной крышкой, расположенную в дальнем углу кухни, Алена привела себя в порядок и вновь вернулась к своему повествованию, как всегда застревая на дорогих ее сердцу деталях, часть которых следовало еще и повторить, если слушатель, по ее мнению, недостаточно «проникся».

В несколько усеченном изложении, концовка представлялась такой. Алена, в растрепанных чувствах, металась по опустевшему помещению и грызла ногти, пытаясь сообразить, что ей теперь делать. Больше всего хотелось выйти за дверь, взять за руку местное воплощение голливудской знаменитости и отправиться с ним куда глаза глядят. Ну, или хотя бы уединиться на пару слов где-нибудь подальше от Эдика. С другой стороны, такой поступок казался совершенно немыслимым. Воплощение могло заартачиться: Алену оно видит впервые в жизни и не факт, что хорошо к ней относится. Да, искорка между ними проскочила, очень на то похоже, но уж не померещилось ли это все Алене? Не внушила ли она сама себе несбыточную надежду? Такое с ней случалось и раньше… Тогда преждевременный контакт может все испортить, если, конечно, ее планом «Б» не является захват заложника…

Алена мялась на пороге, без нужды оправляла одежду и кусала губы, силясь принять решение. Если бы речь шла о простом увлечении, ей бы ничего не стоило — выйти, подкатить к предмету, пофлиртовать и посмотреть, как оно склеится. А то и вовсе отложить до следующего раза. Но сегодняшняя встреча произвела на Алену колоссальное впечатление. Девушка, которую она видела от силы минуту, уже казалась ей самым важным событием последних лет, а может, и того круче. Нет, Алена не дура и не соплячка, но в том-то и фишка: уж если ее, циничную стерву, охватил мандраж от ощущения совершающейся здесь и сейчас судьбы, значит, либо все так и есть, все очень серьезно, либо она перенюхала здешних благовоний. Которое из двух? Уйти, не попытавшись ответить на этот вопрос, Алена не смела, а предпринять попытку — трусила. Причем Алену одновременно страшили обе возможности: боязно было убедиться в том, что судьба приперла ее к стенке, подослав человека, который может стать для нее величайшей драгоценностью и, как следствие, величайшим головняком ее жизни, но еще больше она боялась разочароваться в этом предположении… Так! Теперь еще и одна из свечек на столике зашипела вдруг и погасла, крайняя слева. Может, это знак? Но какой? Боженька, не до знамений сейчас, лучше пальцем покажи…

И в это самое мгновение в комнату вошла — она. Вайнона. По-прежнему босиком, но уже не в парео, а в потертых спортивных шмотках: штаны да майка. Вошла без стука. Вошла не спросясь — невзирая на четкий Аленин наказ оставить ее в одиночестве. Затворила за собой дверь и, сделав два шага, остановилась так близко от Алены, будто и понятия не имела о такой штуке, как личное пространство. Или же, напротив, имела понятие о чем-то гораздо более насущном. Заложила руки за спину и посмотрела Алене в глаза: открыто и без затей. Вот прямо так и читалось в ее взгляде: дай-ка я тебя рассмотрю получше, синеглазка, а ты — меня, если пожелаешь. Она, чертовка, еще и на цыпочки привстала, чтобы оказаться вровень со своей визави. Нормально, да? И еще она улыбалась. Совсем чуть-чуть: не Алене даже, а собственным мыслям.

