Помоги проекту - поделись книгой:
И. Н. Гемуев
А. М. Сагалаев
А. И. Соловьев
ЛЕГЕНДЫ И БЫЛИ
ТАЕЖНОГО КРАЯ
Ответственный редактор
доктор исторических наук
Р. С. ВАСИЛЬЕВСКИЙ
Рецензенты
доктор исторических наук
член-корреспондент АН СССР
© И. Н. Гемуев, А. М. Сагалаев, А. И. Соловьев, 1989
Вверх по реке духов
Экспедиционный катер, оставив за кормой около двух с половиной тысяч километров, стал на якорь у села Хошлог на таежной реке Ляпин. Позади остались Обь, запруженная баржами и теплоходами, танкерами. и сухогрузами, вышки и факелы нефтяных и газовых месторождений. Этнографический Приполярный отряд прибыл на место работы, и его участники, почти месяц исполнявшие обязанности мотористов, вахтенных и рулевых, достают из рюкзаков фото- и кинокамеры, блокноты, компасы, рулетки.
Здесь, на Севере, люди отзывчивы и открыты, но они не спешат поделиться с приезжими своими «секретами», тем более что речь идет о такой деликатной стороне культуры, как мифология и традиционное мировоззрение. Горько порой уезжать, зная, что увидел лишь самую малость, лежащую на поверхности. Очень многое зависит от «информаторов»[1], как называют их в своих работах этнографы, а по сути — от единомышленников, понимающих, как важно собрать и зафиксировать данные о традиционной культуре народа, быстро исчезающей и изменяющейся.
В предыдущем полевом сезоне этнографам Приполярного отряда, работавшим среди манси на реке Ляпин, представился счастливый случай. С помощью местных жителей, знатоков и хранителей старины удалось посетить несколько старинных святилищ. Всю зиму в институте шла подготовка к нынешней экспедиции: составлялись планы и карты, делались выписки из старых книг и статей, добывалась кинопленка. Наши надежды оправдались: год спустя на Ляпине этнографов встретили как старых знакомых, а сам катер (с электрическим освещением) как бы придал еще больший вес слову «экспедиция».
— Научники приехали! — приветствовал нас Прокопий Фатеевич Меров, старейший житель
В первый же вечер в каюте состоялся «военный совет». Вспомнили прошлогодние походы по мансийским святилищам. Тогда был получен интереснейший материал по стремительно и безвозвратно исчезающим верованиям народа манси. Осколки некогда стройной картины мироздания да ветшающие остатки таких вот «капищ» еще хранятся в памяти стариков. Сколько же их осталось? Наверное, по пальцам пересчитать можно. А ведь некоторые из них были известнейшими культовыми местами крупных территориальных объединений.
— Есть еще, однако, место, — задумчиво глядя в иллюминатор на темнеющее зеркало реки, сказал Фатеич. — Манси это место
— А что это, Сат Вbклы?
— Такая рассказка есть. По
— Ты сам-то бывал там, Прокопий Фатеич?
— Молодым бывал, охотился там.
— Да разве можно там охотиться? Ты же сам говорил: на святых местах ни охотиться, ни рыбу ловить нельзя было? И ягоду брать.
— Нет, на Сат-Виклы можно. Там не священная земля, не ялпын-ма.
Сам того не ведая, Прокоппй Фатеич нас просто ошарашил. О подобных святилищах с фигурами, вырубленными «на память», нам не доводилось ни слышать от манси, ни читать в литературе.
Пожалуй, на Ляпине трудно найти такого знатока мансийских легенд и преданий, как старик Мерой. Детство и молодые годы его прошли здесь же, в глубине первозданной сибирской тайги, среди болот и глухих урманов. Здесь промышлял он зверя, ставил запоры на рыбу. В 41-м году принял боевое крещение. Домой вернулся из-под Сталинграда с боевыми наградами, но без пальцев ног. Инвалидом Прокопий Фатеич себя не чувствовал: вместе с сельчанами добывал рыбу, бродил с неводом, ставил сети. И конечно, знал каждую речку до истоков, каждую тропу через болота.
— Так, может, съездим на Сат-Виклы, Фатеич?
— Съездить-то можно, да сейчас как пройдем? Вода упала, завалы кругом… Да я, может, и не найду. Давно там был. Да и упало, поди, все, заросло.
— Ну, хоть место бы посмотреть! Вверх но Кемпажу поднимемся на катере до устья Пупы-я, а там на «Прогрессе», зря что-ли его за собой тащим? Поехали, Фатеич! Все равно рыба пока не идет, сетки у тебя пустые.
Фатеич согласился. В путь по реке духов решили отправиться не откладывая, завтра утром.
На другой день катер вошел в устье Кемпажа. Маленький и юркий на Оби, здесь он выглядел солидным судном: ширина реки не превышала 25 метров. Промерили глубину, добавили оборотов, и… Резкий удар по килю оборвал благодушное настроение. Катер швырнуло в одну, потом в другую сторону. Берег стремительно рванулся навстречу. Толчок, скрежет — и ветки прибрежного тальника влетели в рубку. Может быть, духи не хотят пустить нас на Пупы-я? Мы так не думали. Но не решил бы так Прокопий Фатеич. Вскоре все стало ясно: под водой был скрыт громадный топляк, перегородивший шлагбаумом реку. Катер пришлось оставить. Фатеич безропотно пересел в «Прогресс», смирившись с потерей комфорта, но сохранив за собой права лоцмана. Туда же перегрузили спальные мешки, бензин, рюкзаки: кто знает, сколько продлится поездка?
