Семнадцатая

— Ну? А ты на что нацелился? Хочешь быть единственным?

— Если откровенно, мне этого очень хотелось бы.

— Почему?

— Странный вопрос…

— Ничего не странный! Тебе было хорошо со мной, так ведь? Думаешь, будь ты единственным, вышло бы лучше?

— Я думаю совсем не так!

— Дима, в данный момент ты вообще не думаешь. Признай это. Ты попросту ревнуешь и все!

— К зайцам? Возможно… Вдобавок, есть такая вероятность, что я даже не начинал еще по-настоящему… Наверное, я ревнив. Просто до сего времени у меня было не так много поводов узнать себя с этой стороны… Можно прожить всю жизнь, искренне веруя, что ты не Отелло, пока не повстречаешь свою Дездемону… Да, пожалуй, я ревнив! Для твоих отношений это такая редкость?

— Нет, конечно… Скорее, правило, с которым мне приходится мириться. До тех пор, пока у меня хватает на это куража и терпения… А потом все кончается. Обычно по-хорошему, хотя, чего там: от иной пламенной Отеллы можно и в глаз огрести… Ну, невелика плата… Вот только с тобой все могло быть и по-другому.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего я уже не имею. Забудь… — круглый, пригретый моими чреслами зад удрученно отстранился.

— Вика, ответь, пожалуйста.

— Ладно, слушай… Ты ведь не такой, как остальные. Я это сразу почувствовала. Ты мог бы оставить мне свободу… У меня должен быть выбор. Я ничего не обещаю, потому что в этом и смысл, но мой собственный выбор мог бы тебе понравиться… Причем я сделала бы его сама, по своей воле и хотению.

— Серьезно? — я затаил дыхание.

— Конечно! А мог бы и не понравиться. Одно из двух.

— Ну, разумеется… — я нашел родинку чуть ниже ее плеча, поцеловал и подумал о том, сколько еще нецелованных родинок можно было бы отыскать на этом едва знакомом, но уже таком дорогом мне теле… Нецелованных мной, во всяком случае… — Малыш, возможно мы неверно понимаем друг друга. Да, скорее всего, я буду тебя ревновать. Признаю это с предельной честностью… Однако здесь нет ничего, с чем бы я сам не справился. Ты не должна меняться по моей прихоти. Черт, пусть это мало вяжется со сказанным, но, будь моя воля, я бы вовсе запретил тебе меняться! В особенности, меняться так, как было бы угодно мне… Я даже спрашивать не собираюсь, с кем и зачем ты видишься помимо меня. Никаких обязательств я тебе не навязываю… Полагаю, мне еще предстоит многое в себе осмыслить, но… Извини, сейчас будет сентиментально… Я настолько благодарен миру за то, что он позволил мне встретиться с тобой, хотя я вряд ли такого заслуживаю, что готов делить тебя с этим миром на его условиях.

— Правда? — немного посомневавшись, блудный зад вернулся на прежнее место, даже не успев охладеть за время недолгой разлуки. — Дима… Раз так, то я тоже скажу… Если честно, никаких посторонних зайцев у меня сейчас нет. Давно уже не было, с месяц… Теперь у меня есть Алена. И, конечно, ты, мой хороший… В общем, всего два зайца… Смешно получается, как в пословице… Короче, вот! Это чтоб ты понимал… Я даже загадывать не хочу, как все сложится дальше, но… знаешь… интересно было бы взглянуть, ради какого такого случая меня вдруг потянет на новые отношения. Из такой-то семьи, как у нас… Что бы ты обо мне ни думал, я не сплю со всеми подряд.

— Дружок, подобного у меня и в мыслях не было. А вот насчет семьи… Серьезно? Ты так на это смотришь?

— Ты про что? — мне показалось, что Вика слегка напряглась в ожидании ответа.

— Про то, о чем ты только что сказала. Про меня с Аленой. Считаешь нас своей семьей?

— Я не специально так сказала… Ничего особенного я не считаю: ну, просто теперь мы вместе и… В общем, не важно — называй это, как хочешь, — Вика прокашлялась. — Слушай, а давай покурим?

— Надо же! Буквально мысли мои прочла. Но как? В тебе что, какая-то антенна установлена? Где ты ее от меня скрываешь, сознавайся! Здесь? — я игриво боднулся бедрами.