Разительное сходство девушки с ее заокеанским эталоном никуда не исчезло. Однако теперь, на расстоянии поцелуя, стало очевидно, что не одна только прихоть природы сближала ее со знаменательным для Алены обликом… Ну да! Реснички-то у нас, чай, неспроста так распушены, правда, малышка? А бровки мы, значит, вверх расчесываем? Ну, допустим… И тени вон как положены — совсем как у Лидии в том фильме, один в один… Так, а на губках у нас что? Алене неведомо, сколько длилось это противостояние. Возможно, всего миг, возможно, гораздо дольше. И тут девчонка заговорила. И правильно сделала, потому как у Алены язык все равно отнялся напрочь, до самого желудка. Приоткрытым для приветствия ртом у нее получалось только дышать. В сказанном не было ничего особенного, но голос… С первыми же звуками этого голоса как-то сразу вдруг стало ясно, что — аминь, жребий брошен, Лахесис сплела нужные нити и теперь все будет просто офигенно. Как это описать? Девушка говорила так, будто не застыла нос к носу с привередливой незнакомкой при крайне странных и неловких обстоятельствах, а сидит в каком-нибудь шезлонге на берегу океана по соседству с близким другом, колупается пальцами ног в песочке и продолжает давно начатую беседу о всяких пустяках. Ее высокий, отчасти мальчишечий голос ласкался бархатистыми нотками и в то же время в нем слышались различные мелкие дефекты или, лучше сказать, приятные шероховатости: призвук дыхания, легкая хрипотца, возникающие ниоткуда тихие озорноватые колокольчики. Что же касается до самого разговора, состоявшегося с глазу на глаз у этой парочки, он, со слов Алены, не содержал в себе ничего примечательного и выглядел примерно так…

Вайнона. У вас все в порядке?

Алена. Да, благодарю, все нормально.

Вайнона. Могу я предложить вам чаю? Кофе? Воды?

Алена. Нет, спасибо.

Вайнона. Меня зовут Вика.

Алена. Ох ты ж… А меня — Алена.

Вика. Я знаю. Вам все у нас понравилось?

Алена. Да как сказать…

Вика. Планируете к нам вернуться еще раз?

Алена. Очень в этом сомневаюсь.

Вика. Поняла вас… А ко мне?

Здесь Аленина повесть прервалась, в то время как диалог между подругами, напротив, благополучно продолжился, поскольку в этот самый момент Алене позвонил не кто иной, как ее ненаглядная Вика. Сестренка, резво соскользнув со своего насеста, отлучилась с телефоном к окну. Обернувшись ко мне спиной, она сунула в ухо золотистую гарнитуру и стала вполголоса ронять в нее короткие невнятные реплики. При этом обе ладони она запустила в задние карманы джинсов и спустя какую-то минуту, вероятно, под влиянием душевного разговора, принялась мечтательно поглаживать свои филейные части. Я не прислушивался, но пара долетевших до меня фраз навела на мысль, что сегодняшний вечер мне, похоже, предстоит провести в теплой компании: я, бутылка Midleton и две очаровательные гостьи, затворившиеся во второй спальне… «Погнали!» — заявила Алена. Этим неизбитым прощанием у них внезапно все и закончилось. Она медленно отвернулась от окна, и мне незаслуженно достался обрывок нежнейшей улыбки, что без сомнения была посвящена иной, куда более достойной персоне.

— Все идет по плану? — уточнил я на всякий случай.

— Да, — подтвердила Алена, выудив из уха золотого жучка и прислонившись задом к подоконнику. — Последний клиент у нее в восемь. Мужчина. В полдесятого мы ее забираем, здесь будем в районе десяти…

— Что ж, весьма похоже на план: были бы цифры, а смысл появится… Я готов послушать развязку, родная, но прежде предлагаю переместиться в гостиную. Помнится, где-то в тех краях я оставил очень удобный диван…

— Какую развязку? — удивилась Алена.

— Ну, концовку: собственно, чем кончилось вчера. У вас с Викой… В смысле фабулы, разумеется: красочные подробности предлагаю поберечь для мемуаров.

— Так этим все и кончилось, — сестренка состроила недоуменную мину. — А что там еще могло быть? Обменялись телефонами и разбежались. Ты что, не вкурил? Все подробности, братец мой, сегодня ночью должны приключиться. Обещаю не рассказывать…

Мне стало немного не по себе:

— Да нет, ну как же… Ну, подожди, Ален… Сюжет что-то не складывается… На «долго и счастливо» претендовать рановато, но где-то между «могу я предложить вам чаю» и … подробностями у людей обычно что-то происходит… Прости за скучный вопрос, но… Вика знает, зачем ее сюда пригласили?

