Семнадцатая

— Что-то случилось?

— Не важно, что случилось… Ты меня не осуждаешь?

— Нет, я тебя не осуждаю. Клянусь чем хочешь. Я просто не понимаю.

— Тогда я тоже не понимаю, о чем ты спрашиваешь.

— Но ты любишь Алену…

— Ты тоже ее любишь.

— Вика, осторожнее! Прошу тебя… Это разные вещи.

— В чем-то разные, а в чем-то одинаковые. Мои чувства и твои чувства — они ведь не земля и небо, правда? Ты любишь Алену. И при этом ты не против того, чтобы мы с нею были вместе. Так?

— Совершенно не против.

— Прекрасно! Но быть не против — этого мало. Ты рад, что она со мной? Поверь, этой ночью ей было очень хорошо. И я говорю не о простом удовольствии, которое мы получили друг от друга. Секс и так отличная штука, но бывают моменты, когда все чувства, ради которых ты живешь, немеют в тебе, как отсиженная нога, а на их место приходит то, с чем ты не можешь ни ужиться, ни расстаться по собственной воле, и тогда его трудно чем-нибудь заменить… Алена была счастлива. А сейчас ей очень, очень спокойно. Впервые с той минуты, как я ее встретила. Возможно, впервые за долгое время. Ты рад этому?

— До тех пор, пока я не увижу ее своими глазами, поверить в спокойную и умиротворенную сестренку мне непросто. Разве что вы, девчонки, еще и экзорцизмом там занимались помимо прочих аттракционов.

— Экзор… цизмом… — с подозрительным интересом повторила Вика.

— После растолкую, — поспешно откликнулся я. — Но, если ты не ошибаешься, и если хотя бы парочка перепуганных бесов покинула мою сестру, не выдержав твоей конкуренции, то, конечно, я этому рад.

— Чудесно! — удовлетворенно заявила девушка. — А все потому, что ты любишь Алену. Вот и Алена тоже тебя любит, и она не против того, чтобы мы с тобой сошлись. Так же, как и ты на ее счет, она будет только рада, если тебе придется по душе все то, что я могу дать.

— Вика, с Аленой все сложно. Она сама за себя скажет, если понадобится. Давай оставим Алену в покое и будем говорить о тебе… Итак, ты любишь Алену…

— О, боже! — Вика прихлопнула себя по чему-то, чего нельзя было различить из-за спинки кресла, но вышло довольно звонко. — Дима, по-моему, мы запутались. Дай-ка, я попробую сама задавать себе вопросы и сама стану на них отвечать, — возможно, так получится быстрее… Итак, я люблю Алену. Видимо, именно здесь у тебя что-то не складывается… От этого и будем плясать. А теперь викторина — спрашиваем и отвечаем… — Вика, дорогая, привет! Позволь сразу к делу. Можешь ли ты любить Алену и при этом болтать с Димой о всякой всячине? — Да, конечно! Почему бы нет? — Вопрос посложнее. В силах ли ты любить Алену и разрешить Диме… только не падай в обморок… пощекотать твои пятки? — Без проблем! В любое время. — Кто бы сомневался! А способна ли ты все так же любить Алену и, не переставая любить ее ни на одну секундочку, поиметь Диму прямо сейчас и по полной программе? Подумай хорошенько… — А как же! Спору нет, я немного утомилась от болтовни, но все еще не потеряла надежды… Остались еще вопросы?

— У меня имеется! Можем ли мы извлечь какой-то вывод из этого интервью?

— Безусловно! Каждый вопрос состоит из двух половинок. Каждый ответ связывает их воедино. Потому что внутри вопроса нечему сталкиваться, нечему противостоять. Все, что в нем есть, это две мои части — правая и левая, если хочешь. Как две руки, две ноги, две ягодицы, в конце концов. И все на своем месте: там, где и положено. Напротив, останься я нечаянно только при одной из таких частей, было бы по меньшей мере неудобно.

— Мне видится некий изъян в твоем рассуждении…

— Да где же? Нет никакого изъяна! Представь мою задницу без одной половинки. Понравилась бы она тебе так же, как нравится сейчас? По лицу вижу, что нет: отними у нее часть, и ты даже жопой ее не назовешь, не говоря уже о более нежных прозвищах…

— Нельзя ли, наконец, каким-то образом перейти от частного к целому?

— Как раз перехожу. Я как таковая, я — целиком, нравлюсь тебе по той же причине. Я складываюсь из разных частей. Или разделяюсь на разные части — тут как посмотреть. Но найди хоть одну, которая не вязалась бы с остальными. Не сможешь, как ни старайся. Если во мне что-то имеется, значит, оно существует со всем прочим в полном согласии…

— Это же относится и к твоим поступкам?