Следов пребывания человека на Кемпаже не было видно. Если накануне по берегам Ляпина еще встречались небольшие поселки (паули), то здесь нет даже отдельных избушек. Зато на берегах можно увидеть медвежьи следы, а из-за поворота, упреждая приближение лодки, взмыл лебедь. Устье реки духов показа-лось в сумерках. Проводник показал направо, где виднелся гигантский завал. В невообразимом сплетении на воде лежали деревья. Сквозь этот завал, словно сделанный былинными вогульскими богатырями, журча пробивались воды реки духов. Самой же реки видно не было. Ее устье на десятки метров было закупорено деревянной пробкой. Это был одни из тех полулегендарных завалов, с которыми так часто сталкивались путешественники, побывавшие в начале века в западно-сибирской тайге. Перетащить лодку с мотором через завал не удалось. Пришлось прорубать проход, где с лодки, а где и выбравшись на осклизлый топляк. Иногда лодку удавалось протолкнуть и поверх полузатонувших бревен. Метр за метром «Прогресс» продвигался вперед, и мы не заметили, как наступила полночь.
Уже глубокой ночью, оставив позади груду покореженного леса и тучи комаров, лодка рванулась по чистой реке. Кто мог догадаться, что впереди на с ждут еще семь завалов? Только утром на высоком яру показалась охотничья избушка, и обрадованный проводник сказал:
— Ну вот, будем чай варить.
После полудня путешествие к заветному мысу продолжилось, и на сей раз без препятствий. Речка, сузившаяся до нескольких метров, петляла вправо и влево. На одном из поворотов Фатеич скомандовал: «Стоп!»
Берега реки духов поросли осокой, тальником, а чуть дальше начиналось болото с крутыми кочками и редкими кривыми деревцами. Прокопий Фатеич вел нас незаметной, одному ему известной тропкой. Вскоре показался высокий обрыв с густым кедровником. На краю лесного острова и находилось святилище, деяние легендарного Хонт-торума. Да, старик не ошибся. Ради этого стоило продираться вверх по реке духов.
Посреди поляны мы увидели полусгнивший сруб. Усталость и волнение заставляют несколько помедлить, по глаза уже метр за метром обшаривают поляну. Сруб зарос мхом, его нижние венцы уже поглотила лесная земля. Сохранилась лишь задняя стейка. Около нее из-под мохового ковра выглядывают лица деревянных идолов. На них яркие пятна лишайников. Под слоем мха угадываются еще две боковых стены. И вот уже стрекочет кинокамера, щелкает фотоаппарат. Перекрытие сруба не сохранилось, и мы решаем зачистить остатки сооружения. Разрезав меховой ковер, убираем его. Постепенно обнажается конструкция, стены которой (80 см высотой) углублены в землю на 20 сантиметров. У северной степы лицами на юг были установлены когда-то девять деревянных изваяний. Теперь черты лица можно различить лишь у четырех. Фигуры сохранились очень плохо — их тулова со временем превратились в древесный тлен.
Это и были ненецкие богатыри, настигнутые здесь, по преданию, Хонт-торумом. У одних фигур лица были удлиненные и узкие, у других — широкие и округлые. Заметив наши недоуменные взгляды, Меров пояснил, что изображены не только богатыри, но и их жены, и указал на одну из круглоголовых фигур. Не исключено, что раньше здесь стояло большее число изваяний. В мансийской традиции персонажи святилищ представлены, как правило, парами и каждый мужской персонаж имеет «жену». Пока мы рассматривали фигуры и живо обменивались впечатлениями, П. Ф. Меров объяснил, что территория вокруг Сат-Виклы не является священной, здесь не устраивались и ритуальные трапезы —
Расчистили внутреннюю площадь сруба и обнаружили слой сгнившей древесины — остатки рухнувшей кровли. Ниже, в желтой супеси с вкраплениями угля стали попадаться первые находки. Сначала нож упирается в какой-то небольшой металлический предмет. Да, несомненно, это изображение человекообразного существа. Под слоем ржавчины удается разглядеть щеки, глаза и рот фигурки с заостренной шлемообразпой головой. Она напоминает изображения мифических лесных великанов-менквов[5]. Еще два железных изображения, уже с трудом поддающиеся определению, по относящиеся к тому же времени, что и менкв.
