Детский отпуск или провал (ЛП)

Боже, помоги ей, если отель, который она спроектировала в одиночку, не принесет ей счета в Penny Pain, она бросится в реку Камберленд. Она поплывет обратно в Лос-Анджелес, ее безупречный макияж будет испорчен. Великолепный труп, но, тем не менее, мертвый, безработный, раздувшийся труп.

И все же.

Работа может не любить ее в ответ, но она не разбивает ей сердце.

Работа — это ее жизнь. Потому что Тесси может на пальцах одной руки пересчитать количество людей, которые ее бросили. А если сложить все пальцы, то получится кулак. А кулаки — это чертовски больно.

Ее собственные деньги. Ее собственная жизнь.

Неразрушимая.

Кроме сегодняшнего вечера.

Сегодня, может быть, она могла бы добавить немного разрушения.

Волнение. Знакомое электричество щелкнуло в ее душе. Всплыла прежняя Тесси. Смелая девушка, которая два года работала за столиками, чтобы свести концы с концами после колледжа, которая охотилась за старыми пластинками и бутылочками с лекарствами в антикварных магазинах, когда начала заниматься оформлением типовых домов. Не Ужасная Тесс, которая кричит на стажеров, когда те забывают взбить подушки перед визитом клиента.

Тесси закатывает глаза на обезьяньи звуки, доносящиеся с мальчишника, а затем опускает взгляд на себя. Она недостаточно погружена в себя.

Она стягивает с себя пиджак, оставаясь в черной шелковой майке и рваных джинсах, в которые переоделась перед тем, как отправиться на ночь. Быстрым движением руки она распускает свои золотистые волосы и кладет французскую заколку рядом со своим бокалом для вина.

Свобода.

Она смотрит на напиток в своей руке.

И алкоголь.

Если бы Эш была здесь, она бы быстро отшлепала Тесси по заднице и повторила бы приказ, который та дала ей перед посадкой на самолет в аэропорту Лос-Анджелеса.

Зажги, раскрепостись, переспи.

Тесс пожевала свою полную нижнюю губу.

Мысль заманчивая. Она не трахалась уже сколько? Тысячелетие? По крайней мере, с тех пор, как появились концепции открытого пола.

Но прежде чем она успевает отговорить себя от этой мысли, раздается громкий смех. Наклонившись вперед, Тесси смотрит на длинную барную стойку. Шестью местами от нее, мужчина с песочно-светлыми волосами визжит, как гиена, а рядом с ним…

Ее взгляд останавливается на человеке-звере, неподвижно сидящем на барном стуле. Его суровое лицо искажено болью, он смотрит в пространство, словно ищет выход, и выглядит так же неуютно, как и она.

Но, кроме этого, он… горяч.

Чертовски горяч.

Она сужает взгляд. Пристально. Оценивая.

Ее мозг замыкается, когда она впивается в него. Он высокий, даже сгорбившись над барной стойкой, телосложение широкое. На нем черная рубашка из буйволовой шерсти, черные ботинки лесоруба и выцветшие джинсы. Его черные волосы по-идиотски запутаны, спереди они длиннее, а сзади подстрижены. Рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая массивные, жилистые предплечья, покрытые темными волосами и яростными разноцветными татуировками.

Покачивая головой в такт своей подруге, он отстукивает ритм песни в стиле кантри.

Тесси вся замирает.

Он бы понравился ее маме.

Она хмурится от этой навязчивой мысли.

И тут же смеется, вспоминая бар, где работала ее мать.

Она сидела в этой грязной будке, свесив ноги через край, и делала уроки. Ее мать убирала со столов и разливала пиво, подпевая музыкальному автомату о ковбоях в далеких странах. Она принесла домой проигрыватель, чтобы они могли слушать своих ковбоев на виниле. Поздно вечером они сидели у проигрывателя, и мама доставала альбом за альбомом. Она знала их всех: Джордж Джонс. Уэйлон Дженнингс. Мерл Хаггард. Хэнк Уильямс. Ковбои старой школы.

А вот этот человек. Он не ковбой.

