Неждана

— И это только на энтой седмице все стряслось, — пальцев никаких не хватает все беды пересчитать!

Надея тем временем наполнила свои ведра, подняла на плечи коромысло да пошла. Обернулась все-таки, чтобы спросить:

— А не с того ли зло в избе завелось, что ты к Щекочихе бегала Власа привораживать? Поперек его воли живете, детей народили?

— Ах ты ж! — Сорока чуть не задохнулась от такого.

О делах колдовских не принято было меж чужих людей толковать.

С тех пор Сорока с Надейкой знаться перестала. Как завидит ту на улице, так нос воротит.

Глава 2. Сорока прилетела, или Как Власа приворожили

Когда шла Сорока замуж за вдовца Власа с такой оравой детей, все она понимала, на что себя обрекает. Но Влас и в тридцать восемь годов был жених завидный — дом крепкий старого Василя ему достался, три коровы да две лошади в хозяйстве всегда были, еще с дюжину поросят, а уток, курей да гусей никто не считал.

Борода тогда у Власа была густая темная, глаз вороний ярко блестел, шея крепкая — что у быка. А коли бочонок пива мужик на праздник с друзьями выпьет, так не упадет, разум не потеряет. Сам до крыльца резного дойдет, в канаву придорожную не скатится.

Бабу свою прежнюю Влас тоже не обижал. Не баловал, конечно, Дарену шелками да смарагдами, но и вожжам по деревне во хмелю не гонял, как прочие.

Так что, на вдового Власа даже девки молодые в Поспелке заглядывались.

Сорока первой не растерялась, к Щекочихе раньше других побежала, приворот любовный на свадьбу упросила сделать. Щедро она тогда бабке серебряным рублем заплатила, да еще лисью шкуру и монисто звенящие поверх условленной цены добавила. Не бралась сначала старая черную нить меж пальцами заплетать, мед с кровью мешать, заговоры над травами скороговоркой нашептывать.

Говорила, что обождать с приворотом надо, пока Влас по Дарене хотя бы семь седмиц не отгорюет. Только тогда можно новые две свечи в одну туго скручивать да палить ими бересту, где имя процарапано.

Но Сорока тоже не вчера родилась, она уже двадцать шесть весен одна прокуковала. Знала, что, коли промедлит, да обычаи печальные соблюдать Власу дозволит, другая, более хваткая баба, а то и девка, мужика в раз захомутает. Чай, Щекочиха не одна в Поспелке, кому привороты на вдовцов заказывают.

Взять вон еще хоть Кокошку хромую или Липоньку пучеглазую — каждый про них знает. Но Липоньку и Кокошку Сорока боялась. Кокошка платка не носит, патлы у нее седые, реденькие — лысиной в потолок светит. Ногу короткую рывками подволакивает, да так качается, что того гляди — на бок завалится или на тебя прям упадет. Родинки у нее на лице, как мухи жирные, по лбу, по щекам расселись, а самая поганая муха— та под носом.

Липонька, тоже нехороша — завывает страшно и глаза свои круглые таращит, зоб у нее еще большой. Липка до крови жадная — много для колдовства своего просит кровушки нацедить, цельную чашку. А чтобы кровь быстрее текла, раны режет глубокие. Одной девке, говорят, ножом своим грязным чуть мизинец не оттяпала. Рука потом почернела и распухла, мать невесты долго тот порез травами лечила, гною с него полведра выкачали, но руку девке все ж таки сберегли. Правда жених, на которого глупая ворожила, сбежал, — забоялся чего-то.