— К ним — раньше всего. Я бы не стала левой рукой совершать то, чего бы, при случае, не совершила правой, пусть, на первый взгляд, я и делаю ими совершенно непохожие вещи. Просто мне так удобнее… Возможно, тут и кроется то, что тебе не понятно, но именно это тебя во мне и привлекает.

— А все хорошее в тебе находится справа или слева?

— Дима, я же только что про это говорила. Еще вкус во рту сохранился… Если плохое и хорошее, по-твоему, противоположны, то мое правое и левое — всего лишь две стороны одного и того же. Если плохое и хорошее нельзя совместить, то с правым и левым все наоборот — без них не сложится ничего, что можно назвать целым… Улавливаешь, о чем я?

— Не сказал бы, что мы мыслим на одной волне…

— Ладно, а так? Целое — круто, не целое — отстой… Просек фишку? …Короче, вот тебе мое последнее слово. Что бы я ни делала, все это хорошо. Так понятно?

— Всегда? Нет, я услышал: ты во всем поступаешь хорошо. Но всегда ли?

— Вот это правильный вопрос, — Вика на мгновение опустила глаза. — Нет, не всегда. Только последние два года…

— Довольно солидный срок, как по мне. Некоторых хватает едва на шесть дней, а шуму потом до конца света не оберешься… И как же ты определяешь, что поступила хорошо, а не как-нибудь иначе?

— Чувствую, конечно.

— Чувствуешь? Однако словами объяснить не в состоянии?

— Хорошее не нуждается в объяснениях. Оно очевидно: как солнце в небе, как вода в роднике, как спелая ягода на ладони… Хорошее узнается во всем, и, даже если, на чей-то взгляд, оно ведет себя странно, — скажем, глушит горькую от зари до зари и мочится в подъезде, — мы все же его чувствуем. Понимаем, что так все и должно происходить, что только так хорошему и положено существовать в эту самую минуту.

— Все, умываю руки! Подобные притчи моему бедному разуму неподвластны… Но это не твоя вина. Похоже, дело все-таки во мне.

— А что не так с твоим разумом?

— Мы слишком разные, родная. Твой собственный путь прям и широк. Каждый шаг уверенно продвигает к цели, словно некий заботливый провожатый ведет тебя за руку. Или же невидимые рельсы направляют всякое твое движение… От последнего сравнения несколько отдает трамваем, но ты же понимаешь, как трудно бывает подобрать удачное сравнение.

— Дима, я бы возразила, но тогда мы снова будем говорить обо мне. Хотя, с другой стороны, я вовсе не уверена, что ты сейчас ко мне обращаешься… Так что, прости, насчет твоего разума?

— В отличие от тебя во мне отсутствует какой бы то ни было стержень, за вычетом того единственного, что одним своим концом поддерживает мою голову, а на другом вполне мог бы продолжаться хвостом, если бы внешние признаки всегда отвечали внутренней сущности. Я не верю в первооснову, не верю в божественную искру: я не вижу их ни в себе, ни в других. Все что я вижу — это множество милых, красивых людей, которые ходят туда-сюда по бульвару, гордо выпрямив спину и грациозно отмахивая руками: так, что в каждом отдельном взмахе, таком естественном и привычном для нашего глаза, проглядывает не изжитая до сей поры четвероногая натура…

— Понятно, мой хороший… Продолжай, я здесь…

— Что тебе может быть понятно, малыш? — опомнившись, я со смущением посмотрел на Вику, которая, подперев ладонями подбородок, приветливо взирала на меня из синих сумерек, декадентски курящихся язычками табачного дыма.

— Пожалуй, только одно и понятно. То, что ты говоришь уже совсем о другом: не о том, с чего мы начали. Но тебе хочется это сказать, вроде того как недавно хотелось пощекотать мои ноги. Говори, не останавливайся. Я могу не понять, но готова послушать…

— А ты вообще врешь когда-нибудь? — внезапно вырвалось у меня.

— Конечно я вру, — удивилась девушка. — Очень часто. Иначе невозможно существовать. Но только не в отношениях. Если врать в отношениях, то становится непонятно, кто в них ты и за кого тебя принимает твой партнер. Чьи тогда эти отношения? Зачем они?

— Того же ты ожидаешь и от близкого тебе человека? Предельной честности в отношениях?

— Разумеется! Иначе выходит то же самое, но с другого конца. Важно понимать, кем взаправду является тот человек, которому случается быть к тебе даже ближе, чем твоя собственная кожа… Я хочу сказать: тот самый человек, с которым ты свободно делишься и своим телом, и своими мыслями.

— Тогда у меня плохие новости, Вика: тебя должны то и дело обманывать… Вспомни: тебе знакомо ощущение, когда кажется, что делишься только ты и только в одну сторону?