А вот следующая находка, более древняя. Из слоя супеси показалась зеленоватая голова бобра, отлитого из бронзы. Сразу бросается в глаза его сходство с литьем знаменитой усть-полуйской археологической культуры, существовавшей в Нижнем Приобье на рубеже нашей эры. Фигурка сильно патинирована. Съемная голова с полуоткрытым ртом переходит в слегка выпуклое тело. Широкий хвост покрыт косой сеткой, передающей его кожистое покрытие, столь характерное для зверька. Древний мастер отливал эту фигурку в глиняной форме. Вскоре из земли извлекается литая серебряная серьга со стилизованным изображением головы животного. Она явно не местного происхождения. Такие украшения изготавливались в скифской среде, в тысячах километров к югу. Недоумение усилилось, когда в том же слое обнаружили железный вильчатый наконечник стрелы и ружейный кремень. Слишком уж разнородные и разновременные вещи лежали в одном слое. Что объединило их здесь?
А вот и следы жертвенной трапезы — кости и челюсть медведя вперемешку с останками травоядного, скорее всего лося. Но вот под щеткой из земли появляется длинная желтоватая кость. Неужели человеческая? В лаборатории палеоэкологии ИИФиФ было установлено, что среди останков лося и медведя в святилище Сат-Виклы обнаружена плечевая кость взрослого человека.
Легенда о битве ненецких и мансийских богатырей на берегу реки духов начала обретать черты реального события. По-видимому, в срубе действительно был захоронен человек, а обстоятельства его смерти были таковы, что потребовали создания сруба и деревянных фигур. Что же произошло в этом медвежьем углу, в двухстах километрах от ближайших селений? Судя по находке ружейного кремня, военное столкновение на Пупы-я случилось не ранее XVIII века. Именно в это время у местных жителей появляются первые кремневые ружья. Кем был погребенный — мансийским или ненецким воином — мы никогда не узнаем, но военные столкновения из-за оленьих пастбищ между ненцами и манси в XVII–XVIII веках действительно имели место. Более того, человек мог быть принесен в жертву. Так или иначе события, ставшие причиной создания святилища, впоследствии были переосмыслены, мифологизированы. Быль переплелась с легендой.
После путешествия по реке духов мы стали внимательнее присматриваться к берегам и мысам таежных рек. То тут, то там речные воды подмывали высокие берега, и в обнажениях легко угадывались прослойки золы и угля — следы древнцх кострищ. Из обрывов без труда извлекались черепки глиняной посуды, наконечники стрел. На высоком холме у села
Смотришь на бескрайние болота, узкие петляющие речки и редкие селения и с трудом представляешь, что здесь когда-то были городки, укрепленные от вражеских набегов, что местные мастера владели искусством бронзового литья, а торговые пути уходили далеко на юг. По именно об этом говорят былины хантов и манси, фольклор селькупов, материалы археологических раскопок и религиозные верования местного населения. Все они намечают контуры неясного пока времени таежного средневековья. Как жили тогда здесь люди, оставившие своим потомкам и нам удивительные легенды о богатырях и охотниках? Какой она была, цивилизация на болотах?
Таежный мир
Давно замечено, что взаимоотношения общества и природы глубоко диалектичны. Мягкий климат и природное изобилие не требуют от человека значительных усилий для поддержания жизни, он берет то, что предлагает ему природа. В полярных областях природа, напротив, ставит людей в такие условия, когда максимум усилий направляется на выживание. И — как следствие — культура жестко детерминирована экологией, а любое нарушение баланса чревато голодом, эпидемиями. Поэтому, говоря о средневековых культурах Западной Сибири, очень важно обрисовать тот природный фон, который во многом обусловил специфические культурные традиции аборигенов края.
О Западной Сибири пишут много, сибирские сюжеты постоянно мелькают в телепрограммах. Дежурными стали эпитеты «суровая», «таежная», «неприступная». Стало расхожим представление, что в тайге и на болотах можно работать только вахтовым методом. Но мы забываем, что когда-то здесь тысячелетиями жили люди, что кажущиеся неосвоенными ныне районы на самом деле давным-давно освоены, испещрены охотничьими и оленьими тропами, а тайга поделена на угодья.
Написать портрет таежного мира Западной Сибири непросто. Дело не в том, что не хватает фактов, цифр и иллюстраций. Нужна не мертвая картина. Природа никогда не была декорацией в исторической драме, Она была одним из главных действующих лиц.
Одно из самых сильных впечатлений, которое выносишь из странствий по болотам и лесам, — это тишина, плотная, почти осязаемая, воспринимаемая как качество пространства. Иногда кажется, что в безветренный день звучат только облака гнуса, неумолчно сопровождающие здесь все живое.
Июльским вечером вместе с проводником мы блуждали по краю нескончаемого болота. Тропа шла невысокой гривой, поросшей густым подлеском. Проводник влез на большую сосну, поискал взглядом высокий кедр, от которого тропа вела к нужному нам лесному острову. Не видно звезд, и местность кажется безликой в рассеянных серо-розовых сумерках. Сделали еще один круг и вернулись к просеке — единственно надежному ориентиру. В конце концов нужная тропинка была найдена, и мы цепочкой пошли по болоту. Позже определили по карте: промахнувшись, мы, теоретически, могли бы идти до ближайшего населенного пункта как минимум педелю, все время видя перед собой одну и ту же картину — чахлые березки и болотные кочки.