Жили бабки-колдовки далеко: Липонька — на болотах, а Кокошка — в дальнем лесу — даже идти туда Сороке было боязно. А гнус? А трясины? А медведи да кабаны? Вдобавок черти с кикиморами, мавки, ауки…

Щекочиха, пусть и старая, неопрятная, дымом горьким прокуренная, жуть, как до денег охоча, да чулки вязаные полосками наизнанку носит, все равно уж с ней проще сладить, только рубликом позвени. Ну, и бежать до Щекочихи — всего-то четыре двора, да через мосток и под горку. А на опушке леса у дома бабки из страшного — только красные мухоморы да яма помойная вонючая. Ну, и еще череп коровий с рогами на столбе приколочен, как полагается, паутина седая меж кустами с волчьей ягодой развешана. Так то — просто, чтобы мальчишек глупых пугать. Ибо, не фиг — как говорится…

Сотворила Щекочиха обряд свой колдовской. Бересту с именем Власа спалила, пепел меж пальцами растерла, на полу земляном затоптала. Плюнула сверху, отвара ведьмачьего плеснула, три капли крови Сорокиной с ножа уронила в лужицу да снова все затоптала.

— Свари кашу крутую с изюмом сладким да иди в избу к Власу, как отец его к старшей дочери за реку уедет, — наставляет Щекочиха девку — перестарку.

Сорока головой кивнула, запомнила.

— А вдруг не уедет? — икнула она.

— Уедет, то моя забота, — отмахнулась Щекочиха. — Не перебивай.

Сорока послушно кивнула.

— Днем иди, пока Влас в поле боронит, ничего не бойся, — бабка продолжила.

Сама глиняную плошечку махоньку Сороке в руки подсовывает:

— Мед тут цветочной на крови твоей замешанный, не забудь им губы помазать, когда — потом скажу.

Сороке боязно, да снова кивает.

— Войдешь в избу, детей кашей угости по-соседски, да смотри, чтобы все отведали, хоть по ложечке — Щекочиха уже новое задание обсказывает.

— Потом сбитень на меду завари, да поторопись, пока Влас с поля не вернулся, — бабка далее наставляет. — Корицу, гвоздику щедро клади — не скупись, травки моей туда тоже подсыпь, гвоздика все другие запахи и вкусы перебить должна.

Сорока запоминает — пока вроде несложно все.

— Напои детушек, вели им спать ложиться, — Щекочиха уже к следующему переходит.

— А коли не захотят спать? — испуганно спросила Сорока.

— Если сбитень правильно заваришь — захотят, уснут крепким сном до следующего утра, — не понравился вопрос бабке, зло ответила.

Сорока вздохнула:

— Все выполню, как скажешь.

— То-то, — Щекочиха пальцем пригрозила и продолжила. — Как Влас с поля вернется, его тоже той кашей накорми, сбитнем напои.

Бабка говорит, а сама травки какой в мешочек насыпает, завязала шнурочком и в руки гостье сует.

Боится уже Сорока, что перепутает все, собьется.

— Дитям малым по полкружки наливай, а за Власом смотри, чтоб до донышка выпил. Запомнила? — Щекочиха строго спросила.

— Кашей детушек угостить, сбитню наварить, травки насыпать, Власа до донца напоить, — все верно повторила Сорока. — А когда мед по губам мазать?

— Не перебивай! — прикрикнула бабка. — Дальше самое сложное, внимательно слухай, — Щекочиха палец костлявый вверх подняла.

— Как начнет Власа в сон с травы клонить, на постелю его веди, раздень и уложи. Вот тогда губы себе в меду намажь, свою одежу скидай да рядом ложись.

— Ой, матушки мои, — всплеснула руками девка. — Соромно.

— Соромно в двадцать шесть годков с девичьей косой по деревне ходить, — жестоко напомнила Щекочиха.

Гостья носом шмыгнула с обиды, да смолчала.

— Лучины все загаси, чтоб темно в избе было — то важно, — Щекочиха подробно все обсказывает.

Сорока кивает.

— Начнет он тебя в ночи Даренкой кликать, не спорь, отвечай только: «Да, мой ясный» и по волосьям гладь. Справишься? — Щекочиха прищурилась.

— Справлюсь, — Сорока свекольным цветом залилась, да и на это согласилась.

— Утром встань пораньше, умойся, нарядись, завтрак на всю семью приготовь, проснутся — накорми и улыбайся всем, Власу не перечь, детушек нахваливай, — бабка уже зевает, как ей скучно такие простые вещи девке растолковывать.

— И тут справлюсь, — Сорока кивает.