Алена вытаращила на меня глаза и недоверчиво обшарила взглядом каждую складку моего лица в поисках затаившейся там иронии.

— Ты это всерьез? — ей все еще не верилось. — Димуль… Вот сам ты когда деваху снимаешь, она ведь в курсе, зачем к тебе на хату едет? Не удивляется потом? А почему со мной должно быть иначе? Чем таким, дорогой брат, я от тебя отличаюсь, «цэ́тэрис па́рибус»?

Я обошелся без слов.

— Ах, этим, значит… Вот только на себе не показывай, обормот… Ничего это не меняет. И поверь, Вика знает, зачем ей сюда нужно. Может, даже побольше моего…

— Надеюсь, что так… — осторожно высказался я.

— А ты бы не надеялся, — ворчливо отозвалась Алена, отворачиваясь в сторону. — Ты бы лучше мне доверял в таких случаях. Не все же докладывать… Ну, поцеловались мы, конечно. И еще там всякое, в пределах флирта… В общем, не веришь мне — поверь моей заднице: Вике известно, на какую вечеринку она собралась.

— Заметано, верю обеим, — заключил я с готовностью. — Ален, давай уже диван в гостиной проведаем — не одичал бы он там без меня…

Глава 4

В гостиную мы вошли нагруженные двумя бутылками сока и полудюжиной жестянок с печеньем. Алена выудила их из буфета и всучила мне: дескать, на месте разберемся, что из этого можно употребить в пищу. Она помогла мне разложить принесенное на кофейном столике и, не присаживаясь, с гордостью уведомила о том, что испытывает вдохновение отлить. Отправляясь воспользоваться «нужником» (так она на этот раз выразилась), сестра захватила с собой телефон и свою непременную цацку — наушник в виде золотого скарабея. Должно быть, на случай экстренной связи… С подковырками, задевающими мое обиталище, я давно смирился и редко удостаивал их вниманием. В действительности, Алена неплохо здесь освоилась и лишь из принципа продолжала поносить дом, главным недостатком которого считала его хозяина. Точнее, тот злополучный казус, что хозяином числился именно я, ее возлюбленный брат, чье истинное место, по убеждению Алены, было совсем в иных эмпиреях. Вот только сказать этого она мне не могла, не нарушив заключенного между нами соглашения. На деле, ей очень нравилось проводить со мной вечера, сидя в приглушенном свете гостиной, где, забравшись с ногами в огромное кожаное кресло, она могла часами рассказывать мне о всяческой чепухе, постепенно теряя нить и обессиленно засыпая посреди очередного рассказа…

Вместо привычного маршрута ноги почему-то понесли Алену в сторону моей спальни. К ней прилагалась ванная комната чуть большего размера, чем та, что была отведена для гостей. Провожая взглядом сестру, я смутно припомнил вчерашний вечер и одну досадную оплошность, которую, кажется, допустил. Мой поздний холостяцкий ужин, очевидно, остался в ванной: там, где мне вздумалось им насладиться, и, если память не изменяет, я не допил его примерно на треть. Шансы, что бутылку заметила и вернула в шкаф Регина, были ничтожными: такого рода услуги не относятся ни к списку ее обязанностей, ни к числу добродетелей… Алена не любит, когда я ужинаю вот так в одиночестве. Ну, будет мне на орехи.

— Димка! — прокричала сестра уже из коридорчика, ведущего в спальню. — Будь котиком, достань мои сигареты из сумочки. В прихожей она стоит, на банкетке. Не хочу сказать ничего плохого, но твою дрянь курить невозможно…

Скромной Алениной сумочке длиною немногим больше моей ладони удалось удивить меня дважды. Сначала она нипочем не желала открыться. С виду замок казался простым, а решение очевидным. Пара золотистых пластин соединялась третьей, слагаясь в подобие буквы «Н». Разумеется, я взялся за третью пластину и потянул ее вниз, затем — вверх, затем потряс… Затем последовала минута, на исходе которой я начал чувствовать себя недоумком. Была лишь одна спасительная версия, способная обелить меня в моем собственном мнении. Дело могло быть не во мне, а в самой сумочке: не исключено, что я вовсе не полный придурок, как кажется, а просто что-нибудь уже сломал. Я находился в шаге от капитуляции, когда замок все-таки отворился. Не могу сообщить, как это вышло, однако плодами своего успеха я немедленно воспользовался.