Вика не ответила на шутку — лишь приглушенно прокашлялась еще раз.

— Что, красавица? Лишняя палочка после секса не помешает? — продолжил я изощряться в пубертатном остроумии. — А говорила, что ничего такого и в рот не берешь…

— Ну, во-первых, конечно: ха-ха-ха! Доволен, комик? Господи помилуй, какие же вы все одинаковые… Во-вторых, я не так говорила. А в-третьих, я не хочу курить: я хочу, чтобы покурил ты, — девушка перевернулась на живот и зачем-то ощупала свои губы, словно проверяя, на месте ли они у нее. — Заодно дашь мне затянуться разок-другой… Меня это должно взбодрить.

— Вика, что с тобой приключилось? Утомилась, крошка?

— Да, немного… Тяжелый день выдался. И ночь…

Я дотянулся до пачки и, красуясь перед Викой, проделал замечательный трюк, в заключение которого моя сигарета, несколько раз кувыркнувшись в воздухе, очутилась у меня во рту. Щелкнув зажигалкой, я снайперски поджег ее кончик. Вика ничем не выдала своего восхищения.

— А можешь поставить пепельницу мне на спину? — попросила она.

— Господь с тобой! К чему такое декадентство, милая моя?

— Просто мне так нравится… Воспоминания… Приятные…

— Ну, разве что воспоминания… — я вооружился пепельницей и в нерешительности застыл над нагой фигуркой, распростертой поверх смятого в хлам полотенца, наверняка еще влажного от моего любовного пота. — Куда прикажешь ее определить?

— Попу видишь?

— А то как же! Глаз не могу отвести…

— Ну, глаза можешь оставить, где есть, а пепельницу поставь чуть выше.

— Сделано, — попутно я смахнул какие-то соринки, налипшие на закругленные части девушки с потрепанной обивки моего дивана. — Затянешься, малышка?

— Да, давай… — Вика как следует, по-взрослому затянулась и, на секунду задержав дыхание, выпустила струю дыма в противоположную от меня сторону. — Все, мне хватит… Только голова закружилась… Кури, милый, а я пока полежу…

Она опустила голову и затихла. В пепельнице, установленной аккурат меж симпатичных ямочек на ее крестце, затесалась пара Алениных окурков с золочеными, нервно изгрызенными мундштуками, которые я машинально отделил от кучки своих, отодвинув подальше и придавив к хрустальной кромке. Сидя рядом с Викой, я с наслаждением укорачивал свою жизнь на длину очередной сигареты и с нежностью разглядывал доверчиво открытое моему взору тело, ничуть не озабоченное тем, как оно сейчас выглядит, познанное мной и вместе с тем непостижимое, и прямо в данный момент таинственным образом претворяющее уплетенный за ужином оливье в хитроумные душевные порывы: любовь, самолюбие, тягу к неведомой свободе, мучительные страхи и сомнения…

— Ты ведь называл меня родной, — сказала вдруг девушка. — Родненькой… Зачем?

— Откуда такой вопрос, детка? — выпалил я, огрубев от неожиданности.

— От верблюда! — уже не в первый раз поделилась своим источником Вика. — Ты так меня называл. Что это для тебя значит?

— Видишь ли… — всеми фибрами своей немощной души я ощутил, что нужно отвечать откровенно, безо всяких фокусов. — Для меня это очень многое значит. На всем свете я называю так только Алену… Но выразить, что за чувства воплощаются в этом слове, будет довольно сложно… Это такое состояние близости, для которого у меня нет ни линейки, чтобы его измерить, ни знаков, чтобы передать его глубину, силу, тяжесть, напряжение, накал и все, что оно в себя вмещает… А еще там есть любовь. И задача от этого отнюдь не делается проще… Знаешь, когда-то у меня была невеста…

— Да, знаю. Кристина… Красивая?

— Красивая. Безумно красивая… Но не родная…

— А я?

— Ты тоже красивая.