Она тщательно осматривает его. Эта борода. Стриженая, аккуратно подстриженная. Как у горца. Грубый. Суровый. Она уверена, что он из тех, кто работает руками. У него мозоли на кончиках пальцев, но мягкие прикосновения. А поцелуи похожи на сон.

Фантазию.

Подняв бокал к губам, она осушила вино. Она могла бы пофантазировать.

На что похож его голос?

Раскаты грома? Наждачная бумага? Она вздрагивает от этой мысли.

Музыка, вино, вид человека-горы заставили Тесси расслабиться, раскрепоститься, приготовиться к веселью, захотеть танцевать. Потанцевать, как дурочка, на барном стуле под жесткий рок, играющий в баре.

Все внутри нее ярко и гулко. Шквал эмоций. Она не хочет играть спокойно. Только на одну ночь.

Изогнув губы, она с благодарностью смотрит на музыкальный автомат.

Она может это сделать. Она может танцевать. Стать неистовой танцовщицей. Здесь ее никто не знает. Что плохого может случиться?

Она выпьет вина.

Зажжет.

Она улыбается, снимая туфли на красной подошве.

Освободиться.

ГЛАВА 2

Умершая жена Соломона Уайлдера говорит ему, что нужно переспать.

Голос Серены звучит в его сознании четко, как день. Спустя семь лет он, возможно, не помнит всех прелестных ракурсов ее лица и глубокого кобальтового цвета радужки, но ее ровный голос никогда не покидал его. Всегда подталкивал, когда ему нужен был хороший пинок под зад. Призывающий его двигаться. Даже когда он этого не хочет.

— Ты отпугиваешь девушек, Сол. — Низкий голос звучит в его ухе. — У тебя такое хмурое лицо, парень.

Он ворчит, когда Хаулер хлопает его по плечу. Его лучший друг наклоняется ближе, хищно вздергивая брови.

— Расслабься.

Покручивая обручальное кольцо на костяшке со шрамом, Соломон говорит:

— Мы должны заниматься исследованиями. — Он подносит к губам янтарную бутылку. Опустошает ее. — Смотреть на девушек не считается исследованием.

Хаулер стонет достаточно громко, чтобы его было слышно за музыкой.

— Почему ты такой? Я наконец-то вытащил тебя из дома, а ты заставил меня лететь сюда в одиночку.

Соломон проводит рукой по лицу. Его друг набрался чертовской наглости и просит его бросить свой домик, свою собаку и свою гору. Уговаривает его на восьмичасовой перелет в Нэшвилл, когда он уже пятнадцать лет не покидал свой маленький городок Чинук, штат Аляска.

Рекогносцировка (прим. Разведка), как Хаулер назвал это.

Для их разбитого, разгромленного бара.

Howler's Roost.

Помещенный в старой силосной башне, бар они открыли, когда им было по двадцать с небольшим лет. Снаружи бар выглядел убого, но внутри он не был похож ни на одно другое заведение в их маленьком городке Чинук. Еда и напитки высшего класса для местных жителей. Оба мужчины хотели по-своему реализовать свои творческие способности. Хаулер готовил крафтовые коктейли. Соломон создал паб с местной кухней. И они процветали…пока не умерла Серена.

Изначально они задумывали это заведение как тусовку для местных жителей, но как только Хаулер сел за барную стойку и начал экспериментировать с коктейлями, сюда потянулись туристы. Это место называют самым секретным на Аляске.

А полгода назад известный кантри-певец из Нэшвилла нанес "Howler's Roost" на карту. Он застрял после концерта, а когда вернулся домой, заявил журналу Food & Wine, что в баре подают самый лучший коктейль, который он когда-либо пробовал.

Внимание к бару с тех пор не вызывает ничего, кроме хаоса. Благодаря этому Howler's Roost стал местом, куда люди стремятся попасть. Они прыгают на самолеты из Анкориджа только для того, чтобы попробовать фирменный коктейль "Рыжий пасынок". Хаулер запасается продуктами, чтобы они не закончились.

После того как в прошлом году снежная буря повредила крышу, его лучший друг ухватился за возможность наконец-то провести в Howler's Roost столь необходимый ремонт.

Вот тут-то и возникла эта поездка в Нэшвилл. Они изучают бары, чтобы вдохновиться на ремонт. «Медвежье ухо» — это придорожный бар, известный своими микропивом и бургерами.