— Ну, значит, тогда все и сладится, — снова зевнула Щекочиха. — Ступай ужо.

— А… — Сорока главное спросить хотела, да стеснялася. — Под венец когда?

— Ежели за две седмицы не позовет, то скажи Власу, что тяжелая ты, — тогда точно сбудется, он мужик совестливый. — Щекочиха уже подталкивала девку на выход.

— А коли обман мой вскроется? — не унималась Сорока.

— Да, к тому времени уж так и будет, поди, — Влас справно свое дело знает, — Щекочиха уже теснила гостью на крыльцо. — Губы тем медом каждый вечер перед сном мажь, не забывай. Заговоренный мед закончится- можешь потом обычным мазать. Привыкнет он к медовым губам — других не захочется.

— А коли все ж таки не понесу за две седмицы? — упрямо спросила Сорока.

— Тогда сызнова приходи, заново научу, что делать надобно, — Щекочиха сдвинула локтем девку на ступеньку вниз. — Ступай. Все сладится.

Сделала Сорока все, как Щекочиха ей велела, да, и вправду получилось.

Только Нежданка двухлетняя кашу не ела, даже не отведала, сбитню не пила — не смогла ее Сорока ни уговорить, ни заставить. Девчонка ухала совенком, медведем ревела, кусала зверенышем чужие руки — пришлось на сеновал отнести, чтоб в избе других не будила.

Глава 3. Засыпуха, или Лоскут медвежьей шкуры

Да, вот, как оно бывает. Четырнадцать раз крепкая румяная Дарена сыновей и дочек мужу рожала, а на пятнадцатый раз взяла и померла. Не все детки, конечно, выжили, но из девятерых детей Власа от первой жены именно Нежданка с самого начала Сороке как кость в горле встряла.

Вся деревня слышала ту темную историю, как Дарена дитя свое двух месяцев от роду зимой заспала. Влас тогда уже и коня в сани запряг, чтобы везти хоронить младенчика, как Нежданка возьми и очнись.

Положил отец в сани тельце бездыханное, в старый платок наскоро замотанное, а сам в избу воротился за теплыми рукавицами. Как вышел Влас снова на двор, так и обомлел. Синюшный младенец порозовел, кричит баском тихо, да настойчиво. И уже поверх платка цветастого кто-то девчонку шкурой медвежьей укрыл, замотал в лоскут меховой по самые бровки, только нос наружу кажется. Снежинки на этот розовый носик садятся и тают — теплое, живое дите, значит. Вон уже и парок белый от дыхания в небо летит. Как такое получилось — то?

Неждана долго в избе не дышала, что только Дарена с ней ни делала, чтобы к жизни вернуть. Зеркальце к носику, к губам подносила, оно даже по краешку не запотело, только молоком с губ перепачкалось.

И откуда в девчонке на морозе в санях снова жизнь забилась? Подменили дите, не иначе.

Уснула мать, задавила грудью младенчика — такое сплошь и рядом в деревнях случается — от усталости бабьей да недосыпу. А нечисть тут-как тут, она своего не упустит, людским горем не побрезгует.

Вместо заспанного дитя подсунули Дарене в ту ночь чужую девчонку — ведьмино отродье. Так Кокошка хромая сказала, когда кости гадальные раскинула. А все за ней и подхватили, по деревне разнесли, как грязь на лаптях по чистой избе.

Родилась Неждана хоть и тринадцатым нежеланным ребенком в семье, а все ж свое дитятко, родное было — с трудом выношенное и в муках рожденное. Слабенькая девочка молоко едва сосала, долго ее кормить приходилось. Дарена с собой в постель малую брала, да в ту лютую ночь сама уснула незаметно, совсем с заботами по дому обессилила.

Плохая смерть для ребенка — нечистая — все так говорили. «Засыпуха» — горькое какое слово, беда непоправимая. И вина материнская такая острая, рана жгучая — как коваль льет из ковша своего, да прямо — на сердце.

Радоваться бы Дарене, что ошиблась она спросонья, отправляя Власа дочку хоронить. Уберегли боги дитятко ее, почитай, — с того света воротили.