— Дима, но я не об этом…

— Знаю, что не об этом. Подожди минутку… Я собирался сказать по-другому… — я зажмурился и, прежде чем произнести следующую фразу, изо всех сил постарался понять, верю ли я в то, что готово было сорваться у меня с языка. Как будто я мог себе верить…

— Ты тоже очень красивая, Вика, — сказал я. — Красивая во всех смыслах… И я мог бы тебя полюбить, если бы отважился… Милая моя… Родненькая моя…

— Спасибо тебе… — она шумно задышала носом. — Но почему же тогда… чем мы тогда не семья? Нет, прости! Прости… это не обязательно… я дура… Вчера ты впервые меня увидел, ты совсем меня не знаешь. Слишком быстро, да? И ты мне все уже объяснил, я просто не поняла… нет, ты не объяснял… я сама себе объяснила…

— Вика, о чем ты говоришь?

— Но все же правильно… Ты любишь Алену. Алена любит тебя. Мы с Аленой любим друг друга. А у нас с тобой… у нас все может получиться. Я готова тебя любить… Почему мы не семья? Я не понимаю…

— Судя по всему, для тебя это слово тоже многое означает. Однако в корне не то, чем оно стало в моем собственном лексиконе. Надеюсь, это не прозвучит чересчур резко для твоего слуха, но я ненавижу свою семью.

— Значит, это не семья! — немедля отрезала Вика. — Не настоящая семья. Не близкие люди… Я знаю, о чем ты. Это совсем другое. Это семейка. Свою семейку я тоже ненавижу… Все, что от нее осталось.

— Выходит, мы говорим примерно об одном и том же, только на разных языках. Со мной это бывает довольно часто… И пока мы не научились понимать друг друга без слов или, правильнее сказать, невзирая на все слова, будет лучше, если один из нас воспользуется вокабулярием другого… Хочешь, мы станем называть себя семьей? Потихоньку, между нами?

— Я не знаю, — Вика приподнялась на локтях, и я счел этот момент удачным, чтобы выкрасть с ее спины дурацкую пепельницу. — Вокабулярий? Что это? Нет, не нужно рассказывать… Дима, прости, я устала…

— Еще бы ты не устала, бедняжка! — спохватился я. — Это ты меня прости, остолопа! Развел тут турусы вместо благодарности… Ну? Что теперь? Пойдешь в кроватку? Куда тебе хочется? Ко мне? К Алене? Позволь, я тебя отнесу — разве что халат сперва накину…

— Я хочу к Алене… Не надо со мной носиться, я сама дойду… Только чуть позже… Можешь меня немного погладить? На прощание? — она снова улеглась, свернувшись на этот раз калачиком и явив собой зрелище, каковое в своей душе я нашел вполне раблезианским: непристойным до слез и ангельски чистым одновременно.

— Как тебя погладить, милая? — я опустился на диван рядом с нею. Вика не откликнулась, и я осторожно положил руку на ее волосы.

— Да, — сказала она.

Так прошло минут десять. Все это время я прилежно разглаживал Викины перышки, проникая пальцами до самых корней и разминая кожу на ее голове, как некогда делала для меня одна японка, прелестная девушка с неплохим английским, которую я случайно повстречал в Иокогаме, с которой случайно провел пару месяцев, умыкнув ее из дома и поселив в уютном гнездышке на Ильинке, и о которой случайно забыл, когда однажды Кристина, тогда еще совсем не невеста, твердо взяла меня за руку и отвела в свою спальню.

— Вика, — позвал я.

— Что? — она слегка пошевелилась.

— Я подумал о том, что будет дальше…

— И что надумал?

— Я не хочу тебя терять…

— Так не теряй.

— Как мне это сделать? Чего ты от меня ждешь?

— Ничего. Все, чего мне сегодня хотелось, я уже получила.

— Я могу дать гораздо больше!

— Больше, чем мне хочется? А это как-то связано с насилием?

— Не говори так… Возможно, тебе пора задуматься о том, чтобы… я даже не знаю… чтобы больше хотеть.

— Например, чего?

— Желаешь ознакомиться с меню? Хорошо… Мое фирменное блюдо. Хочешь замуж?

— За тебя?

— Родная моя, вероятно, я псих, но точно не сваха. Конечно, за меня!

— Нет. Я Алене уже обещала.

— Что, серьезно?

— Шучу…

— А если серьезно?

— Если серьезно, тогда просто — нет.

— Ясно… А можешь сказать, почему?

— Почему!

— Дружок, — я потрогал ее за плечо. — Что случилось? Я что-то не то сделал? Что-то не так сказал?

— Извини… Извини, мой хороший. Ты тут совсем не при делах. Похоже, я выдохлась… Пойду водички попью…

— Но ты вернешься? Может, проводить тебя до водопоя?