Конечно, Соломон уже давно не занимается ресторанным бизнесом, но позволить своему бару разрушиться и сгореть — не вариант.

Даже если именно поэтому бар и пришел в упадок.

Потому что его там не было. История его проклятой жизни.

Хаулер издал мучительный вздох, подпрыгивая на барном стуле.

— Ты меня убиваешь, чувак. Я впервые за много лет спустил тебя с горы, а ты только хмуришься.

Соломон скрещивает руки.

— В Чинуке я тоже хмурился.

— Как-будто я не знаю. — Хаулер машет рукой на тарелку с яичными рулетиками между ними. — Как тебе еда?

— Отлично.

— Это не твое. — Он обводит пальцем вокруг тарелки, показывая на две порции виски. — Ты делаешь мне одолжение, находясь здесь. Мы можем списать это на деловые расходы; раздраженного бывшего шеф-повара, которому нужно чертовски хорошо провести время. — Оттолкнувшись от стойки, он откидывается назад и осматривает комнату. — А как насчет нее?

Не поворачивая головы, Соломон отвечает:

— Нет.

— Она?

— Хаулер.

— Слушай, я знаю, что твои навыки флирта устарели…

Соломон поднимает виски и подносит его к губам.

— Мертвы и похоронены.

— Это экскурсия, праздник. Твой член — последнее средство. — Понизив свой солнечный голос, Хаулер наклонился к нему. Теперь он серьезен. — Чувак. Ты достаточно долго искупал свою вину.

Да. Искупал.

Первые несколько лет он потратил на то, чтобы понять, кем он был без нее. Теперь то, что раньше было любовью, стало долгом. Вина. Обязанность. Тяжелое упрямство поставить Серену на первое место в смерти, потому что в жизни он этого не сделал.

— Серена бы поняла, — говорит Хаулер.

Он скрежещет коренными зубами и прослеживает текстуру древесины столешницы бара. Он приехал сюда не для того, чтобы быстро напиться.

Он приехал сюда, чтобы провести исследование, помочь своему лучшему другу собрать бар, а потом вернуться в Чинук.

— Как насчет Златовласки?

Соломон отхлебнул виски и уставился на друга, готовый сказать ему, чтобы он заткнулся, что они здесь всю ночь, что завтра им рано вставать. Но волчья улыбка на лице Хаулера заставляет его крутануться на табурете.

Там, в центре бара, стоит одинокая девушка, которая превратила пол в свой личный танцевальный клуб.

Он не может не смотреть. Она танцует под песню Джорджа Стрейта, но у нее нет ритма. Она хлопает не в такт, но все равно трясет бедрами, взмахивает длинными светлыми волосами и смеется, как великолепная, танцующая девчонка.

Чертовски красивая.

У него пересохло во рту. Такое ощущение, что он только что нашел золото. Да и девушка выглядит так же.

Откинув голову назад, Хаулер гогочет и потирает руки.

— Она просто прелесть.

— Не смейся, — приказывает Соломон и бросает на друга взгляд. — Она веселится. Позволь ей. — Девушка танцует в такт музыке, беззаботно покачиваясь. Бокал в руке, вино переливается через край и льется на пол, не обращая внимания на поднятые брови.

Она невысокая, но эти ноги. И эти чертовы глаза. Большие, карие, с бахромой длинных темных ресниц.

Она босиком, не обращая внимания на пыльные доски под ногами, пролитое пиво, раздавленные орешки. Ее черная майка спускается, обнажая изгиб груди. Ее рваные джинсы практически нарисованы, демонстрируя ее задницу. Она загорелая — возможно, туристка. Но чертовски красивая. Она притягивает его взгляд и держит его в плену. Он не смотрел так на женщину со времен Серены. Лицо его жены размыто. А вот лицо этой девушки — нет. В ней что-то есть. Веселая, кокетливая, беззаботная тяга, которая заставляет его жаждать узнать ее.

Женщины. Общение. Не считая матери и сестер, прошло семь долгих лет.

Голос Серены шепчет: Пора, Соломон. Шевели задницей, бородатый дурак.