Болота играют очень важную роль в поддержании температурного режима Западной Сибири, прогреваясь за лето и медленно отдавая тепло в холодное время года. В болотах берут начало многие сотни рек Западной Сибири, отсюда они несут воды, обогащенные железом. Летом большая часть заболоченных мест непроходима для человека. Зато зимой в пятпде-сятиградуспый мороз по ним прокладывают зимники, намного сокращающие расстояния. Сказать, что болота только мешают людям, — значит неправомерно упростить картину. Торфяные болота кормят птиц и зверей, а сами люди издавна оцепили вкус и пользу клюквы, морошки, голубики.
Болота — это ведь еще и кладовые естественного сырья. В толщах их отложений скапливается большое количество «болотных руд», весьма богатых железом. Порой их бывает так много, что они придают воде буроватый оттопок. И хотя биологические ресурсы таких мест сравнительно невелики, люди издревле стремились к ним, пытались как-то использовать в хозяйстве. С тех пор как было открыто железо и освоено его практическое получение, болотные руды стали для таежного населения важнейшим источником сырья и основой металлургического производства. Качество «болотного» железа было достаточно высоким, даже в Древטей Руси с се развитым железодобывающим и обрабатывающим ремеслом из него ковали высокоценные клинки мечей и другое оружие.
Для таежных жителей Западной Сибири вплоть до XVIII века это сырье имело промышленное значение. Такие места обладали особой притягательной силой. Например, берега Ороטтурского озера были густо заселены уже в I тысячелетии нашей эры, а крупный советский археолог и этнограф В. Н. Чернецов выделил особый, оронтурский этап в истории средневекового населения Нижнего Приобья благодаря ярким, выразительным материалам его древних памятников.
Другой непременный элемент ландшафта Западной Сибири — озера. В тайге и лесотундре их насчитывается более полумиллиона. Они тянутся длинными цепочками в междуречьях и во время разливов рек затапливаются талой водой. Ко многим озерам летом трудно подойти: у них топкие берега, густо поросшие осокой. В таких укромных, неглубоких местах водоплавающие птицы выводят птенцов, а длинные таежные озера, питающиеся подземными ключами, часто служат своеобразными «аквариумами», в которых растет, набирает вес рыбья молодь. Зимой в озере, не имеющем источника, из-за недостатка кислорода может погибнуть вся рыба. А если и весной не будет большой воды, такой водоем останется безжизненным до следующего разлива.
На водоразделах и речных террасах нередко можно встретить озера и в разрушающихся торфяниках. Иногда они преобладают в ландшафте. Глубина их котловины не превышает 1,5–2 метров, размеры же достигают от нескольких квадратных метров до десятков квадратных километров. Вода в них густо коричневого цвета с резким болотным привкусом. Дно лагун устлано гниющими растениями. Напрасен здесь труд рыболова-рыбы нет. Птицы на таких озерах но селятся и даже временно их не посещают. Это гиблые места, никакого хозяйственного значения они не имеют.
Взглянув на карту Западной Сибири, нельзя не отметить большое количество рек. Как кровеносные сосуды, они пронизывают равнину во всех направлениях. Среди рек выделяются два великана — Обь и Иртыш. Истинные размеры Оби мы смогли оцепить во время перехода на катере из Новосибирска до Березова и Саранпауля. В июне, во время разлива, на реке можно ориентироваться только по бакенам (в некоторых местах она разливается так широко, что берегов не видно).
Во время весеннего половодья поймы не только Оби, по и других ее притоков почти полностью покрываются водой, над которой возвышаются лишь отдельные полузатопленные острова. В обычное же время реки больше отлагают наносы, чем размывают берега. Воды вяло текут в широких, на десятки километров, долинах. У подпираемых стрежневыми водами притоков, порой, трудно определить направление течения, настолько застойны их воды. Паводки даже создают здесь встречное течение, и вода, текущая вспять, переливается через водоразделы. Подобные явления (бурификация) обычны для Западной Сибири. Во время подъема воды и в дождливое время спокойное течение рек становится быстрым и бурным. Они проделывают титаническую работу, вырабатывая и меняя русла, образуют новые протоки, спрямляют течение, подмывают и рушат высокие яры, отлагают сильные наносы ила и песка, корчуют и уносят прибрежный лес, забивая русла заломами.
Реки часто делятся на протоки и рукава, которые расходятся на десятки километров, переплетаются и иногда заканчиваются тупиком. Маленькие таежные речки летом хорошо прогреваются, по аборигены Западной Сибири никогда не были хорошими пловцами и не отваживались пересекать реки вплавь. Но в легких долбленых лодках они освоили все мало-мальски рыбные речки. Путешествия по рекам были сопряжены в прошлом с преодолением многочисленных завалов, превосходивших те, с которыми довелось иметь дело нам. По рассказам путешественников, многие таежные реки так забивались упавшими стволами деревьев, что поверх завалов успевала вырасти молодая поросль, и реки десятки километров струились, не выходя на поверхность.
Реки Западной Сибири кормили людей с глубокой древности. Каменные и керамические грузила для рыболовных снастей археологи обнаруживают в памятниках эпохи бронзы. Уже тогда люди, заселившие речные долины, хорошо знали приемы добычи рыбы и места ее обитания. Рыбу ловили сетями, били острогой, перегораживая запорами ручьи и неширокие протоки. Добывали окуня, язя, щуку, плотву, налима, карася и даже осетра, стерлядь, нельму. И сейчас рыбные богатства сибирских рек позволяют ловить муксуна, щокура, пыжьяна, сырка, а в Северной Сосьве — пресноводную сельдь, считавшуюся изысканнейшим деликатесом и в давние времена.