Однако не приняла больше мать Неждану к сердцу, к груди не ни разу не приложила. Нутром почуяла, да вбила она себе в голову, что подменили девчонку.

Голосок у той, кого Дарена родила, звенел нежно, как колокольчик, — ту примету баба крепко помнила. А у этой, кого Влас в избу с мороза в медвежьей шкуре внес, бас был глухой, отрывистый — такое ни с чем не спутаешь.

Виданное ли дело, чтоб дите поперек лавки лежало, да совой на всю избу ухало? Как будто пожившая отчаянная душа в крошечном теле угнездилась, словно боль какую высказать хочет, прокричать в чужие уши, да не получается.

А метель в ту ночь, когда Дарена дочку заспала, сильная разыгралась, злая. Выли ветры, как волки голодные, что шеи свои косматые к луне тянут.

Все в деревне днем по избам попрятались — мужики дров из леса не возили, бабы белье на реке не полоскали, дети в снегу не забавились. Даже люди лихие все к трактиру «Веселый Хохотун», что за девять верст от Поспелки, прибились, пьяными под столами валялися, носу на мороз не казали. Да, и кого грабить-то — все дороги снегом замело, даже тракт широкий княжеский.

А уж ночью, под утро и подавно — ни одной живой души в Поспелке не было.

Кто тогда младенца в шкуру медвежью завернул на дворе у Власа за закрытыми воротами — так и не дознались.

Соседка Ладушка вроде слышала сквозь метель, как вороны громко каркали со стороны Власова двора. Так то, конечно, — очень сомнительно. Ветер такой силы был, что птицы на лету замертво падали, только лапки окоченевшие потом из сугробов торчали.

Никакому воронью даже в три горла метель лютую не перекричать, не перекаркать. Значит, не вороны это были, а колдуны черные, проклятущие.

Разве птицы могли бы девчонку, как полено, в мех завернуть? Шкура откуда вязалась — тоже загадка. Виданное ли это дело, чтобы шкуру медвежью богатую на лоскуты кромсать? Да, и не было в Поспелке давно таких охотников, чтоб духу хватало на медведя ходить. Как Беляй на охоте пропал, больше никто и не осмеливался.

Нечисть только и могла подобное сотворить, чтобы дитя свое, из гнилого семени, в добрую крестьянскую семью подкинуть — на прокорм и воспитание. Больше некому — ничего уж тут не додумкаешь.

Влас поначалу с бабами не соглашался. То, что чужие следы метелью укрыло, — то неудивительно. Помнил он, что пока в дом за рукавицами возвращался, на дворе целые буруны вокруг саней намело — даже его хозяйских следов не осталось.

Так что, мог, наверное, чужой человек во двор заглянуть, через забор перемахнуть, да дитя орущее шкурой спеленать. Может, Нежданка от мороза и ветра очнулась и в голос закричала? А забор вокруг двора только летом неприступным кажется, а как снегу выше коровьего росту намело, так того забора осталось — взрослому мужику чуть повыше пояса. Всю зиму издалека видать, что у кого на дворах делается. Цветастый платок в санях мог кто угодно заметить, ребенка вопящего услыхать. Хотя… Кто? Не было ж никого на улице. Да, и как рассмотреть ночью?

Помнил сначала Влас те свои мысли разумные, но потом забыл подробности. Коли уж мать родная от нее отворачивается, говорит, что чужая дочь, то уж не ему, отцу, решать, как оно на самом деле было. Для него все младенцы одинаковые — лысые, голодные и горластые, только жену от мужа отвлекают и заботами о себе баб изнуряют. Вроде и та самая девчонка, что была, а, может, и другая, — кто ж теперь разберет.

Чертова дюжина детей— шутка ли, даже для такого крепкого мужика, как Влас. Прокорми-ка их всех, да на ноги поставь. Тринадцатой Неждана родилась — несчастливое число, нечистое — неспроста именно с ней такое приключилось.

Первым своим чадам Влас с Дареной от души радовались, имена давали ласковые, с любовью — Услада, Добросвет, Отрада с Забавушкой, Лучезар, Яромир, Вячеслав да Всеволод. Рожала Дарена почти каждый год, хлопот с новым ребенком прибавлялось, но мать не жаловалась. Так же и в поле работать выходила, и по дому все успевала. А потом как будто что-то внутри у нее хрустнуло. Так ветка яблони гнется-гнется под тяжелыми наливными плодами, но в год богатого урожая может и сломиться.

И когда родился пятый подряд крикливый мальчишка, что жадно до крови кусал Дарену за грудь, назвала она его Вадимом. Говорили ей, что имя это означает «сеять смуту», но как раз оно ему и подходило. Неспокойно стало на душе у Дарены, не хотела она больше детей вынашивать, рожать да выкармливать, просила у Матушки-Природы о передышке. Гнала мысли страшные, гнева древних богов боялась, страшно стало, что Род от нее отступится, а все ж ничего не могла с собой поделать — не хотела больше рожать.

Но уже через полгода снова она понесла и так намучилась в тот раз, что дочку назвала Истомой. Власу Дарена сказала, что выбрала это имя на память о том сладком июльском томлении, когда они жарко любили друг друга. Не рассказать, не растолковать мужику, как она истомилась в бане, пока жизнь новую на белый свет приводила.

А потом Дарена совсем выдохлась, уже не притворялась и никого не обманывала — ни себя, ни мужа. Следующих детей назвали Некрас, Невзор, Неждана и Нелюб, намекая древним богам, что столько младенцев Власу и Дарене уже не надобно.

Бабам деревенским, любопытным пуще кошек, отвечала Дарена, что сон ей был, — мол, надо теперь плохие имена детям давать, чтобы нечисть от них отвести. За Некрасом да Невзором, поди, ни одна мавка не увяжется, они пригожих парней ловят.

Пятнадцатую дочь мать хотела назвать и вовсе — Неволя, представляя, как свяжет ее опять дите новорожденное по рукам и ногам. Но боги, наконец, услышали ее просьбы, кощунством, видать, посчитали, прогневались на Дарену. В апреле гром над Поспелкой полдня гремел, кидал Перун на землю злые молнии, спалил грушу на дворе, что еще дед Беляй посадил, когда Дарена народилась.

И пятнадцатому ребенку в семье Власа и Дарены не суждено было появиться на свет. Материнскую душеньку Неволя жадно с собой забрала, оставив сиротами девять других детушек.

До этого Вадим отмучил мать своими криками с полтора года и умер от какой-то детской болезни еще до рождения Нежданки. Некарас, Невзор и Нелюб словно поняли, что здесь им не рады, и уходили к праотцам рано, прямо из колыбели, быстрее и легче, чем Вадим. По ним не долго плакали, сильно не горевали. Когда утонул ясноглазый вихрастый Лучезар в свое шестое лето, Дарена кричала израненной птицей — первых девятерых детей она сильно любила. Почему, почему забрали самого смышленого да ласкового сыночка?!

А чужая, нелюбимая Неждана-подкидыш все жила и жила. Она пряталась за деда от колючих соседских взглядов, а мать с отцом и вовсе сквозь нее смотрели. Собирала девчонка камушки в пыли вместе с курятами, хмурила бровки и молчала, ни на что не жаловалась.

После нее мать беременела еще два раза, последними родами и померла.

Так и не нашлось для младшей дочери ни капли материнской любви в уставшем, истерзанном сердце Дарены.

Влас очень скоро женился на Сороке-перестарке, и за следующие восемь лет Сорока нарожала мужу еще семерых детей.

Она уже и не надеялась, что косу девичью когда-нибудь расплетет, узнает, как сладок мед на губах мужа, да в глазенки детишкам своим заглянет. Если бы Щекочиха не поторопилась тогда с приворотом, то увели бы и Власа, как коня княжеского златогривого, в чужое стойло. А когда горе горькое у человека, страдания терзают душеньку, что черные вороны клюют, — с таким проще сладить, волю его переломать-перемять, черную нить меж пальцами заплести.