Сумочка делилась на два основных отсека, в одном из которых мне не составило труда отыскать Аленин «Treasurer» в золотистой коробке. Этим и следовало ограничиться. Я не имел намерения рыться в ее вещах, которых, кстати, здесь скопилось не много (ни грамма косметики, к примеру, сестренка с собою не таскала), но дерзкий коралловый окрас этого не вполне обычного предмета поневоле бросался в глаза. Его назначение я осознал в ту же секунду, и, нужно сказать, не испытал особого потрясения. Подумаешь, интимная погремушка — даже у Кристины нечто подобное хранилось в туалетном столике, и она не делала из этого секрета. Просто найти такую в повседневном клатче, наравне с другими будничными вещицами, было несколько неожиданным. И еще меня немного удивил размер: штуковина казалась крошечной, хотя мне всегда представлялось… но, в конце концов, не моего ума это дело…

Алена вернулась в гостиную тихим шагом, неся на лице приметную печать озабоченности, что всегда можно было прочесть по нижней губе: она закусывала ее изнутри, от чего губа натягивалась и становилась немного бледнее своей соседки сверху. Что ее встревожило? Увидела выпивку в ванной? Это не моя, это все Регина…

— Мерси! — выразила признательность сестрица, заметив свои сигареты на столике. Она сразу же закурила, сделала подряд две-три затяжки, после чего, угнездившись в излюбленном кресле, вперила в меня подозрительный взгляд. — Дима, можно тебя спросить…

Ну, точно: придется менять домоправительницу — эта, похоже, совершенно спилась и даже следов за собой замести не в состоянии… Я продемонстрировал свое внимание, приподняв правую бровь.

— Слушай, Дим, я с серьезным — крепись… Спасибо, конечно, что хороводишься тут со мной, байки мои выслушиваешь, шутки шутишь… Но я же вижу: что-то не в порядке. Что-то сильно не в порядке, иначе бы и цепляться не стала… Что с тобой, Дим? Ты не такой, как обычно. Не такой, каким бываешь даже в самые паршивые дни. Совсем не такой, как до этой истории с Тиной… — увидев, что я собираюсь подать голос, Алена заторопилась. — Я, собственно, к чему… Если я в тягость тебе сейчас, ты просто скажи: сию же секунду свалю к чертовой матери. Без обид. Без вопросов. И вечер сегодняшний отменю — это вообще не проблема. Если я тебе нужна, если что-то могу: давай посидим, поговорим по-людски — хоть до ночи, хоть до утра, я с места отсюда не двинусь. А хочешь напьемся в хлам? Хочешь? И ты мне все расскажешь… Ну, я серьезно, Митя! Опять ты свою улыбочку нацепил. А в глазах-то что? Муть собачья! Хрен поймешь, что у тебя на уме. Вот о чем ты теперь думаешь?

— Я просто… вникаю, — возвестил я, не зная толком, что стану говорить дальше. Такого прямодушного вопроса я не предвидел. Ответом на него могла быть только неправда. Заведомый обман. И, в сущности, любая ложь, какой бы я сейчас ни воспользовался, окажется лучше так называемой правды. Чем лучше? Тем, что прозвучал вопрос. А в правде, которой я обладал, если и имелось что-то настоящее, ему точно нельзя было простить одного — в настоящем не содержалось ответа.