Зимой в Оби и ее притоках и сейчас выпадает бурый осадок — ржавец. В воде падает содержание кислорода, что вызывает «замор» рыбы. «Замор» на Оби начинается от устья Кети, усиливаясь к реке Парабель и устью Васюгана. Распространяясь вниз со скоростью до 40 километров в сутки, он охватывал все нижнее течение Оби вплоть до Обской губы на протяжении более 1800 километров. Рыба становилась на зимовку в глубокие ямы, где били ключи со свежей водой. В некоторых местах, по рассказам рыбаков, глубина пластов из стерляди и осетра доходила до 3–3,5 метра.
Реки прежде всего были главными транспортными артериями Сибири. Передвигаясь по ним, древний человек осваивал Западно-Сибирскую равнину. Одновременно Обь и Иртыш были главными путями, связывавшими тайгу с районами Южной Сибири, с иным культурным миром. По речным долинам далеко на север проникали волны миграций с юга. По рекам шли на юг меха, на север серебро, оружие. Благодаря этим «голубым проспектам» Западная Сибирь оказалась проницаемой для культурных влияний, исходивших из Прана, Византии, а может быть, и Индии.
Жизнь человека проходила на берегу реки. Велика была роль леса, тянувшегося вдоль берега. В условиях широких разливов рек и обширной заболоченности леса растут «островами» на возвышенных сухих местах, гривах, водоразделах. Каждый лесной остров — ото сибирская тайга в миниатюре. Один из его берегов, более высокий, часто спускается к озеру с истоком, богатому рыбой. Такие озера протоками соединялись с рекой, и на остров можно было попасть по воде прямо от селения. Другой берег, пологий, незаметно переходит в заливной луг или болото. С этой стороны остров окаймлен густым кустарником, зарослями осоки, болотными кочками. Вдоль острова, по возвышенной его части, растут сосны и кедры, пихты и березы. Здесь же, в подлеске, можно найти малину и черемуху, а иногда в густом малиннике случается увидеть следы медвежьего пиршества: сломанные ветки, помятые, раздавленные кусты. Здесь же под ногами — россыпи черники, брусничные поляны, а в светлых осинниках — грибы. Впрочем, коренные жители никогда не считали грибы пищей, достойной людей. Ими лакомились белки и олени.
У каждого острова свой неповторимый облик. Одни — темный, с завалами из упавших деревьев, другой — светлый, поросший частым березняком после пожара, с неожиданным болотцем внутри, третий — кедровник, насквозь просвечиваемый солнцем, с пружинящей под ногами хвоей. Не случайно все острова, на десятки километров в округе каждого селения, имели свои названия. Люди прекрасно знали, где и когда тайга одарит ягодой, где лучше плодоносит кедр, а где меткой стрелой можно добыть глухаря.
Бережное отношение к лесу — в крови у народов Западной Сибири. Вырубить или уничтожить огнем лес на ближайшем острове — значит на десятилетия лишиться зверя и птицы, кедровых орехов и ягоды. Таежный мир, такой огромный на карте, в реальной жизни сосредоточился на небольшой, вполне обозримой территории в несколько сот квадратных километров. Дальше — чужая земля, чужие угодья.
Закономерность подобного отношения к своей земле осознаешь, когда после утомительного пути по болотам и топям выходишь на крутой берег кедрового острова, обретая под ногами надежную твердь. Земля здесь устлана плотной подстилкой из прошлогодней хвои или белым мхом-ягелем. Даже в жару здесь прохладно и заметно меньше гнуса. От него страдают в тайге не только люди: в 1972 году в Среднем Приобье гнус стал причиной гибели около 500 лосей. Специальным учетом установлено, что в местах, изобилующих гнусом, на человека в течение трех минут нападает свыше тысячи комаров, более 2000 мошек, 2000–3000 мокрецов. Количество слепней, садящихся на человека за 20 минут, доходило до 1000. Пе случайно все живое ищет прибежища в тех местах, где можно хотя бы недолго отдохнуть от мошки и комара. Кедровники закономерно становятся оазисами жизни.
Главное богатство — кедровый орех, урожай которого достигает полутора миллионов тонн. Аборигены Сибири широко использовали в быту и хозяйстве древесину, а из корневища кедров выделывали веревки. Ресурсы таежного леса использовались людьми максимально полно. В дело шли конопля и крапива (из них делали и домотканое полотно, и тетивы луков, и плели сети), из стволов осип выдалбливали лодки, береста шла на изготовление покрышки чумов, туесов и лукошек. И наконец, тайга кормила человека. Помимо пушного зверя (не случайно на первых сибирских монетах мы видим изображения соболей) в лесу добывали оленя и лося, медведя и боровую дичь.