— Солнышко, не колготись! Вернусь в наилучшем виде… Крепко обнять и пожелать тебе спокойной ночи… Уф! — с этим возгласом она перекатилась к дальнему концу дивана, расчетливо прихватив с собой скомканное полотенце, с виртуозной небрежностью обернула мягкую ткань вокруг бедер и, не оглядываясь, пошагала из гостиной, приятно отсвечивая яркими, нацелованными пятками.

Я всласть потянулся, со вниманием оглядел свои обнаженные стати и, не обнаружив в себе не только ничего раблезианского, но даже сколько-нибудь приапического, решительно облачился в халат. К тому же мне внезапно стало довольно прохладно в моей естественной скорлупе… Оставшаяся из-под Вики футболка опустошенно валялась посреди комнаты. Я подобрал ее с ковра и, украдкой покосившись на дверь, поднес ближе к носу. Увы, если сброшенная моей возлюбленной шкурка и впитала ее особенный запах, то он уже почти полностью выветрился. Впрочем, это было не важно. Викой пахли мои руки. Весь воздух вокруг меня все еще был насыщен Викой, дыханием ее тела и беспечной, безудержной страсти. Растроганно всхлипнув, мы с носом сошлись на том, что, нам нужно крепиться. Что, конечно, между нами говоря, весьма заманчиво было бы всплакнуть от невероятного счастья, посетившего нас в образе простой, диковатой и отчасти первобытной девчонки, однако, как настоящие мачо, наперекор ей и ее шаманским предсказаниям делать этого мы ни в коем случае не станем. Не дождется, наша звездочка… Но почему? Почему именно в ней, столь наивной и, в каком-то смысле, столь искушенной, я в мгновение ока нашел все то, чего не смог найти прежде, встречаясь со множеством прекрасных женщин одного со мной круга и даже, не поймите превратно, одной со мной крови? И что такое я нашел, если задуматься?…А какая, к черту, разница? Свой завтрашний день, не говоря уже о сегодняшнем, я, простите за поэтическую гиперболу, скорее мог вообразить себе без солнца, луны и утренней сигареты, но только не без ее шаткого, хрипловатого голоса, внушающего мне невесть что: не то сущие благоглупости, не то истины, принесенные сюда из иного, более правильного и просто немного несуществующего мира…

Неслышно возникшая в дверном проеме девушка перепугала меня до последней степени: не столько внезапностью своего появления, сколько тем, в каком облике она передо мной предстала. Вика оставалась босой, но неизвестно зачем была одета в свое спортивного вида имущество: широкие штаны и тесную майку, которым, как я знал, полагалось сейчас сохнуть в ванной комнате. Наспех причесанные волосы нескладно наползали на щеки и лоб. Черные глаза растерянно рыскали по комнате, шарахаясь от всего, на что натыкались, и не находя повода на чем-то задержаться. Взглянув наконец на меня, Вика неуверенно попятилась. В одно мгновение я очутился возле нее и схватил за вялые, безвольно поникшие плечи. Ее майка показалась мне сырой, и, быстро проведя рукой по обвислой штанине, я тотчас ощутил влагу на своей ладони.

— Вика, господи, что с тобой? — я не понимал, что мне следует говорить. — Зачем ты оделась?

— Не знаю… — она напряженно смотрела в сторону, будто кто-то невидимый должен был подсказать ей ответ. — Наверное, я лучше пойду.

— О чем ты говоришь? Что значит «пойду»? Куда? Зачем?

— Мне нужно…

— Нужно? Что нужно?

— Идти…

— Ночью? В непросохшей одежде?

— На улице тепло, — произнесла она первую осмысленную фразу. — Это здесь холодно… Пусти меня!

— Нет, постой! — я приготовился силой тащить ее к креслу, чтобы усадить и попытаться привести в чувство, но она покорно пошла сама, стоило потянуть ее за руку, и так же покорно села, все еще глядя в сторону и бессмысленно шевеля губами. Я схватил пульт и выключил кондиционер.

— Вот! Сейчас станет теплее… Это какой же злокозненный вредитель Антарктиду мне тут устроил? — я опустился перед ней на колени. — Вика, посмотри на меня… Что случилось? Ведь что-то случилось?

— Случилось, — обреченно согласилась она.