— Бывало и такое, конечно… Но в настоящих отношениях не так легко обмануть. Даже у нас с тобой уже завязалась ниточка, которая не позволит нам лукавить друг с другом в том, что мы считаем важным, даром что порой это важное у каждого из нас выглядит по-разному. А если кто-то один попытается соврать, другому это сейчас же станет очевидно.

— Поспорим? Знаешь такую игру: «Две правды и одна ложь»?

— Ну, еще бы! С детства в нее играла — с мальчишками со двора. И чаще всего — на раздевание. Долгое время мне не везло, а потом я догадалась не скрещивать пальцы, когда лгу.

— Шутишь?

— А как ты думаешь? Видишь, к моим шуткам ты понемногу уже привыкаешь, даже когда они несмешные… Хочешь сыграть? Я согласна, но при одном условии…

— Вика, учти, что я тебе не мальчишка со двора!

— Ой, перестань! Речь совсем не об этом. Здесь я уже выиграла, просто следующий ход не за мной… А условие в том, что игра должна быть про нас. Про Диму, что сидит на диване, и про Вику, которую загнали за кресло. Про то, что мы оба думаем и чувствуем. Мы же насчет чего поспорили? Насчет наших отношений, а не по поводу твоего друга Фердыщенко.

— Что ж, договорились, — я помпезно хлопнул в ладоши. — Начинаем… Во-первых, я считаю, Вика, что ты по-настоящему хороший человек, что бы это в действительности ни значило. Во-вторых, я думаю, что причиной тому — твои юные годы, и со временем ты станешь такой же, как все, если только не пойдешь иной дорогой. Ведь, как ни погляди, в тебе есть все задатки сделаться истинным чудовищем. И в-третьих, кажется, мне легче было бы иметь дело с чудовищем, в которое ты можешь превратиться, чем с тобой нынешней.

— Так нечестно! — возмутилась Вика. — Все это правда! И первое, и второе, и третье. Вернее, прав ты или нет, — об этом я рассуждать не собираюсь, но ты действительно так думаешь. Ты просто использовал игру, чтобы высказать свое отношение ко мне.

— Вероятно, я не успел притормозить. Вот так всегда: начнешь говорить правду, зазеваешься, а тут уже и автострада кончилась… Тебя никак не задевает то, что я сказал?

— С чего бы? Думай обо мне, что хочешь: то, что я есть, заложено во мне самой, а не создается чьими-то словами. Иначе воображаю, как бы я тогда выглядела. Меня можно было бы в цирке за деньги показывать.

— Переиграем?

— Ладно, только теперь не проговаривай все сразу, не то опять забудешь соврать. Первое, второе и третье должны идти по отдельности.

— Первое, — вкрадчиво начал я. — Ты мне очень нравишься. Не только как человек. В буквальном смысле, как девушка, телом которой я не перестаю любоваться ни на минуту.

— Правда! — мгновенно выпалила Вика. — Конечно, ты это уже много раз говорил, но ртом и в самом деле впервые…

— Второе… Пожалуй, мысль о том, что мы могли бы быть вместе, заставляет меня возвращаться к себе снова и снова.

— Извини, я должна уточнить… Кто куда возвращается?

— Перефразирую. Признаться, я не без удовольствия задумываюсь о том, что мы с тобой могли бы быть вместе.

— Ага… «Вместе» — это же про секс, верно?

— Верно, дотошная моя. Это про секс! Про то, с какой охотой я оприходовал бы тебя прямо на этом диване.

— Тогда можно было сразу так и сказать. Мало ли что у тебя на уме. Прости, но к свадьбе я не готовилась… Зато это тоже правда. Значит, сейчас будет ложь.

— Третье и последнее. Меня, конечно, занимает, как просто ты смотришь на все эти вещи, но, черт возьми, этого не будет! Ни о какой близости между нами не может идти и речи!

— Ура-ура! Ложь! Дима, я выиграла! — Вика подпрыгнула за креслом, произведя небольшое землетрясение под своей футболкой, если не считать того, что никакой земли там не было в помине.

— Увы, малышка, это не так. Я опять сплутовал. Извини меня, пожалуйста. Все сказанное было правдой, как бы по-разному мы с тобой к этой правде ни относились…

— А вот и нет!

— Уверяю тебя. Игре конец, пора завершать наше соревнование.

— Дима, видишь этот нос? Когда мне врут про отношения, он начинает чесаться. Сейчас он чешется, как ненормальный. Получается, что последние твои слова — чистейшая ложь. Просто врешь ты, по-видимому, не мне, а себе самому.

— Как бы то ни было, мне это представляется правдой. Возможно, некоему странному паразиту, что живет внутри меня, далеко до твоего носа, но именно он, а не твой нос будет решать, как я проведу нынешнюю ночь. Эту дивную ночь под прекрасным звездным небом, созданным нарочно для того, чтобы наполнять мою душу благоговением и не помню чем еще…

В этот самый момент в коридоре грянул неистовый чих, заставивший меня вздрогнуть, вслед за чем в притворенную створку двери деликатно постучали.

— Дима? Вика? — послышался осипший со сна голосок Алены. — Ребята, к вам можно войти? Я курить хочу…

— Разумеется, можно! — отозвался я не без некоторого горделивого ощущения. — Что за вопрос? По будням и праздникам вход свободный!

— Ну, супер… А ничего, что я голая?

— О господи, Алена! — я взглянул на ухмыляющуюся Вику и почувствовал, что краснею. — Тысячу раз обсуждали! Здесь у меня не пляж и не сауна.

— Можно подумать, — сказали из-за двери. — Кстати, тысячи раз я что-то не припомню… А-апчхи! Вот, правда… Ладно, тогда ждите. Сейчас что-нибудь накину…

— Живо ко мне на колени! — приказал я Вике, как только в коридоре затихло босое шлепанье, сопровождавшее путь сестренки в ее спальню.

— Это зачем еще? — насторожилась девушка.

— Шалость, — пояснил я. — Мистификация. Пустяковая сценка. Разыграем нашу Алену… Вроде как у нас тут романтический момент…

— Не получится, — с сожалением заявила Вика. — Кого-кого, а Лёсю декорациями не одурачишь. Какая здесь романтика? Совсем не та атмосфера в воздухе…

— Дружок, ну пожалуйста! Нельзя упускать такой случай. Возможно, ради этого я и встал сегодня с постели… Скорее — у нас всего несколько секунд!

— Что ж, если так припекло… — Вика не стала медлить и, выскользнув из-за кресла, мигом оказалась возле меня. — Ну? Как садиться? Верхом или боком?

— Издеваешься? У нас романтический момент, а не этюд из Камасутры. Располагайся как можно цензурнее и ничего не трогай.

— В общем, я поняла так, что боком. Уже сажусь, лови меня!

Когда легкое тело девушки опустилось на мои колени, я чуть не взвыл от боли.

— Ох! — сказал я, придерживая Вику за талию. — Вот и смерть моя пришла…

— Дима, ты чего? — испугалась Вика. — Я что-то потрогала?

— Ноги, — пояснил я. — Ноги болят после тренировки. Жуткое дело! Не только они, если на то пошло, но ноги больше всего…

— Чего ж ты раньше молчал? Я бы помогла… Квадрицепсы, да? Четырехглавая мышца бедра. В ней четыре головки: прямая, латеральная, медиальная и промежуточная…

— Тс-сс! Тихо ты, зубрилка… — из коридора снова донеслись шлепающие звуки. «Это моя лягушонка в коробчонке едет», — подумалось мне почему-то.

Вика по собственной инициативе обняла меня за шею и пристроила голову на плечо, чем живо напомнила мне Алену, которая с детства поступала так же и не далее как вчера прощалась со мной на этом же диване совершенно в той же манере. Только Вике каким-то образом удалось переместить свой вес на руки, покоившиеся на моих плечах, от чего моим истерзанным ногам стало значительно легче. Боль отпустила, но на ее место пришли иные впечатления. Девушка вела себя тихо, как мышка, лишь в прижатом ко мне боку отчетливо и до странности часто стукало ее сердце. Сильное горячее дыхание овевало мою шею, а темные растрепанные волосы касались щеки и пахли, казалось, двумя шампунями сразу: одним — бескомпромиссно хвойным и другим — неуловимо цветочным, в котором свежая прозрачность ландыша внезапно заволакивалась маслянистым розовым перегаром. Что ж, вполне вероятно, что на двух шампунях Вика останавливаться не стала… Держать худенькую девчонку за талию было неудобно — слишком ненадежно и слишком высоко для моей руки. Опустив ладонь к ее бедру, я неожиданно наткнулся на голое тело, нескромно выступившее из-под футболки и буквально ожегшее мои пальцы. Я дернулся от неловкости, а Вика едва слышно хмыкнула носом и тихонько поскребла меня ноготками по загривку.

Алена появилась в гостиной, будучи с ног до головы завернутой в пурпурного цвета одеяло, которое вдобавок тащилось за ней по полу наподобие королевской мантии, и резко затормозила на пороге, подслеповато прищурившись на нас с Викой заспанными очами. Мой звездный час наступил.

— Сестра! — произнес я в театральном смятении. — Ты только не волнуйся! Я все могу объяснить! Догадываюсь, как это выглядит, однако все совсем не то, чем кажется.

— Угу, — кивнула сестренка. — Несказанно надеюсь на это, Димуль. Ведь кажется, что ты абсолютно безнадежен.

— Как это? — растерялся я, тогда как Вика не удержалась и глумливо фыркнула мне в ключицу.