Жизнь человека в таежном мире осложнялась периодическими изменениями климата. 1850-летние климатические циклы, сопрягаясь с более длительными и короткими, приводили к увлажнению и к усыханию Западно-Сибирской равнины. Когда уровень воды в реках и озерах поднимался, люди вынуждены были селиться на высоких речных мысах и островах, которые не затапливались во время разливов. Таким образом, число мест, пригодных для жилья, сокращалось. Когда две с половиной тысячи лет тому назад сухой и теплый период сменился холодным и влажным, в жизни аборигенов тайги произошли существенные изменения. Огромные массивы, обжитые ими прежде, оказались заболоченными, и люди стали перебираться на недоступные воде места. Начались миграции из заболачиваемых районов.
Процесс заболачивания повлиял и на водный режим в целом. Чем большее число речек питалось болотными, слабо насыщенными кислородом водами, тем труднее становилось добывать необходимое количество рыбы. Образование новых болот привело к падению плодородия лесных почв и к появлению нового растительного покрова. Испытывая недостаток привычного корма, первыми из обжитых мест уходили животные. За ними двигались люди.
Именно так происходило передвижение на юг населения Среднего Приобья, носителей так называемой кулайской археологической культуры. Интересующая нас эпоха таежного средневековья дает картину климата, близкую к современной, поэтому мы считаем правомерным использование современных данных для реконструкции природной ситуации тысячелетней давности.
Нельзя не упомянуть еще об одной особенности таежного мира — почти полном отсутствии здесь камня, пригодного для изготовления орудий труда. Скальные породы в Западной Сибири залегают на глубине нескольких тысяч метров, поэтому древнейшая история региона до сих пор остается загадкой для археологов. Если в других районах Сибири каменный инвентарь позволяет проследить историю на десятки тысячелетий вглубь, то история западно сибирской тайги до сих пор «куцая». В небольших количествах каменные орудия обнаружены в памятниках эпохи бронзы. Как правило, они изготавливались из галечника, который является обломочным материалом древних ледниковых морен, обкатанным в речных водах. Дефицит каменного сырья сказался на темпах освоения Сибири древним человеком.
Самая северная стоянка человека каменного века в таежной зоне Западной Сибири находится у села Могочин на Оби. Как осваивались более северные районы, нам пока не известно. Известно другое: даже тысячелетия спустя народы Западной Сибири испытывали острый недостаток в камне. У селькупов, например, существовал даже особый вид промысла — люди искали каменные валуны, по каким-то одним им известным приметам определяя, где надо копать землю. Зато в другом сырье — глине — недостатка не было. Свидетельство тому многочисленные поселения и городища, культурный слой которых буквально нашпигован обломками керамических сосудов. Их так много, а рисунки (орнамент) на сосудах столь разнообразны, что археологи используют древнюю керамику как основу для различения (или сближения) археологических культур бронзового и железного веков.
А вот еще одна загадка истории Западной Сибири: народы таежного края, прямые наследники древних культур, ко времени прихода в Сибирь русских уже не пользовались гончарным промыслом. Они обращались только с деревянной и берестяной посудой. Почему исчезли навыки изготовления посуды из глины, культивировавшиеся веками? Куда ушло искусство бронзолитейного дела? Ведь древнее население умело выплавлять прекрасные топоры-кельты, кинжалы, наконечники стрел, ажурные фигуры животных, личины.
Сложные процессы развития общества, помноженные на коэффициент природного воздействия, сегодня с трудом поддаются расшифровке. Ясно одно: переломные состояния общества находятся в тесной взаимосвязи с экологическими кризисами. Впрочем, изменения климата и ландшафта в Западной Сибири не носили характера экологической катастрофы, были постепенными, растянутыми во врем сип настолько, что человек успевал приспособиться к новым условиям. Это были вариации на одну и ту же заданную тему: болота, реки и тайга. Менялось их соотношение, но неизменными оставались хозяйственные занятия и образ жизни человека. Поэтому таежный мир Западной Сибири, применительно к эпохе средневековья, можно рассматривать как мир стабильный и достаточно однородный во всей своей протяженности.
Биологические ресурсы западно-сибирской тайги невелики, а это немаловажный фактор, от которого зависела численность коренного населения. В XVII веке плотность населения составляла один человек на 30–40 квадратных километров. Специфика природных условий способствовала стабильности и консервативности общества. Действительно, еще в эпоху бронзы аборигены Западной Сибири создали весьма совершенный охотничий инвентарь, мало изменявшийся вплоть до недавнего прошлого. В дальнейшем уже не было возможностей для серьезных усовершенствований.
Культурная модель аборигенов тайги сложилась еще в эпоху бронзы и развивалась лишь в частностях. Дело вовсе не в отсутствии творческого потенциала. Слишком велик был риск попытки внести в хозяйство что-то новое, отказавшись от опыта предков. Поэтому ведущей, определяющей чертой древних культур можно считать их традиционность, консервативность. Консервативны те сферы культуры, которые непосредственно «замыкаются» на природу. Природа сама поставила предел развитию материальной культуры.