Мне так жаль, Алена… Поймешь ли ты хоть что-то, если заговорить с тобой на моем языке? На языке бесконечного внутреннего диалога, в котором сам я, ты не поверишь, никакая не сторона, никакой не участник, а не более чем вынужденный свидетель? А, главное, чем поможет тебе такое понимание? Лично тебе? Потому что я (собственно, я) — пока не нуждаюсь в помощи. Мне не время еще помогать. Сначала нужно решить, а возможно и выбрать — кому здесь стоит помочь, а кого следует предоставить собственной участи…

Я отнюдь не рисуюсь и не горжусь своей манерой мыслить. И, в то же время, не ведаю, чем можно ее заменить. Это даже не рефлексия. Это черт знает что такое. Попытка соединить в одной мысли две взаимоисключающие правды, принадлежащие двум несхожим личностям. В результате, чем точнее и честнее мне удастся передать то, что происходит внутри меня, тем хуже это будет выглядеть со стороны. На что это будет похоже? На заумь. На ложь. На двуличие… Подлинной правдой является только то, что произносится «от одного лица». Но именно это мне сейчас не по карману.

Нынешняя моя двойственность не выдумка, а вполне ощутимая реальность. Я не считаю ее нормальной, однако и в помешательство свое также не верю. Отсутствие цельности, отсутствие внутренней гармонии — мое привычное состояние. Нет устойчивости. Нет равновесия. Нет пресловутого единства противоположностей… Да, всякое равновесие неустойчиво: чаши весов постоянно покачиваются, никогда не достигая совершенного покоя, однако это все же не маятник. В этой системе все устремлено к равновесию, в ней не заложено той исходной полярности позиций и, что не менее существенно, той смутной движущей силы, каковая заставляет маятник перемещаться от одной точки к другой, «от праведного к грешному» и назад, «от грешного к праведному», пока он не начинает путать одно с другим или, что еще хуже, допускать, что одно ничем не отличается от другого…

Неудачный день для откровений. Я не могу, как прежде, отвечать за каждое свое слово, за каждый свой поступок. Нести ответственность — да, отвечать — нет. Это разные вещи. Я стал излишне порывистым. Порывистым «в разные стороны». Так что, по справедливости, мне следовало бы на каждом шагу вывешивать идиотские предупреждения: «осторожно, я искренен — не доверяйте мне ни в коем случае…»

— Ну? И во что же ты вникаешь? — теплый, приветливый взгляд Алены продолжал с искренним участием вытягивать из меня жилы.

— Во все, что только на ум ни взбредет, — едва не проговорился я, но вовремя поправился. — Вот тебе случайный пример. Не хуже прочих. Любопытные артефакты можно встретить в дамской сумочке, если убедить ее открыться…

— Красавчик! — сестренка тяжко вздохнула, явно осуждая мои шулерские замашки, но не стала ловить меня за руку. — Было бы во что вникать… С «кроликом» знакомство свел, я так понимаю?

— С кем?

— С «кроликом». Ну, бандура так называется, с которой ты подружился… Там два уха у нее, или типа того: вот тебе и кролик. Не разглядел, что ли? Одно ушко покрупнее, второе поменьше — в нем весь прикол… ну, ты понял… — Алена снисходительно зыркнула на меня поверх дымящейся сигареты. — Ой, да ладно, мужик, не напрягайся! Мозги вывихнешь… Кстати, пока вспомнили: нужно бы его, зайку, достать и в спальню мою отнести — он за тем сюда и ехал…

Кажется, в отместку за мою аферу сестрица решила щелкнуть меня по носу той же несуразной картой, которую я не глядя метнул из рукава. И все-таки зубоскалить и препираться с Аленой по пустякам было гораздо веселее, чем загружать ее легкую и по-своему здравую голову отходами своей экзистенции.

— Уж ты сама на сей раз, пожалуйста, — предложил я. — Твой черед: я уже за сигаретами бегал. И вообще… меня однажды морская свинка укусила: не исключено, что у кроликов ко мне тоже душа не лежит…

— Не волнуйся, солнышко, — Алена нехотя вылезла из кресла и пристроила сигарету на край пепельницы. — Кто же тебя в такое пекло пошлет? И в мыслях не было… Ты прав: зверек дикий, неприрученный — только что с витрины. Сама побаиваюсь, если честно… Одного не отнять — в порочащих его связях до сих пор не замечен…

Она гордо удалилась в прихожую и вскоре вновь возникла на пороге, привалившись плечом к косяку и целомудренно укрывая за спиной свою коралловую безделицу:

— Ты же не возражаешь? Дома у меня такой фауны навалом, а этого я нарочно прикупила — для твоей сельской местности. Дачный аксессуар. Пригодится… «Буколики» Вергилия читал? — я в изумлении помотал головой. — А мы вот проходили недавно…

«Первым Пан изобрел скрепленные воском тростинки,

Пан, предводитель овец и нас, пастухов, повелитель…»

— Это к чему сейчас было? — изумился я еще больше.

— Так, навеяло… Короче, пусть его полежит на всякий пожарный…

Возражений у меня не нашлось. Возвратившись из спальни, сестра в один присест докурила ошметок своей сигареты и одну за другой принялась вскрывать жестянки с печеньем. Пару жестянок она отставила в сторону, даже не прикоснувшись к их начинке, а содержимое остальных подверглось придирчивой дегустации. Мне было рекомендовано отведать английского печенья из красной жестянки или немецкого — из черной, от прочего надлежало избавиться. Сама Алена, как выяснилось, запихиваться аппетитными углеводами даже не собиралась. Она состряпала себе стакан томатного сока со льдом и притулилась с ним в своем кресле, умиротворенно любуясь тем, как я поедаю печенье и запиваю его чем-то холодным из клюквы.

— Так правда или вибраторы? — спросила наконец сестренка, сразу воскресив в моей памяти нехитрую детскую игру, которой она обучила меня вскоре по возвращении из пансиона. В то время мы чаще выбирали «правду», и уже одно это, как ни странно, помогло нам двоим быстрее и лучше узнать друг друга. Многое становится проще, когда соблюдаешь правила…

— Аленушка… — я состроил умоляющее лицо и откусил кусок английского печенья. — Ну, прости, родная. Не исповедальное у меня сейчас настроение… И, не сочти за новую уловку, но один вопрос мне все-таки не дает покоя. Откуда взялась твоя зверушка? Конкретно эта…

— Из магазинчика на Тверской. Откуда еще они берутся?

— Чудесно. По злачным местам разгуливаете, девушка… Стало быть, пока ты за нее расплачивалась, наши церберы в дверях караулили? Хотелось бы взглянуть на эту сцену…

— Не наши церберы, а мои, — поправила меня Алена. — А Эдичка скорее бультерьер, а не цербер. На вид страшненький, но с изнанки — душевный… Разумеется, я не сама покупала — отрядила Эдика с этой миссией. Я попросила — он сделал…

— Полезный песик. Как доложил? «Вот ваше спецсредство, Алена Андреевна»?

— Перестань! Шутка, кстати, дурацкая… Все он прекрасно понимает. И то, что у него девица великовозрастная на попечении — тоже понимает. Девицы известно какой народ: если не залетит, так контрацептивами траванется. А тут, можно сказать, все стерильно. Ему же спокойнее…

— А еще это его прямой долг, — не унимался я. — Безопасность прежде всего. Такую сомнительную хреновину не мешает проверить перед употреблением. На предмет взрывчатки, например.

— Ну, понеслось! — сестра скорчила гримасу и совершила движение глазами, которое мне никогда не давалось: она умела вращать ими в разные стороны — одним по часовой стрелке, другим, соответственно, против. Жуткое зрелище. — А мужики вообще взрослеют когда-нибудь? Дорвался до клубнички. Не забудь еще насчет прослушки что-нибудь отмочить.

— Дьявол, — сказал я. — Какая тема. Как же мне-то в голову не пришло…

Алена губами подцепила осколок льда из своего стакана и плюнула им в мою сторону. Почти попала. Осколок ударился о спинку дивана и, отрикошетив вниз, подкатился к моему бедру. Я принял его щепотью и аккуратно уронил в свою клюквенную чепуху.

— Касательно Вики… — произнес я, взявшись за соломинку и перемешивая напиток вкупе с маленькой льдинкой, одиноко тающей в алом омуте. — Как думаешь, этого кролика они тоже проверили?

— Без понятия, — Алена резко дернула плечом. — О да, кайф! Без лифчика значительно лучше… Скорее всего, копнули уже: долго ли умеючи. Иначе Эдичка закочевряжился бы по поводу ночевки. А что?

— Да так, размышляю… Он знает? Эдик?

— О чем? Обо мне? — она вдумчиво облизнула губы. — Вряд ли знает… Возможно, догадывается… Но Эдичка, он такой… если у него и есть что-то по моим художествам, он меня не сдаст.

Алена прикончила томатный сок и удрученно заозиралась кругом себя, высматривая, куда можно сплавить опустевший стакан с кровавой кашицей на дне. Кофейный столик стоял в полуметре от нее, но отрывать свою пятую точку от кресла ей явно не хотелось. Мне пришлось подняться с дивана, чтобы избавить сестру от страданий. Когда я забирал стакан, она благодарно чмокнула меня в руку.

— Что значит — не сдаст? — спросил я, подумав. — Как у него получится? Они сдают тебя каждый день, ты же в курсе. В конце смены: по часам и минутам. «17:33. Шуваловский корпус. Объект вышел из учебной аудитории, имея карамельку за левой щекой. Состояние нормальное, заспанное…»

— Не преувеличивай, — проворчала Алена. — Все не так плохо… То есть, сдают, конечно, но не по всякому поводу. И не Эдик…

— Что-то новенькое в твоем репертуаре, — я нечаянно схватил «Treasurer» вместо своей пачки и закурил, после чего, откликнувшись на Аленину отмашку, сходил к ней снова — воткнуть зажженную сигарету в зубы и поставить на подлокотник кресла вторую пепельницу. — Откуда такая убежденность? Семейная мудрость гласит: человек достоин доверия — и тем больше, чем крепче ты держишь его за яйца. Что у тебя на Эдика?

— Не нужны мне его яйца, — она основательно затянулась и внимательно проследила за тем, как угасает кончик ее сигареты. — Я о другом пытаюсь сказать… Докладывает ли он боссам обо всем, что ему известно? Ясное дело, докладывает: от корки до корки. Как и все они. Но знать и догадываться — не одно и то же. Свои догадки Эдик излагать не обязан. И не станет… Почему? Потому что он такой.

— Потрясающее рассуждение…

— Вот тебе еще. Как по мне, он к этому и стремится. Все силы кладет на то, чтобы дальше догадок дело не шло… Просто землю носом роет, лишь бы не узнать чего лишнего.

— А вот это интересный маневр… Может, и с отцом похожая история? — ненароком вырвалось у меня.

— Прости, не уловила, — при упоминании отца Алена моментально подобралась и приняла защитную позу: низко наклонила голову и взглянула на меня исподлобья — ужасно неудобно, учитывая, что я сидел аккурат напротив нее. Безотчетная реакция. Уже через секунду она снова распрямилась и выровняла осанку, вероятно, даже не осознав своего движения. Характерно, что именно так сестра всегда встречала отца, когда тот внезапно входил в помещение или случайно мелькал на экране телевизора. И это тоже длилось недолго, считанные мгновенья. Поскольку дальше немедленно включалась лучезарная улыбка и демонстрировалась ямочка на подбородке. Не в случае с телевизором, конечно.

— Пока это только теория, — предупредил я. — Допустим на минутку, что у отца такие же догадки на твой счет, как и у нашего Эдика. В конце концов, чем он хуже него? А тут еще родительский невроз. Что, мало пищи для него накопилось за эти годы? Напомни, Казанова, сколько лет ты уже по бабам шляешься?

— Ай, только не «бабы»! Фу-уу! — Алену предсказуемо передернуло. — Я этого слова терпеть не могу, предатель…

— Ладно, перефразирую. Сколько лет уже у тебя мужика не было?

— Вот урод! — сестренка надулась.