Еще одна особенность таежных культур — это явное преобладание присваивающего типа хозяйства (охота, рыболовство, собирательство). Природные ресурсы ограничивали даже возможность появления производящих видов хозяйства — земледелия и скотоводства. Природные условия определяли не только численность населения тайги, по и формы расселения людей. Жизнь в тайге — это жизнь в небольших поселках, в маленьких коллективах. Разобщенность людей, их разбросанность по таежным селениям — нелегкое испытание для культуры, которая создается усилиями общества, а не единиц. Как вообще могло возникнуть чувство этнического самосознания у людей, распыленных по таежным поселкам, отстоящим одни от другого на десятки километров?
Чтобы ответить на этот и другие вопросы, нам придется перенестись в таежный поселок, стоящий на мысу небольшой реки.
День за днем
Крутой, обрывистый берег таежного Ляпина. Холодная вода размывает песчаный берег. За рекой в заливной пойме свежей зеленью раскинулся луг. На кромке обрыва чернеет исхлестанный дождями и ветром, покосившийся крест. Чуть дальше журчит протока. Глубоко раскромсав податливую землю, опа впадает в Ляпин. Ее русло, извиваясь, постепенно теряется у густого останца, который бугрится среди обширного таежного болота. Ближе к концу лета оно усыпало ягодами. У начала протоки расположилось селение
В наше время Хурум-пауль представляет собой крупный поселок — в нем три десятка домов. Жители Хурум-пауля, как и их давние предки, занимаются в основном рыбной ловлей и охотой (теперь в их распоряжении моторные лодки, капроновые сети, современное охотничье оружие).
Что же представляло собой таежное селение раньше, тысячу и более лет назад? В мансийских и хантыйских былинах и сказках[6] устойчиво фигурирует несколько странное на первый взгляд выражение — «деревня из одного дома». Случайно ли это?
Известный этнограф З. П. Соколова, исследуя древнее устройство общества хантов и манси, собрала обширный архивный материал. Из него, в частности, следует, что даже сравнительно подавно, в XVIII–XIX веках, многие селения включали в себя всего два — четыре хозяйства, а в ряде случаев опять-таки деревня состояла из одного дома. Аналогично обстояло дело и у соседей хантов — селькупов. Причина столь малых размеров таежных поселков кроется в природных условиях Западной Сибири. Б. О. Долгих, всю жизнь посвятивший исследованию коренного населения Сибири, писал, что здесь группы «в 50, 100, 200 и более мужчин рабочего возраста… не могли быть производственной единицей». Большие общности и большие селения не могли существовать: слишком далеко в этом случае приходилось бы людям уходить в тайгу на охоту, а окрестных водоемов не хватало бы для обеспечения всех самым необходимым продуктом питания — рыбой. Рациональнее всего было рассеянное, редкое, дисперсное расселение, поэтому древние люди и стремились селиться так, чтобы не мешать друг другу. На каждой крупной реке, скажем Кети или Ляпине, можно было встретить много селений, но они были небольшими.
Населяла такой поселок группа родственников, составлявшая общину. У селькупов эта община представляла собой так называемую братскую семью, которая еще каких-нибудь 200 лет назад бытовала как реальная форма семейной организации (особенно у северной группы этого народа, жившей в бассейнах рек Таза и Турухана). В конце XVIII — начале XIX века наблюдается распад, разрушение братской семьи, однако несколькими столетиями раньше она была если и не единственной, то преобладающей, основной формой семейной организации. Что же это такое — братская семья и чем опа отличается от семьи вашего времени?
Во главе братской семьи (братско-семейной общины)' стояла группа мужчин, каждый из них являлся по отношению к другому братом, родным или коллатеральным (т. е. двоюродным, троюродным и иных степеней родства по мужской линии). Степень родства братьев, столь существенная для людей сегодня, тогда значения не имела. Да и само понятие двоюродности возникло позже, с появлением семьи другого типа, близкой к той, которая повсеместно распространена и сегодня. А в то время для мужчины главным было, во-первых, осознание своей кровной связи с коллективом (семейной общиной) и, во-вторых, осознание принадлежности к определенной возрастной группе внутри общины — к числу равных между собой в правах и обязанностях мужчин одного поколения — братьев. Точно так же братьями были (или считали себя таковыми) их отцы и деды.
Старшее поколение трудоспособных мужчин (каждый из которых, как правило, имел жену и детей) возглавляло семейную общину. Именно они являлись костяком семейно-трудового коллектива, на их плечах лежало выполнение основных и наиболее трудных работ. Среди этой группы братьев-хозяев выделялся лидер, не всегда старший по возрасту, но обязательно самый способный, сметливый, опытный. Однако, занимая лидерствующее (по не господствующее) положение, он был лишь «первым среди равных». Все важные вопросы жизни общины, особенно связанные с семейной собственностью, обменом (меновой торговлей), обороной, женитьбой сыновей и замужеством дочерей, братья-хозяева решали совместно. Коллективные труд, собственность, потребление, защита от нападений составляли основу жизни братской семьи.
Существенную роль в жизни общины играли женщины — жены «братьев-хозяев», жены их сыновей, подрастающие дочери. Они готовили пищу, шили и чинили одежду, сушили и вялили на зиму рыбу, обрабатывали шкуры, собирали ягоды. Комплексное хозяйство, которое вела такая семья, обеспечивало ее всем необходимым. Именно в этом кроется разгадка «деревни из одного дома», именно поэтому в архивных документах даже XVIII — начала XIX века нередко фигурируют селькупские, хантыйские, мансийские селения, состоящие из одной семьи, именно в этой связи выдающийся исследователь Сибири XVIII века И. Г. Георги писал, что семьи обских остяков (селькупов) живут «розно».
Хотя братская семья была экономически самостоятельна, это не означало ее изоляции от других таких же общин. Уже то обстоятельство, что необходимо было, например, женить сыновей и выдавать замуж дочерей, не позволяло семье жить замкнуто. Более того, у хантов, как и у манси, все общество издавна делилось на две половины (или, как говорят этнографы, фратрии) — Пор и Мось. Мифическим предком фратрии Пор являлась медведица, а члены другой фратрип — Мось — происходили, согласно фольклору, от женщины-зайчихи. Каждая семья входила в одну из фратрий, все члены фратрии считались родственниками. Поэтому выбирать партнеров для женитьбы и замужества можно было только из другой фратрии[7].
Не менее сложной была социальная структура селькупов. Как выяснила Г. И. Пелих, для них было характерно трехчленное деление общества. Принадлежащие к какой-либо из групп (назовем ее условно группой А) мужчины брали женщин из группы Б и отдавали замуж своих дочерей и сестер в группу В. Такое общественное устройство отразилось и в фольклоре селькупов. Такова, например, легенда о трех богатырях, которые превращаются в Орла, Глухаря и Кедровку и тем спасаются от неминуемой гибели (Орел, Глухарь и Кедровка — мифические предки селькупов). Пе случайно и финский ученый М. А. Кастрен, посвятивший много лет изучению народов Сибири и их языков, обнаружил у северных селькупов именно три термина, обозначавшие их прежнюю принадлежность к определенной группе: лимбы-гуп — «орлиный человек», казель-гуп — «кедровый человек» (М. А. Кастрен перевел его как «окуневый человек») и «тетеревиные люди»[8]. Наряду с этим селькупам было известно и родовое деление — каждая группа (пли фратрия) состояла из нескольких родов. Роды, как и фратрии, объединяли людей сознанием общности происхождения, наличием общеродовых святилищ. Существовали и представления об общеродовых территориях, состоявших из угодий, освоенных входившими в род братско-семейными общинами. Было бы неверно утверждать, что все члены братско-семейной общины являлись членами одного и того же рода. Ведь мужчины могли жениться только на женщинах другого рода, фратрии, группы. Поэтому при вирилокальном поселении в браке (иногда женщины, выйдя замуж, переселялись к мужьям) жены по отношению к роду своих мужей оказывались чужими. Они входили в состав братской семьи (братско-семейной общины), которая являлась вариантом так называемой родовой общины, по не в состав этого рода. А вот их мужья и дети (кровные родственники между собой) были и членами данного рода, и членами своей братско-семейной общины.
Братско-семейная община, обеспечивая себя всем необходимым для жизни, существовала экономически самостоятельно, независимо от других таких же коллективов. Но все было хорошо до тех пор, пока численность общины более или менее соответствовала освоенным ею угодьям, т. е. пока на всех хватало добытой рыбы, дичи, зверя. Время шло, рождались и вырастали дети, женились сыновья, и оказывалось, что ресурсов территорий, освоенных общиной, уже недостаточно для того, чтобы прокормить и одеть всех общин-пиков. Расширять промысловую зону можно было только до известных пределов — чрезмерная удаленность и разбросанность угодий создавала почти непреодолимые трудности. Единственным и естественным выходом оказывалось деление общины на более мелкие группы — отселение и освоение новых территории. Как происходил такой раздел?
Мы располагаем данными об этом для XVIII–XIX веков, когда братская семья являлась уже исчезающей формой семейной общины. Эти материалы можно извлечь из «Исповедных росписей» православных церквей, находившихся в волостях, где основное население состояло из коренных жителей Сибири. «Исповедные росписи», в которых фиксировалось все наличное православное население волостей и делались отметки о выполнении каждым жителем церковных обрядов, являлись своеобразными посемейными списками. Поскольку большая часть аборигенов Сибири формально считалась «обращенной в веру Христову», то и о них вдет речь в этих документах.
Для определения принципа деления братской семьи любопытно выяснить, что происходит с ней через 20–25 лет, т. е. провести через поколенное сравнение. Возьмем для примера семью селькупов Агачевых:
1800 год.
Петр Иванов Агачев — 55 лет, братья его: Ефим — 51 год, Михайло — 48 лет, Макарий — 46 лет, Петрова жена, Гликерия Иванова — 56 лет, дети их: Григорий — 32 года, Ипат — 28 лет. Трофим — 26 лет, Мария — 24 года, Ирина — 10 лет; Ефимова жена, Матрена Тимофеева — 53 года, дети их: Николай 27 лет, Александр — 23 года, Ирина — 16 лет; Михайлова жена, Федосья Григорьева — 43 года, дети их: Данило — 20 лет, Семей — 18 лет, Макарова жена, Евдокия Алексеева — 25 лет.
Поделиться книгой: