Церковная история

На Соборе, составленном в Антиохии, Евстафий лишен антиохийского престола, — на самом деле, как многие говорят, за то, что он одобрял никейскую Веру, а от приверженцев Евсевиевых, епископа тирского Павлина и скифопольского Патрофила, которых мнению следовали епископы Востока, как от единомышленников Ария, отвращался и явно порицал их. Но предлог был тот, что будто бы он посрамил свое священство непристойными делами. По случаю его низложения, в Антиохии произошло величайшее возмущение; так что чернь едва не взялась за оружие и не подвергла опасности целого города. Это самое много повредило Евстафию в глазах царя; ибо узнав о случившемся и о том, что антиохийские христиане разделились на две партии, царь весьма разгневался и подозревал, что виновник возмущения был он. Впрочем, посылая туда одного из отличных своих военачальников, Константин приказал ему только постращать простой народ и потушить возмущение без тревоги и вреда. Между тем епископы, собравшиеся в Антиохию для низложения Евстафия, рассчитывали, что если предстоятелем тамошней Церкви сделают они кого-либо из своих единомышленников, который был бы известен царю и славился ученостью; то к ним легко присоединятся и все прочие. По этой причине они признали за благо вверить антиохийский престол Евсевию Памфилову, и написали о том царю, донося, что это будет весьма приятно и народу; ибо такого именно избрания требуют те из клира и народа, которые враждовали против Евстафия. Но Евсевий, посредством собственного послания к царю, отказался от предлагаемого ему престола, — и царь одобрил отказ его; потому что лицу, сделанному предстоятелем одной Церкви, церковное правило запрещало переходить на другую епископию. В ответном письме к Евсевию Константин принял его мнение, а самого назвал блаженным, достойным епископства не в одном только городе, но во всей вселенной. Писал он и к народу антиохийской Церкви — о единодушии, и о том, что не должно избирать епископа, управляющего другими; ибо не хорошо желать чужого. Кроме этих писем, царь послал особое и к Собору, в котором удивлялся отказу Евсевия, равно как и в письме к самому Евсевию, и зная о каппадокийском пресвитере Евфроние и арефузском Георгие, как о мужах, по вере отличных, приказал рукоположить в предстоятеля антиохийской Церкви либо из них, кого заблагорассудят, либо другого достойного. Получив послание царя, епископы рукоположили Евфрония. А Евстафий, сколько я знаю, спокойно перенес это оскорбление — в совершенной уверенности, что так будет лучше. Он был муж, сколько добрый и отличный во всем другом, столько же удивительный и по своему красноречию, что можно видеть и из оставшихся после него сочинений, отличающихся древнею важностью выражения, целомудренностью мыслей, изяществом слов и благостью проповеди.

ГЛАВА 20.

О Максиме, преемнике Макария на Иерусалимском престоле.

Около того же времени, на римский престол после Марка, который недолго был преемником Сильвестра, вступил Юлий, а на Иерусалимский после Макария, Максим. Говорят, что он был рукоположен Макарием в епископа Церкви диосполисской; но жители Иерусалима удержали его, потому что, как исповедник и муж во всем превосходный, он одобрительным приговором народа предназначен был, по смерти Макария, занять тамошнюю епископию. Так как народ не хотел лишиться того, коего добродетели были ему известны, и угрожал возмущением; то признано за благо — для диосполитян избрать другого епископа, а Максима оставить в Иерусалиме, чтобы он священствовал вместе с Макарием, и после его смерти вступил в управление тамошнею Церковью. Впрочем, надобно заметить, что это постановлено, поколику домогательство народа было по мысли Макария; ибо рассказывают, что рукоположив Максима, он раскаялся, — зачем такого мужа, который правильно мыслил о Боге и за свое исповедание угоден народу, не сберег в преемники самому себе. Макарий опасался, как бы арианствующие приверженцы Евсевия и Патрофила, по смерти его, не воспользовались случаем возвести на иерусалимский престол своего единомышленника, — тем более, что и при его жизни они решались уже на нововведения, но, быв отлучены им, оставались в покое.

ГЛАВА 21.

О мелетианах и арианах, как они взаимно соединились, также о Евсевие и Феогнисе, как они опять стали распространять арианскую ересь.

Между тем у Египтян прежние споры еще не прекратились: ибо хотя на никейском Соборе, арианская ересь совершенно низвержена, а единомышленники Мелетия, на вышесказанных условиях, приняты, и Мелетий, по возвращении Александра в Египет, сдал ему все церкви, которые противозаконно присвоил себе, а сам проживал в Лике; однако ж спустя, немного времени, пред концом своей жизни, вопреки определению никейского Собора, он поставил вместо себя одного из своих приближенных, Иоанна, и таким образом сделался опять виновником беспорядка в управлении Церквами. Видя нововведения мелетиан, и ариане стали возмущать Церкви, — и, как при подобных смятениях обыкновенно бывает, — одни удивлялись учению Ария, а другие, считая справедливым, чтобы и рукоположенные Мелетием предстоятельствовали в Церквах, присоединились к ним. Те и другие сперва находились во взаимном несогласии, но когда увидели привязанность народа к священникам кафолической Церкви; то начали завидовать им, примирились между собою и стали питать общую вражду к александрийскому клиру. Разговаривая с кем-либо, они не различались в высказывании обвинений и оправдывании себя, так что, с течением времени, в Египте многие последователей Ария называли мелетианами, хотя мелетиане разногласили с кафолическою Церковью только предстоятельством, а ариане — Ариевым учением о Боге. Правда, собственно говоря, они не согласны были и между собою, и согласились только в общении вражды: но каждая сторона свои убеждения относительно другой тщательно скрывала и чрез то надеялась удобнее достигнуть своих целей. Вероятно, уже впоследствии, чрез частое собеседование о подобных предметах, заняли они от ариан самое их учение и стали одинаково с ними мыслить даже о Боге. Таким образом арианство снова сделалось причиною смятений: народ и клир начали прерывать взаимное общение, — и вражда за Ариевы мнения возгорелась не только в Александрии, но и в других городах, особенно же в Вифинии, Геллеспонте и Константинополе. Говорят, что Евсевий, епископ никомидийский и Феогнис никейский, подкупив того, кому царь вверил для хранения акты никейского Собора, изгладили в них свои подписи и стали открыто утверждать, что Сына не должно признавать единосущным Отцу. Когда Евсевий подвергся за это обвинению; то, представ пред царя, обнаружил, говорят, великое дерзновение и, указывая на какую-то часть своей одежды, сказал: если бы эта одежда теперь же при моих глазах разделилась на две части, — я и тут не стал бы утверждать, что они одного и того же существа. Царь выслушал это с особенным негодованием, ибо думал, что после никейского Собора исследования подобного рода оставлены, а теперь сверх чаяния увидел, что они снова возникают. Евсевий и Феогнис не менее оскорбили его и тем, что вступили в общение с некоторыми александрийцами, которым, как неправомыслящим, Собор предписал покаяние, и которых, как виновников разномыслия, повелел изгнать из отечества и отправить в ссылку. За это-то, говорят, разгневался царь на Евсевия и Феогниса и осудил их на изгнание. Впрочем об этом я писал и выше, что слышал от людей, которым сии события подробно известны.

ГЛАВА 22.

О том, какие козни против святого Афанасия безуспешно строили ариане и мелетиане.

Они первые были виновниками всех бедствий, которым подвергался Афанасий; ибо, имея величайшее дерзновение и силу пред царем, старались единомышленника и друга своего Ария ввести в Александрию, а противившегося им Афанасия изгнать из Церкви. С этою-то целью начали они клеветать Константину, будто Афанасий — причина всех беспокойств и смятений в обществе верующих, потому что он отвергает желающих вступить в Церковь; между тем как, если бы это было дозволено, — все пришли бы к единомыслию. Истину такой клеветы на него подтверждали равным образом многие из епископов и клириков (преемника Мелетиева) Иоанна. Часто приходя к царю, себя выдавали они за православных, а Афанасия и его епископов обвиняли в убийствах, узах, несправедливых побоях, ранах, и сожжении церквей. Когда же и Афанасий с своей стороны представил царю объяснение, в котором сообщников Иоанна обвинял в противозаконных рукоположениях, в искажении никейских определений, в неправой вере, в возмущениях и оскорблении людей, правомыслящих о Боге; то Константин пришел в недоумение, — кому верить. Между тем как они таким образом обвиняли друг друга и множество обвинителей с обеих сторон толпилось у царя то и дело, — он, сильно движимый заботливостью о единомыслии народов, письменно повелел Афанасию ни для кого не заключать церкви: если же и после сего будет донесено ему об этом, то грозил немедленно послать человека, — с приказанием изгнать Афанасия из Александрии. А кому угодно прочитать самое послание царя, для того предлагаем следующий из него отрывок: «Имея доказательство моей воли, позволяй беспрепятственно вступать в Церковь всем, кто желает вступить в нее. Если же узнаю, что ты воспрепятствовал кому-нибудь, ищущему общения с Церковью, или возбранил вход в нее, — тотчас пошлю низложить тебя по моему повелению и вывести из тех мест». Однако ж, так как Афанасий ответным посланием убедил царя, что арианам нельзя даровать общение с кафолическою Церковью; то Евсевий увидел, что он не достигнет своей цели, пока Афанасий будет ему противодействовать, а потому решился употребить все средства к его низвержению. Но не имея сам достаточного предлога для исполнения такого умысла, он обещал мелетианам свое покровительство пред царем и людьми, у царя сильными, если они согласятся обвинить Афанасия. Отсюда-то проистекла первая на него клевета, будто он наложил на Египтян подать льняными одеждами и такой же подати требовал от самих обвинителей. Впрочем случившиеся здесь пресвитеры александрийской Церкви, Апис и Макарий, постарались доказать ложь этого обвинения. Когда же, но упомянутой причине, Афанасий был вызван, — на него доносили еще, будто, строя козни самодержцу, он послал ящик золота некоему Филумену[17]. Но царь отверг клеветы обвинителей, позволил Афанасию возвратиться домой, и в послании к александрийскому народу, свидетельствуя о высокой его честности и правой вере, говорил, что ему приятно было беседовать с этим мужем и убедиться, что он человек Божий, что он претерпел обвинения по зависти и явился выше своих обвинителей. Кроме того, узнав, что многие из Египтян продолжают ссориться по поводу мнений Ария и Мелетия, он своим письмом увещевал народ обратиться к Богу и, вразумляясь Его судом, иметь благорасположение друг к другу, а нарушителей единомыслия их преследовать всеми силами. Так писал царь к обществу (Христиан)! так призывал всех к взаимному согласию и предотвращал расторжение Церкви!

ГЛАВА 23.

О клевете на святого Афанасия из-за руки Арсения.

Не успев в первых своих попытках, мелетиане стали вымышлять против Афанасия новые доносы, будто, например, он разбил священную чашу, или еще, — будто он убил некоего Арсения и, отсекши у него руку, хранил ее у себя для волхвования. А этот Арсений, говорят, был клирик, совершивший преступление и скрывавшийся, с целью избегнуть наказания по суду епископа. Таким-то случаем воспользовались клеветники Афанасия, чтобы взнести на него крайне тяжкое обвинение. После тщательных поисков, они нашли Арсения и, обласкав его, обещали ему всякое покровительство и безопасность, и тайно отправили его к одному из своих друзей, принимавшему участие в их замыслах. Это был пресвитер одного монастыря, по имени Прин. Скрыв у него Арсения, они нарочито ходили по площадям и собраниям людей сановных и разглашали, будто он умерщвлен Афанасием. К такому обвинению настроен был и один монах Иоанн[18]. Когда столь срамная молва распространилась между многими, так что достигла и до слуха царя; то Афанасий рассудил, что если он подвергнется клевете и по этому делу, то ему трудно будет защищаться пред судьями, предзанятыми такою молвою, а потому решился противодействовать козням врагов и, по возможности уверяя всех, старался, чтобы клевета не затмила истины. Но уверять было нелегко, когда Арсения не оказывалось. Посему размыслив, что освободиться от подозрения он может не иначе, как доказав, что мнимо убитый жив, он поручил одному из своих приближенных вернейшему диакону отыскать его. Диакон отправился в Фиваиду и, по указанию некоторых монахов, узнал, где находится Арсений. Но прибыв к Прину, у которого он скрывался, самого Арсения не нашел; ибо узнав заблаговременно о прибытии диакона, они переместили его в нижний Египет. По крайней мере взял он Прина и привез его в Александрию; взял также вместе с ним и одного из сообщников их Илию, который, говорят, перевел Арсения в другое место. Оба они, быв представлены начальнику египетских военных отрядов, засвидетельствовали, что Арсений находится в живых, и что прежде он скрывался у них, а теперь проживает в Египте. О всех этих событиях Афанасий поспешил уведомить Константина. Царь отвечал ему, чтобы он продолжал тщательно исполнять обязанности священства и пещись о благочинии и благочестии народа, а на клеветы мелетиан не обращал внимания; ибо и сам он хорошо знает, что к составлению столь лживых и невероятных доносов и к произведению смятений в Церкви побуждает их зависть, и что впредь им не позволят этого. Если же они не успокоятся, будут судить их законами гражданскими и накажут не только как людей, несправедливо взносящих клеветы на невинных, но и как нечестивых нарушителей церковного благочиния и благочестия. Написав это к Афанасию, царь приказал прочитать свое послание в общем собрании, чтобы волю его могли знать все. Устрашенные единомышленники Мелетия, опасаясь угрозы царя, несколько успокоились. И так Церковь была умиротворена и, управляемая попечением столь великого архипастыря, от присоединения к ней многих языческих обществ и еретических сект, ежедневно становилась обширнее.

ГЛАВА 24.

О том, что в то время чрез пленников, Фрументия и Эдессия, приняли Христианство и народы внутренней Индии.

Известно нам, что около того же времени приняли Христианство и жители внутренней, так называемой у нас Индии. Проповедь Варфоломея не достигла их; они обращены к вере во Христа Фрументием, который был у них священником и проповедником божественного учения. А чтобы знать, что и у Индийцев этот необыкновенный случай, — принятие христианской Веры, зависел не от человеков, как полагают некоторые вольнодумцы, — необходимо рассказать о причине, по которой рукоположен был Фрументий. Эта причина — следующая: знаменитейшие греческие философы имели обыкновение посещать неизвестные места и города. Так друг Сократа, Платон, ездил к Египтянам — с целью заимствовать от них познания, и путешествовал в Сицилию, желая видеть тамошние кратеры, из которых, будто из источника, всегда сам собою выходит огонь, и которые иногда, переполняясь им, извергают из себя подобие реки и пожирают близлежащую землю, так что многие поля еще доныне представляются сожженными и неспособными ни к посеву, ни к произрастанию дерев, подобно тому, как говорят о земле содомской. Эти кратеры посетил и славный греческий философ Эмпедокл, изложивший свое учение героическими стихами. Исследуя причину извержения огня, либо может быть этот род смерти находя лучшим, либо, справедливее сказать, и сам не зная, для чего таким способом преждевременно лишается жизни, он бросился в огонь и погиб. Также и Демокрит косский посетил весьма много городов, климатов, стран и народов и, как сам говорит, провел на чужой стороне около восьмидесяти лет. Кроме этих, то же делали и некоторые другие мудрецы Греции, древние и новые. Подражая их примеру, некто философ из Тира финикийского, Меропий, прибыл в Индию. Ему сопутствовали два отрока, Фрументий и Эдессий, оба его родственники, которых он учил наукам и руководил мудрыми наставлениями. Обозрев в индийской земле все, что там было, он отправлялся уже в обратный путь на корабле, плывшем в Египет. Случилось, что, когда корабль, по недостатку воды или других припасов, вступил в одну пристань, туземные Индийцы напали на него и перебили всех, не исключая самого Меропия, — ибо тогда расторгли они союз с Римлянами, — но отроков, сжалившись над их молодостью, взяли живыми и привели к своему царю. Царь младшего из них сделал виночерпием, а старшего, Фрументия, — смотрителем своего дома и распорядителем имущества, потому что нашел в нем благоразумие и способность к подобным распоряжениям. Так как они в течение продолжительного времени оказывали себя людьми полезными и верными; то царь, умирая, при жене и сыне наградил преданность их свободою и позволил им жить, где угодно. Они хотели было возвратиться в Тир к своим родственникам, но так как сын царя был еще весьма молод; то мать его просила обоих юношей остаться на несколько времени и принять на себя управление царством, пока сын ее достигнет мужеского возраста. Уважив просьбу царицы, они стали управлять делами царства и начальствовать над Индийцами. Фрументий, может быть, побуждаемый божественными видениями, или, при помощи Божией, и сам собою начал разузнавать, нет ли в Индии Христиан, либо между иностранными купцами кого-нибудь из Римлян. Тщательно отыскивая таких людей, он приглашал их к себе, принимал приветливо и благосклонно, убеждал сходиться вместе для молитвы и составлять собрания по обычаю Римлян, и увещевал непрестанно совершать служение Богу, для чего построил и молитвенные домы. Когда же сын царя достиг зрелого возраста; то они отпросились у него и у царицы, которые неохотно отпускали их, и расставшись с ними дружелюбно, прибыли в римскую империю. Эдессий отправился в Тир для свидания с родственниками, где впоследствии удостоился сана пресвитерского; а Фрументий, отложив на несколько времени возвращение в Финикию, прибыл в Александрию: ибо ему казалось непристойным — отечество и родство предпочитать попечению о делах божественных. Там увидевшись с предстоятелем александрийской Церкви Афанасием, он рассказал ему о делах Индийцев и объяснил, что для них нужен епископ, который имел бы попечение о тамошних Христианах. Афанасий, созвав туземных священников, посоветовался с ними об этом и в епископа страны индийской рукоположил самого Фрументия, как мужа достойнейшего и способнейшего распространить веру между теми, которым он первый открыл имя христианское и в которых посеял семена веры. Посему Фрументий снова возвратился к Индийцам и, говорят, с такою славою исполнял свои священные обязанности, что все знавшие его удивлялись ему и прославляли его не менее Апостолов. Притом и сам Бог прославил его, совершив чрез него много дивных исцелений, знамений и чудес. Таково было начало епископства у Индийцев[19].

ГЛАВА 25.

О тирском Соборе и незаконном низложении святого Афанасия.

Между тем козни врагов снова наделали Афанасию много беспокойств, возбудили против него гнев царя и вызвали толпу обвинителей. Волнуемый ими, царь приказал быть Собору в Кесарии палестинской, куда звали и Афанасия: но Афанасий опасаясь, злобы тамошнего епископа Евсевия, также Евсевия никомидийского и его приверженцев, не явился. В то время, несмотря на принуждение, он промедлил около тридцати месяцев; но после, когда стали сильнее требовать его прибытия, приехал в Тир, где собрались многие из восточных епископов и приказывали ему оправдываться против обвинений. Со стороны Иоанна, обвиняли его — епископ Каллиник и некто Исхирион, будто он сломал таинственную чашу и ниспроверг епископский престол, и будто самого этого Исхириона, который был пресвитером, часто содержал в узах и, оклеветав его пред правителем Египта Игином, что он бросал камни в царские изображения, заключил в темницу; а Каллиника, бывшего епископом кафолической церкви в Пелузе и находившегося в общении с Александром, низложил за то, что он отказывался иметь с ним такое же общение, пока не рассеется подозрение касательно разбития таинственной чаши. Обвинители говорили еще, будто пелузийскую Церковь Афанасий вверил какому-то лишенному сана пресвитеру Марку, а самого Каллиника предал пыткам военной стражи, побоям и судилищам. Афанасия обвиняли также преданные Иоанну епископы: Евпл, Пахомий, Исаак, Ахиллес и Ермеон, говоря, что он наносил им удары; а все вообще клеветали, что он достиг епископства вероломством немногих, вопреки общему согласию — не рукополагать никого, пока не получат ответа на свои жалобы. Посему обманутые тогда же отказались от общения с ним; а он не хотел убеждать их, но принуждал силою и заключал в темницы. При этом пущено было в ход и дело касательно Арсения и, — как в составляемых тщательно кознях обыкновенно бывает, — некоторые даже из мнимых друзей, неожиданно явились обвинителями. Читана была также рукопись всенародной жалобы, будто александрийские христиане из-за Афанасия не могут собираться в Церковь. Афанасий принужден был защищаться и, часто приходя в судилище, одни обвинения опровергал, а для ответа на другие требовал отсрочки. Он находился в крайнем затруднении, видя, что судьи благоприятствуют обвинителям, что многие свидетели выведены против него из числа единомышленников Ария и Мелетия, и что клеветники удостоены прощения в том самом, в чем обвиняли его, — особенно же по делу Арсения, у которого будто бы он отсек руку для волхвования, и по делу какой-то женщины, которой будто бы он давал подарки из видов постыдных, и ночью обесчестил ее. Оба эти обвинения оказались смешными и исполненными клеветы; ибо когда в собрании епископов женщина высказывала свое обвинение, — состоявший при Афанасие александрийский пресвитер Тимофей, по тайному с ним соглашению, подошел к ней и сказал: так я причинил тебе насилие, женщина? — Она отвечала: а разве не ты? — и указала на время и место преступления. Арсения же вывел он на средину и, показав судьям обе его руки целыми, просил их судить самих обвинителей за ту руку, которая была принесена ими; — ибо этот Арсений, либо по внушению свыше, либо потому, что скрываясь, как говорят, от врагов Афанасия, узнал, какой опасности из-за него подвергается епископ, и убежав ночью, накануне суда прибыл в Тир. Из этих двух обвинений, опровергнутых так, что не требовалось боле никакого оправдания, первое не находится в соборных актах, — думаю, потому, что признано неприличным столь постыдное и смешное дело приписывать Собору. Касательно же второго, в оправдание обвинителям поставлено их показание, что некто Плусиан, один из подчиненных Афанасию епископов, по его приказанию, сожег дом Арсения, а его самого, привязав к столбу, высек ремнями и заключил в тесной комнате, откуда он ушел чрез окно и долго скрывался от поисков. Поелику же сыщики нигде не находили его, то и сочли умершим; а епископы Иоанновы, ревнуя о нем, как о муже знаменитом и исповеднике, требовали его чрез сношение с властями. Видя все это, Афанасий начал бояться и питать подозрение, как бы клеветники, нашедши благоприятный случай, не умертвили его тайно. После многих заседаний, совет сделался наконец шумным и мятежным: обвинители и люди, толпившиеся в судилище, кричали, что Афанасия непременно надобно низвергнуть, как волшебника, обидчика и человека, недостойного священства. Поэтому лица, поставленные царем для соблюдения благочиния на Соборе, опасаясь, чтобы они, как обыкновенно бывает во время возмущений, не бросились на обвиняемого епископа и не умертвили его собственными руками, тайно вывели его из судилища. После сего, находя не безопасным для себя оставаться в Тире, и судиться с толпою обвинителей пред враждебными себе судьями, Афанасий удалился в Константинополь. Тогда Собор осудил его заочно, низложил с епископства и запретил ему впредь жить в Александрии, чтобы, находясь там, он, как говорили, не производил беспокойств и возмущений, Иоанна же и всех приверженцев его, как пострадавших несправедливо, принял в общение и каждому из них возвратил занимаемое им место в клире. Потом об этих деяниях члены Собора донесли царю и относились ко всем епископам, чтобы с Афанасием они не имели общения, не писали к нему и не принимали грамот от него, как обличенного в том, о чем уже слышали, а чрез бегство оказавшегося виновным и в тех обвинениях, которые не доказаны. К такому мнению, по смыслу послания, они приведены следующими причинами: во-первых, им было неприятно, что, когда, в прошедшем году, царь повелел восточным епископам собраться в Кессарию, Афанасий не приехал, хотя знал, что долговременное ожидание затруднительно для Собора и что чрез это он пренебрегает повеление государя. Потом, когда многие епископы собрались в Тир, он прибыл туда в сопровождении многочисленной свиты и производил на Соборе волнения и тревоги, то отказываясь оправдываться, то порицая лично каждого епископа, то не слушаясь, когда они призывали его, то не желая подчиниться суду. Члены Собора объявляли также, что Афанасий яснейшим образом обличен в сокрушении таинственной чаши, и приводили в свидетели — Феогниса, епископа Никейского, Мариса Халкидонского, Феодора Ираклейского, Валента, Урзакия и Македония, которых они посылали в Египет для открытия истины в том самом селении, где, по сказанию, сломана была чаша. Это-то писали члены Собора, — и каждый пункт обвинения изложили судебным порядком, стараясь свою клевету обделать с некоторым искусством. Впрочем многим присутствовавшим на Соборе иереям этот суд показался несправедливым. Говорят, что бывший там исповедник Пафнутий, взяв за руку иерусалимского епископа Максима, встал и сказал: мы исповедники, которым за благочестие избодены очи и подрезаны колена, не должны принимать участия в совещании людей лукавых.

ГЛАВА 26.

Об иерусалимском храме, который построен Константином Великим на Голгофе, и об освящении его.

В это время, около третьего десятилетия царствования Константинова, отстроен был в Иерусалиме, на краниевом месте, храм, называемый храмом мучеников (μαρτυριον), — и в Тир прибыл от царя Мариан, вельможа, царский скорописец, — с посланием к Собору, которым повелевалось епископам немедленно отправиться в Иерусалим для освящения тамошнего храма. Царь еще прежде имел это намерение, но счел нужным сперва созвать епископов в Тир, чтобы они оставили враждебные друг к другу отношения и, освободившись уже от несогласий и неудовольствий, отправились для освящения храма; ибо к такому торжеству весьма идет единомыслие иереев. И так они прибыли в Иерусалим и освятили — как храм, так и присланные от царя утвари и приношения, которые, и доныне сохраняясь в том священном доме, своею драгоценностью и величием возбуждают удивление в зрителях. С того времени иерусалимская Церковь совершает этот праздник ежегодно и весьма торжественно, так что тогда преподается даже таинство крещения, и церковные собрания продолжаются восемь дней. По случаю этого торжества, туда, для посещения святых мест, стекаются многие почти со всей подсолнечной.

ГЛАВА 27.

О пресвитере, который убедил Константина вызвать из ссылка Ария и Евзоя, так же об изложении благочестивой будто бы Ариевой веры и о том, как Собор, приехав в Иерусалим, снова принял Ария.

В то время епископы с арианским образом мыслей, воспользовавшись случаем, старались составить в Иерусалиме Собор и даровать общение Арию и Евзою. Решились они на это по следующему поводу: был некто пресвитер, приближенный к сестре царя и следовавший Ариеву учению. Что образ его мыслей сходствовал с арианским, — это сначала оставалось втайне: но когда, чрез долгое время, он успел приобрести расположение Констанции, — так называлась сестра Константина; — то, оставив страх, сделался перед нею смелее и начал судить, что Арий несправедливо изгнан из отечества и извержен из Церкви, что настоятель александрийской Церкви Александр изверг его по зависти и личным неудовольствиям, поколику увидел любовь к нему народа и позавидовал. Констанция, хотя почитала слова его верными, однако ж, пока жила, не спешила изменять никейских определений: но когда впала в болезнь и заметила, что ей надобно умереть, то от пришедшего к себе брата потребовала последней милости, о которой попросит. Она начала просить Константина, чтобы он верил вышесказанному домашнему ее пресвитеру, как человеку правомыслящему в делах Божественных. Я уже отхожу, говорила она, и не забочусь о делах здешней жизни; но за тебя трепещу, как бы ты не подвергся гневу Божию и, либо сам не впал в несчастие, либо постыдно не потерял царства — за то, что праведных и добрых мужей, поверив некоторым, неправедно осудил на вечное изгнание. С той минуты упомянутому пресвитеру царь начал оказывать особенное благорасположение. Внушив ему смелость говорить откровенно и беседуя с ним о завещании сестры, он вздумал снова испытать ариан — вероятно потому, что либо все прежнее начинал считать истинною клеветою, либо желал угодить своей сестре. Поэтому, спустя немного времени, Константин вызвал Ария из ссылки и приказал ему представить письменное изложение своей веры в Бога. Быв же вызван, Арий на время уклонился от прежних выдуманных им слов и, изложив веру иначе, в словах простых, заимствованных из Священного Писания, поклялся, что он именно так верует, именно эту веру питает в душе и ничего другого, кроме этого, не мыслит. Изложение его — следующее:

Благочестивейшему и боголюбивейшему владыке нашему Константину — пресвитеры Арий и Евзоий.

«Согласно с повелением боголюбезного твоего благочестия, владыка царь, мы излагаем письменно свою веру и исповедуем пред Богом, что и сами, и наше общество веруем по нижеписанному: Веруем во единого Бога, Отца, вседержителя, и в Господа Иисуса Христа Сына Его, прежде всех веков от него рожденного Бога-Слово, чрез Которого все сотворено на небе и на земле, Который сошел и воплотился, страдал и воскрес, восшел на небеса и опять приидет судить живых и мертвых, и в Духа Святого, и в воскресение плоти, и в жизнь будущего века, и в царство небесное, и в единую вселенскую Церковь Божию, сущую от конца до конца мира. Эту веру заимствовали мы из святых Евангелий, где Господь говорит своим ученикам: шедше научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа (Матф. 28, 19). Если же не так в сие веруем и не так принимаем Отца, Сына и Святого Духа, как учит вся кафолическая Церковь и Священное Писание, коему во всем веруем; то да будет нам судия Бог и ныне, и в день будущего (суда). Итак умоляем твое благочестие, боголюбивейший наш царь, — прекратив исследования, а вместе с исследованиями и суесловие, и присоединить нас, силою миролюбивого и боголюбивого твоего благочестия, к матери нашей Церкви, так как мы лица церковные, содержим веру по разуму Церкви и священного Писания; — чтобы, соблюдая между собою мир, мы и Церковь — могли все вместе совершать обычные молитвы за мирное и благочестивое твое царствование и за весь твой род». — Это изложение веры, как некоторые утверждали, было составлено хитро: несмотря на кажущееся изменение слов, оно в самом деле не отличалось от учения Ариева, по употреблению в нем выражений, которые легко можно толковать в ту и другую сторону и принимать в том и другом смысле. Подумав, что Арий и Евзой мыслят сходно с определениями никейскими, царь обрадовался, однако ж не взял на себя допустить их к общению без суда и решения тех, которым принадлежит это право по закону Церкви. Он послал их к собравшимся тогда в Иерусалиме епископам, и предписал, чтобы Собор рассмотрел представленное ими изложение веры и касательно их постановил определение человеколюбивое, если окажется, что они мыслят право и подверглись клевете по зависти; да хотя бы и ни за что нельзя было охуждать состоявшегося некогда касательно их решения, — пусть епископы уважили бы самое их раскаяние. Воспользовавшись этим случаем, епископы, давно уже о том старавшиеся, по поводу царской грамоты, приняли их в общение. Когда же это было сделано, — они написали и царю, и Церкви александрийской, и всем епископам и клирикам Египта, Фиваиды и Ливии, увещевая их усердно принять Ария и Евзоя, так как и сам царь засвидетельствовал правоту их исповедания, которое вместе с мнением Собора, подтвердившим волю царя, приложено было к их посланию. Вот что сделано в Иерусалиме.

ГЛАВА 28.

Послание царя Константина к тирскому Собору, и ссылка святого Афанасия по козням ариан.

Удалившись из Тира, Афанасий прибыл в Константинополь и, представ пред царя Константина, жаловался на причиненные ему оскорбления в присутствии судивших его епископов, и просил, чтобы сделанные в Тире определения исследованы были при самом царе. Находя это прошение справедливым, Константин собравшимся в Тире епископам написал следующее: «Не знаю, какие среди шума и бури Собор ваш сделал определения; но как-то думается, что шумный беспорядок извратил истину, что, то есть, вы, по вражде к ближним, которой захотели поработиться, не имели в виду того, что угодно Богу. Предоставим же Божию Промыслу — явно обличить и рассеять зло этого враждебного прения, — и тогда будет ясно, заботились ли вы в своем собрании об истине, — без поблажки ли и ненависти судили. Для этого я хочу, чтобы все вы прибыли к моему благочестию и доказали пред самим мною точность своих разысканий. А почему признал я справедливым писать вам это и, чрез послание, звать вас к себе, — узнаете из следующего: когда я въезжал в соименный мне и благополучный отечественный мой город Константинополь, — а въезжать тогда случилось мне на коне, — вдруг из среды народной толпы вышел ко мне епископ Афанасий в сопровождении некоторых бывших при нем лиц, — и вышел так неожиданно, что был причиною моего изумления. Свидетельствуюсь надзирающим за всеми Богом, что с первого взгляда я даже не мог бы и узнать, кто это такой, если бы некоторые, отвечая на мои вопросы, не рассказали мне, как следовало, и кто он, и какую потерпел обиду. В те минуты я и не разговаривал с ним, и не разделял беседы; когда же он просил выслушать себя, — отказал ему и едва не велел выгнать его. Однако ж он умолял с великим дерзновением и не хотел ничего более, кроме вашего сюда прибытия, чтобы в нашем присутствии мог оплакать все что потерпел по необходимости. Так как эта просьба показалась мне основательною и в настоящее время благоприличною; то я с удовольствием велел написать вам это послание, чтобы все вы, составляющие Собор в Тире, без отлагательства приехав в стан нашей кротости, доказали самыми делами чистоту и справедливость вашего суда — при мне, который, чего и сами вы не отвергнете, есть искренний служитель Божий. Да, чрез мое служение Богу, везде господствует мир, и имя Божие благословляется самыми Варварами, которые даже доныне не знали истины: а известно, что кто не знает истины, тот не знает и Бога. Чрез меня, искреннего служителя Божия, самые Варвары, сказал я, познали Бога и научились благоговеть пред Ним, испытав самым делом, что Он хранит меня и везде о мне промышляет; — что особенно и привело их к познанию Его. Итак, они благоговеют пред Богом из страха к нам; а мы, по-видимому, совершающие тайны Его благоволения, не говорю уже, не храним их, — мы даже ничего не делаем, кроме поступков, возбуждающих распрю и ненависть, или просто сказать, повергающих весь человеческий род в погибель. Приезжайте же, говорю, к нам, как можно скорее и с уверенностью, что мы употребим все силы для сохранения неприкосновенности закона Божия, особенно в отношении к тому, к чему не должно прививаться ни поношение, ни бесславие, — мы рассеем, то есть затопчем, совершенно уничтожим врагов закона, которые, прикрываясь святым именем, вносят различные и разнообразные злохуления». — Когда царь написал это; то одни из епископов испугались и отправились домой, а сообщники епископа никомидийского Евсевия прибыли к царю и старались доказать, что тирский Собор осудил Афанасия справедливо, и, приведши в свидетели Феогниса, Мариса, Феодора, Валента и Урсакия, убедили его, что Афанасий разбил таинственную чашу. Понося александрийского епископа и за многое другое, они своими клеветами одержали верх. Царь, или признав их клеветы справедливыми, или надеясь, что епископы наконец придут к взаимному согласию, если не будет Афанасия, приказал жить ему в Тривере, что на западе Галлии, — куда он и отправился.

ГЛАВА 29.

О константинопольском епископе Александре, как он отказался принять в общение Ария, и как Арий расторгся, когда чрево его требовало извержения.

После Иерусалимского Собора Арий прибыл в Египет; но Александрийская Церковь не приняла его в общение: поэтому он возвратился в Константинополь. Здесь единомышленники его и сообщники Никомидийского епископа Евсевия умышленно делали частные собрания и старались составить Собор. Однако ж Александр, располагавший тогда епископским престолом в Константинополе, понял их намерение и противодействовал образованию Собора. Не успев же в этом, он прямо отказался от общения с Арием и утверждал, что незаконно и противно церковным правилам уничтожать собственное свое определение и мнение тех, которые вместе с ним собирались в Никею почти со всей подсолнечной. Сообщники Евсевия, не могши склонить Александра словами, оскорбляли его угрозами и клялись, что, если в известный день он не примет Ария в Церковь, — сам будет изгнан из Церкви и отправлен в ссылку, а преемник его вступит в общение с Арием. Таким образом произошло новое разделение между епископами: с одной стороны были евсевиане, хотевшие в назначенный день непременно исполнить свои угрозы, с другой — Александр, молившийся, чтобы слова Евсевия не сбылись. Последнего особенно устрашал царь, преклонившийся некоторым образом на сторону евсевиан. Накануне предназначенного дня он повергся пред жертвенником и всю ночь пролежал ниц, моля Бога о не допущении исполниться устроенным против него замыслам. В тот же самый день, под вечер, Арий куда-то вышел и, вдруг почувствовав расстройство в своем чреве и естественную нужду, уклонился в отведенное для этого публичное место. Так как он долго не выходил, то дожидавшиеся его вошли туда и увидели, что он сидит мертвый. Когда сделалось это известным, то стали не одинаково заключать о его смерти: одни думали, что с ним случилась внезапная болезнь в сердце, или что он умер от удовольствия, достигнув желаемого; а другие полагали, что он наказан за нечестие. Единомышленники же Ария утверждали, будто он умерщвлен волшебством. Посему здесь не неуместно привести сказание александрийского епископа Афанасия о его смерти. Афанасий говорит следующее:

ГЛАВА 30.

О том, что пишет Великий Афанасий о расторжении Ария.

«Ибо и сам изобретатель ереси, сообщник Евсевия Арий, по наущению евсевиан, вызванный блаженным Константином Августом и принужденный письменно изложить свою веру, написал (это изложение), лукавый, не употребляя бесстыдных выражений нечестия и прикрываясь, как диавол, простыми и недлинными словами Писаний. Потом блаженный Константин сказал ему: если ты ничего другого не содержишь в уме, то приведи во свидетельство истину; — ведь сам Господь накажет тебя, если поклянешься во лжи, — и он поклялся, несчастный, что кроме написанного теперь ничего не мыслит и ничего другого никогда не говорил. Но вскоре пошедши, как бы на казнь, упал и, лежа ниц, треснул. Общий конец жизни для всех людей есть смерть, — и не должно порицать никого за то, что он умер, хотя бы это был враг; ибо неизвестно, не постигнет ли то же и нас до вечера. Но кончина Ария произошла не просто, и потому достойна рассказа. Когда евсевиане грозились ввести его в Церковь; то константинопольский епископ Александр противился этому, а Арий полагался на силу и угрозы Евсевия. Наступила суббота, — и в следующий день он надеялся быть введенным в церковное собрание. Борьба была велика: те грозились, а Александр молился. Но Господь сам явился судьею и решил дело против неправедных. Еще не закатилось солнце, как Арий, побуждаемый нуждою, пришел в известное место и там упал, лишившись вдруг того и другого, — и общения и жизни. Узнав об этом, блаженный Константин удивился и увидел, что клятвопреступник обличен. Тогда всем стало ясно, как бессильны угрозы евсевиан, и сколь суетна была надежда Ария. А вместе ясно стало и то, что арианское безумие лишено Спасителем общения и здесь, и в Церкви первородных. После сего кто не удивится, видя усилия людей оправдать того, кого осудил Господь, и защитить ту ересь, которую отверг Господь, объявив изобретателя ее недостойным общения и не попустив ему войти в Церковь? — Такова, говорят, была смерть Ария. Есть сказание, что долго никто не употреблял того стула, на котором он умер. И когда многие входили в упомянутое общественное место для нужды, — что обыкновенно делается простым народом, — входившие предостерегали друг друга от того стула. Таким образом к месту, в котором Арий получил наказание за свое нечестие, и последующие люди имели какое-то отвращение. Впрочем, чрез несколько времени, некто из единомышленников Ария, человек богатый и сильный, постарался купить его у казны и, построив на нем дом, изменил прежний его вид; так что оно изгладилось из памяти народа и преемственное предание уже не воспоминает насмешливо о смерти Ария.

ГЛАВА 31.

О том, что по смерти Ария случилось в Александрии, и что Великий Константин написал тамошним жителям.

Впрочем и по смерти Ария спор об изобретенных им догматах не прекратился, и единомышленники его не перестали строить козни против людей, несогласных с ними в образе мыслей. Непрестанно взывал к царю александрийский народ и в молитвах своих просил Бога о возвращении Афанасия; часто писал Константину о том же и Антоний Великий, умоляя его не верить мелетианам и обвинения их считать клеветою: но царь не слушал и в своем послании к александрийцам обвинял их за безумие и беспорядки, а клирикам и посвященным девам приказывал оставаться в покое и утверждал, что он не переменит своего мнения и не возвратит Афанасия, как человека возмутительного и осужденного голосом Церкви; Антонию же отвечал, что он не может нарушить решение Собора. Пусть некоторые, говорил он, судили об Афанасие по ненависти или пристрастию; но невероятно, чтобы весь Собор мудрых и добрых епископов питал такие же чувствования, что, то есть, Афанасий — обидчик, человек гордый и виновник разногласия и возмущения. А противники обвиняли его особенно в этом; потому что от таких людей царь особенно отвращался. Тогда же узнав, что Церковь разделилась на две партии, и что одна из них предана Афанасию, а другая — Иоанну, он сильно разгневался и самого Иоанна изгнал в ссылку. Этот Иоанн был преемник Мелетия; но тирский Собор возвратил ему общение с Церковью и повелел иметь прежние преимущества в клире, равно как и тем, которые держались его образа мыслей. Изгнание Иоанна хотя было и против желания врагов Афанасия, однако состоялось, — и определение тирского Собора нисколько не помогло Иоанну; ибо никакие просьбы и увещания не могли преклонить царя на милость к тому, которого он считал виновником смятения, или разногласия между Христианами.

ГЛАВА 32.

О том, что Константин, для уничтожения всех ересей, издал закон, запрещавший собираться где-либо, кроме кафолической Церкви, отчего весьма многие ереси исчезли, а ариане, приверженцы Евсевия никомидийского, старались между тем коварно изгладить слово: единосущный.

Арианское учение, хотя многими усердно было защищаемо в разговорах, — еще не составляло особого общества, которое носило бы имя ересеначальника. Доселе все собирались вместе и имели взаимное общение, кроме новациан, так называемых фригиан, валентиниан, маркионитов, павлиан и других, составлявших уже особо образовавшиеся секты. Против всех их царь издал закон, которым повелевалось отнимать у них молитвенные домы и присоединять к церквам, чтобы они не смели собираться ни в частных домах, ни публично. Общение с кафолическою Церковью он почитал делом самым важным и увещевал их присоединяться к ней. Вследствие этого закона, упомянутые ереси думаю, много изгладились из памяти. При прежних государях, верующие во Христа хотя и различались в мнениях, но от язычников принимаемы были за одних и тех же, и одинаковые терпели от них бедствия. Тогда состязаться между собою, по причине общих опасностей, они не могли и потому общества в то время свободно делали особые собрания и, сносясь одно с другим, при самой своей малочисленности, не истреблялись: но после этого закона им уже нельзя было собираться ни открыто, ни тайно; потому что епископы и клирики по городам тщательно наблюдали за этим. От того многие из них, побуждаемые страхом, присоединились к вселенской Церкви. Если же иные и держались прежнего мнения, то умирали, не оставляя после себя преемников своей ереси; потому что не смели ни сходиться, ни поучать свободно своих единомышленников. Впрочем и до этого, ереси имели немногих последователей — либо по нелепости учения, либо по дурным свойствам изобретателей и вождей своих: только одни новациане, имевшие добрых предстоятелей и мыслившие о Боге одинаково с вселенскою Церковью, были многочисленны и удержались, не получив большого вреда от этого закона. Притом сам царь, кажется, добровольно смягчил его действие, желая не погубить, а только устрашить подданных. Да и тогдашний епископ их ереси в Константинополе, Акесий, уважаемый царем за святость жизни, вероятно немало помог своей Церкви. Но фригияне, наравне с прочими, терпели во всей империи, исключая Фригию и другие соседние области, где, со времен Монтана, они находились и ныне находятся во множестве. Около того же времени, сообщники Евсевия, епископа никомидийского, и Феогниса никейского стали письменно искажать символ отцов, собравшихся в Никею. Явно отвергать догмата о единосущии Сына со Отцом они не смели; ибо знали, что так верует сам царь: но написав другое изложение, внушали восточным епископам, что слова никейского догмата надобно принимать с некоторым объяснением. По поводу же этого объяснения и такой мысли, прежний вопрос, казавшийся уже решенным, снова сделался предметом рассуждений.

ГЛАВА 33.

О Маркелле анкирском, его ереси и низложении.

Собравшиеся в Константинополе епископы в то же время низложили и изгнали из Церкви Маркелла, епископа Анкиры галатийской, как изобретателя новых мыслей, утверждавшего, что Сын Божий получил начало (бытия) от Марии, и что царство Его будет иметь конец, и написавшего об этом сочинение. На место же его, епископом области галатийской поставили они Василия, отличавшегося красноречием и ученостью, и предписали тамошним церквам — отыскивать и истреблять сочинение Маркелла, а единомышленников его, если найдутся, обращать к православной вере. При этом заметили они, что, по причине обширности Маркелловой книги, она не приводится вполне, а только вносятся в послание некоторые из ней выражения, чтобы видно было как он мыслит. Иные говорят, что Маркелл писал это в виде (исторического) исследования; а евсевиане клеветливо представили царю, будто он сам исповедовал такое учение; ибо питали против него величайшую вражду — за то, что и на Соборе финикийском он не согласился на их определения, и в Иерусалиме не сошелся с Арием, и в освящении великого храма мучеников не принимал участия — единственно потому, что избегал общения с ними. Донося царю о Маркелле, они поставляли ему в вину и то, что он оскорбил самого царя, не удостоив своим присутствием освящение новосозданного в Иерусалиме храма. К написанию упомянутого сочинения Маркеллу подал повод каппадокийский софист, Астерий, который, сочинив несколько книг о (христианском) учении, согласно с мнением Ария, и путешествуя с ними по разным городам, читал их и вместе с епископами присутствовал почти на всех Соборах. Опровергая его, Маркелл, добровольно или без намерения, впал в заблуждение Павла Самосатского. Впрочем впоследствии на Соборе сардикском, он получил обратно свою епископию, доказав, что образ его мыслей не таков.

ГЛАВА 34.

О кончине Константина Великого и о том, как он пред смертью принял крещение и погребен в храме святых Апостолов.

Еще прежде разделив Империю между своими сыновьями кесарями и вверив Константину и Константу области западные, а Констанцию — восточные, царь ослабел телом и отправился в Еленополис вифинский пользоваться ваннами из естественных минеральных вод. Но почувствовав себя хуже, он был принесен в Никомидию и, проживая там в предместии, принял святое крещение. Это исполнило его великой радости и благодарности пред Богом. Потом сделал он завещание, которым империю разделял между сыновьями по-прежнему, и предоставлял некоторые преимущества старому Риму и соименному себе городу. Это завещание отдал царь известному пресвитеру, приверженцу Ария, которого, как человека отличной жизни, рекомендовала ему при смерти сестра его Констанция, и приказал под клятвою вручить его Констанцию, как скоро он приедет; ибо ни этот, ни другие кесари при смерти отца не присутствовали. После завещания он жил еще несколько дней и умер, имея от роду около шестидесяти пяти лет и процарствовав тридцать один год. Константин был весьма предан христианской вере, так что первый из царей покровительствовал Церкви и распространил ее, как можно более. Он был счастлив в своих предприятиях, как, не знаю, был ли кто другой, — потому кажется, что ничего не начинал без Бога. Он остался победителем в происходивших при нем войнах против Готфов и Савроматов, и государство, по своему желанию, преобразовал с такою легкостью, что учредил другой сенат и новую соименную себе столицу. Языческое богослужение, которого столько времени держались и начальники и подчиненные, он ниспроверг разом и в короткое время. После смерти, тело его было перенесено в Константинополь в золотом гробе и поставлено во дворце на возвышении. Придворные чины воздавали ему такую же почесть и так же исполняли свои должности, как и при его жизни. Между тем, находившийся на востоке Констанций, едва лишь, получил известие о смерти отца, быстро приехал в Константинополь и, совершив над ним царское погребение, похоронил его в церкви во имя святых Апостолов, где сам Константин еще при жизни приготовил себе гробницу. С того времени, как бы по обычаю, получившему свое начало от Константина, здесь покоятся все умершие в Константинополе Христианские государи, равно как и епископы.

Конец второй книги церковной истории.

КНИГА ТРЕТЬЯ.

ГЛАВА 1.

О том, что, по смерти Константина Великого, сообщники Евсевия и Феогниса опять стали искажать никейскую веру.

Так шли церковные события в царствование Константина. Но по смерти его, учение отцов, собиравшихся в Никее, снова сделалось предметом исследования: ибо хотя оно (и прежде) не всеми было принимаемо, однако ж, пока жил Константин, никто не смел явно отвергать его; когда же он умер, многие отступили от этого учения, и именно те, которых еще прежде подозревали в измене (православию). Больше всех усиливались поддержать учение Ария вифинские епископы, Евсевий и Феогнис, и удобнейшим к исполнению этого средством считали то, чтобы препятствовать возвращению Афанасия из ссылки, а египетские Церкви вверить своему единомышленнику. Они замышляли это, имея своим помощником того пресвитера, который при Константине был причиною возвращения Ария; ибо он пользовался благосклонностью и царя Констанция — за то, что передал ему в целости отцовское завещание. Считаясь человеком верным, этот пресвитер получил доступ даже к царской супруге и пользовался дружбою сильных придворных евнухов. Управителем царского двора был тогда некто Евсевий, который, сделавшись сам последователем Ариева учения, внушил свой образ мыслей и царице, и многим из придворных. Отсюда опять начались непрестанные толки о догмате — частно и публично, а вместе с тем возбуждались неудовольствия и неприязненные отношения, — и дело шло по желанию сообщников Феогниса.

ГЛАВА 2.

О возвращении Афанасия Великого из Рима, о письме кесаря Константина, сына Константина Великого, и о новых кознях ариан против Афанасия; также об Акакие беррийском и о войне между Константом и Константином.

В то же время Афанасий с запада из Галлии возвратился в Александрию. Еще сам Константин при жизни хотел вызвать его из ссылки и, говорят, выразил это желание даже в своем завещании: но так как он скоро умер, то возвратиться Афанасию позволил соименный Константину сын его, управлявший западными Галлами. При этом снабдил он Афанасия и грамотою к александрийскому народу, которую я нашел в переводе с латинского языка и предлагаю здесь в том виде, в каком нашел ее. Вот она:

Константин кесарь народу кафолической александрийской Церкви.

«Вашему благоразумию думаю, не безынтересно, что Афанасий, истолкователь достопоклоняемого закона, был на время послан в Галлию — для того, чтобы, по жестокости кровожадных и непримиримых врагов, угрожавших опасностью священной главе его, не потерпеть ему от козни злых неисцелимого зла. Для охранения его от такой именно жестокости, он был исторгнут из челюсти нападавших на него людей и послан жить под моим покровительством, так чтобы в назначенном для его жительства городе иметь ему в изобилии все нужное, хотя достославная его добродетель, полагаясь на помощь Божию, вместила бы ни во что бремя еще тягчайшей участи. Желая удовлетворить, сколько можно, боголюбивейшему вашему благочестию, владыка наш, блаженной памяти Константин Август, родитель мой, намеревался уже возвратить упомянутого епископа на прежнее его место: но так как, не исполнив еще сего желания, он предварен был человеческим жребием и почил; то сделавшись наследником намерений блаженной памяти царя, я счел долгом исполнить его. Увидевшись с Афанасием, вы сами узнаете от него, какое питал я к нему уважение. Да и не удивительно, если я что-нибудь сделал в его пользу: к этому располагали и побуждали мою душу сколько выражения вашей любви, столько же доблесть сего мужа. Божественное промышление да сохранит вас, возлюбленные братья!» — Уполномоченный такою грамотою царя, Афанасий, по возвращении в Александрию, снова стал управлять египетскими Церквами; а державшиеся учения Ариева негодовали на это и не могли оставаться спокойными. Отсюда происходили частые возмущения, подававшие повод устроять Афанасию новые козни; ибо евсевиане заботливо клеветали на него царю, будто он — человек возмутительный и предвосхитил себе возвращение (на кафедру александрийскую) против законов Церкви, без суда епископов. Впрочем, как по наветам их Афанасий опять был изгнан из Александрии, я скажу после, в своем месте. А к этому времени относится то, что, по смерти Евсевия Памфилова, епископство Кесарии палестинской принял Акакий, усердный почитатель Евсевия, изучивший чрез него священное Писание, человек мыслящий, приятный в речи и оставивший много замечательных сочинений. Вскоре после сего, царь Константин, воюя близ Аквилеи против собственного брата Константа, умерщвлен был своими военачальниками; вследствие чего западные области римской империи поступили под власть Константа, а восточные — Констанция.

ГЛАВА 3.

О Павле константинопольском и Македоние духоборце.

В то же время, по смерти Александра, константинопольское первосвященство принял Павел, и этот сан, по словам единомышленников Ария и Македония, предвосхитил без согласия никомидийского епископа Евсевия и епископа фракийской Ираклеи Феодора, которым, как епископам соседственным, принадлежало право рукоположения[20]. Но большею частью говорят, что он рукоположен пребывавшими тогда в городе епископами, по завещанию Александра, которому преемствовал. Когда Александр, имея уже девяносто восемь лет от роду, из коих двадцать три мужественно проведены им в епископстве, приближался к смерти, и клирики спросили его, кому после него надобно вверить Церковь, он отвечал: если вы желаете человека благочестиво-доброго и вместе учительного, то изберите Павла; а для дел внешних и для обращения с светскими властями способнее будет Македоний. Это свидетельство Александра о двух упомянутых мужах подтверждают и последователи Македония, только способность к делам и красноречию приписывают Павлу, а одобрительный отзыв о жизни относят к Македонию, на Павла же клевещут, будто он жил роскошно и рассеяно. Действительно, даже и по их свидетельству, Павел был муж красноречивый и превосходно учил в церкви, но к делам житейским и к обращению с людьми сильными, как показывают самые дела, был мало способен; ибо не разрушил, как свойственно людям способным, ни одного навета врагов, и хотя был чрезвычайно любим народом, однако ж пострадал от злобы людей, отвергавших в то время постановленный в Никее догмат. Прежде всего осужденный будто бы за худую жизнь он был извергнут из константинопольской Церкви, потом приговорен жить в ссылке, где, по проискам людей, искавших его смерти, говорят, умер жалким образом — от веревки. Но это случилось после.

ГЛАВА 4.

О возмущении, происшедшем по случаю рукоположения Павла.

По случаю этого рукоположения, в константинопольской Церкви произошло тогда величайшее смятение: ибо, пока Александр был жив, единомышленники Ария имели мало смелости, и народ, по его примеру и руководству, славил Бога, — особенно после неожиданной смерти Ария, который умер вышесказанным образом, по Божию, как верили, наказанию и действию Александрова благочестия; а когда епископ умер, — народ, разделившись на две партии, стал явно состязаться о догматах и вступать в ссоры. Ревнителям учения Ариева хотелось рукоположить Македониия, а исповедникам единосущия Сына со Отцом — поставить епископом Павла. Последние одержали верх. Но после рукоположения Павлова прибыл царь, — ибо он находился тогда в отсутствии, — и разгневался, будто епископство дано недостойному. По наущению врагов Павла, он созвал Собор и, рукоположенного епископа изгнав из Церкви, константинопольскую кафедру передал никомидийскому епископу Евсевию.

ГЛАВА 5.

О частном антиохийском Соборе, который низложил Афанасия, и на его место возвел Григория; также о двух изложениях веры и о тех, которые с этими изложениями соглашались.

Сделав это, царь отправился в Антиохию сирийскую. Так как в описываемое время уже окончена была тамошняя, необыкновенная по величию и красоте церковь, которую для своего сына начал строить еще при жизни Константин; то евсевиане, давно думавшие воспользоваться этим случаем, постарались теперь собраться туда для составления Собора. Они, равно как и другие единомышленники их, под предлогом освящения новопостроенной церкви, а в самом деле, как показали последствия, для искажения никейских определений, отовсюду съехались в Антиохию в числе девяноста семи епископов. Антиохийскою Церковью управлял тогда после Евфрония Плакит. Это был пятый год по смерти Константина Великого. Когда все епископы собрались и прибыл сам царь Констанций; то многие стали выражать неудовольствие и сильно обвинять Афанасия в том, что он нарушил иерархический закон, который они же установили, и взял в свое управление александрийскую Церковь, прежде чем это дозволено было ему Собором[21]. Вследствие сего, говорили они, Афанасий сделался виновником смерти некоторых граждан; потому что при вступлении его в город произошло возмущение, и многие умерщвлены, а другие преданы в судилища. Сплетши таким образом величайшую клевету на Афанасия, епископы определили быть предстоятелем александрийской Церкви Григорию. После того перешли они к рассуждению о догмате и хотя и не произнесли осуждения против никейских определений, даже, рассылая грамоты епископам городов, объявляли им, что быв епископами, они не могли следовать Арию, — ибо как было следовать им пресвитеру, когда сами же испытывали его веру? — скорее можно бы принять его к себе; а содержимая ими вера предана от начала: однако ж в символе, приложенном к их посланию, отнюдь не упоминалось ни о существе Отца или Сына, ни о слове «единосущный»; он составлен был из понятий двусмысленных, так что ни единомышленники Ария, ни последователи никейского Собора не могли упрекнуть их в употреблении слов, неизвестных из священного Писания. Отпустив все, чего не принимали те или другие, они исповедовали, что Сын существует со Отцом, что Он единородный и Бог, и имеет бытие прежде всего, что Он принял плоть, исполнил волю Отца, и прочее тому подобное: а совечен ли и единосущен ли Он Отцу, или напротив, — этого не написали. Впрочем оставшись, видно, недовольными своим сочинением, впоследствии они, кроме этого, издали другое, которое, как мне кажется, во всем согласно с учением никейских отцов, если только в их словах не скрывается какой-нибудь неизвестной для меня мысли. Не знаю, почему они, отказываясь называть Сына единосущным, признали Его однако ж непреложным и неизменным по Божеству, верным образом существа, воли, силы и славы (Божией) и перворожденным всей твари. Они утверждали, что это исповедание веры вполне написано Лукианом, который пострадал в Никомидии и был муж, как по всему знаменитейший, так особенно отличавшийся знанием священного Писания. Правду ли они говорили, или свое собственное сочинение возвышали авторитетом мученика, сказать не могу. На этом Соборе присутствовали — не только Евсевий, который, по низвержении Павла, перешедши из Никомидии, занимал кафедру константинопольскую, но и Акакий, преемник Евсевия Памфилова, и Патрофил скифопольский, и Феодор епископ Ираклеи, которая прежде называлась Перинфом, и Евдоксий, епископ Германикии, впоследствии, после Македония, управлявший Церковью константинопольскою, и Григорий, избранный предстоятелем Церкви александрийской. Все они в то время считались единомышленниками. Присутствовали также Дианий, епископ Кесарии каппадокийской, Георгий — Лаодикии сирийской, и многие другие, бывшие епископами митрополий и прочих знаменитых Церквей.

ГЛАВА 6.

О Евсевие эмесском, и о том, что Григорий занял Александрию, а Афанасий спасся бегством в Рим.

Вместе с ними присутствовал и Евсевий, по прозванию эмесский. Он был родом из Эдессы озроенской и происходил от благородных родителей, с детства, по обычаю предков, изучал священное Писание, потом, посещая бывших в той стране наставников, узнал и греческие науки, а впоследствии, под руководством Евсевия Памфилова и предстоятеля скифопольского Патрофила, занимался толкованиями божественных книг. Прибыв в Антиохию в то время, когда случилось низвержение Евстафия по обвинению клира, Евсевий жил дружески с преемником его Евфронием. Из Антиохии, избегая священного сана, он удалился в Александрию слушать тамошних философов, и научившись их наукам, возвратился в Антиохию, где опять обращался с преемником Евфрония, Плакитом. Во время бывшего здесь Собора константинопольский епископ Евсевий хотел было возвести его на кафедру александрийскую, ибо думал, что он, как муж обходительный и весьма красноречивый, легко отклонит Египтян от привязанности к Афанасию: но так как избираемый отказался от этого назначения, опасаясь встретить ненависть Александрийцев, которые не хотели никого видеть на месте Афанасия; то предстоятельство александрийской Церкви вверено было Григорию, а эмесской — ему. В Эмессе сделавшись причиною возмущения, — ибо клевета приписывала ему занятие тою частью астрономии, которую называют гадательною (αποτελεσματικον)[22], он убежал в Лаодикию к тамошнему епископу, своему другу Георгию. Георгий, отправившись вместе с ним в Антиохию к епископам Плакиту и Наркиссу, сделал то, что Евсевий возвратился в Эмессу. Он пользовался благорасположением царя Констанция; ибо когда царь отправлялся на войну против персов, то брал его с собою. Говорят, что чрез него Бог совершил много чудес, как свидетельствует Георгий лаодикийский, рассказавший о нем это и иное кое-что. Но быв таким мужем, Евсевий не избег однако зависти тех людей, которые обыкновенно не терпят доблестей другого. Он также подвергся клевете, будто держится мыслей Савеллия. Впрочем на Соборе антиохийском его мнение было одинаково с мнением собравшихся там епископов; между тем как иерусалимский епископ Максим, говорят, с намерением избегал этого Собора, раскаиваясь, то есть, что раз уже был введен в обман и согласился вместе с другими подписать низложение Афанасия. Равным образом не присутствовал на нем ни епископ, занимавший кафедру Рима, ни кто-либо из прочих италийских, или дальнейших за Римом епископов. Итак, когда Франки нападали на западных Галлов, а области восточные, особенно же город Антиохия, после тамошнего Собора, были колеблемы величайшим землетрясением, — в то самое время Григорий вступил в Александрию под защитою военного отряда, которому приказано было стараться, чтобы вступление его совершилось безмятежно и спокойно. К этому отряду присоединились и единомышленники Ария, как для означенной цели, так и для изгнания Афанасия. Между тем Афанасий заботился, как бы из-за него не пострадал народ, и для того, при наступлении ночи, сделал церковное собрание. Когда воины уже овладели церковью, он, окончив молитву, приказал наперед читать псалом; а потом в минуты общего псалмопения, заставлявшего воинов хранить спокойствие, так как нападение теперь считали они неблаговременным, — тайно вышел вон среди поющих и удалился в Рим. Таким образом Григорий занял александрийский престол; но народ в негодовании сжег церковь, соименную Дионисию, который был у них епископом[23].

ГЛАВА 7.

Об архиереях в Риме и Константинополе и о том, что после Евсевия опять возведен был Павел; также об умерщвлении военачальника Ермогена и о том, что, прибыв из Антиохии, Констанций снова низложил Павла и разгневался на город, и что, оставив Македония в нерешительном состоянии, он опять удалился в Антиохию.

Итак желания противодействующей ереси успешно приходили в исполнение; а люди, ревностно защищавшие на востоке догмат, утвержденный в Никее, были низлагаемы: ибо когда еретики заняли важнейшие кафедры, александрийскую в Египте, антиохийскую в Сирии и столичную при Геллеспонте; тогда епископы сих областей уже повиновались им, как подчиненные. Но правитель римской Церкви и иереи запада считали это для себя обидою; потому что, с самого начала согласившись во всем с отцами, собиравшимися в Никею, они и доселе не переставали так мыслить, посему дружелюбно приняли прибывшего к ним Афанасия и взялись защищать его дело. Негодуя на это, Евсевий писал Юлию, чтобы он сам обсудил определения тирского Собора касательно Афанасия; но не дождавшись Юлиева мнения, вскоре после бывшего в Антиохии Собора, скончался. Тогда константинопольские ревнители учения, изложенного в Никее, снова ввели в церковь Павла; а сообщники Феогниса, епископа никейского, Феодора ираклийского и другие единомышленники их, каким случилось быть в Константинополе, в то же время собрались в другой церкви и, при содействии скопища еретиков, в епископа константинопольского рукоположили Македония. От этого в городе происходили частые возмущения, похожие на войны; ибо обе стороны народа нападали одна на другою, и многие погибали, — город кипел смятением. Узнав об этом, бывший тогда в Антиохии царь разгневался и приказал опять изгнать Павла. Исполнителем его повеления был начальник конницы Ермоген. Быв послан в то время во Фракию и проходя чрез Константинополь, он хотел выгнать Павла из Церкви вооруженною рукою: но так как народ не допускал и даже противился ему, то воины стали еще настойчивее исполнять данное себе приказание. Тогда возмутители напали на дом Ермогена и сожгли его, а самого военачальника умертвили и, привязав на веревку, таскали его по городу. Услышав об этом, царь верхом прискакал в Константинополь с намерением наказать народ, но увидев его идущим к себе навстречу в слезах и с повинною головою, пощадил. Впрочем с этого времени город лишен был половины хлебных запасов, которые отец Констанция Константин ежегодно дарил гражданам от казны из египетских доходов; ибо царь, может быть, подозревал, что многие из граждан, от роскоши и пресыщения проводя жизнь праздную, сделались склонными к возмущениям. Весь гнев свой излил он на Павла и повелел изгнать его из города, досадовал также и на Македония — частью за то, что он был виновник смерти военачальника и многих других, а частью и за то, что принял рукоположение без его согласия. Таким образом, и не утвердив его рукоположения, и не отменив, царь оставив дело так и возвратился в Антиохию. В то же время ревнители арианской ереси Григория, как нерадящего об утверждении их учения и ненавистного Александрийцам за случившиеся в городе бедствия при его вступлении и за сожжение церкви, вывели из Александрии, и на место его послали Георгия, родом Каппадокиянина, отличавшегося деятельностью и усердием к их учению.

ГЛАВА 8.

О прибывших в Рим восточных архиереях, и о том что писал о них Юлий римский; также, как, по грамоте Юлия, Павел и Афанасий опять получили свои престолы, и что писали Юлию восточные архиереи.

Удалившись из Александрии, Афанасий, прибыл в Рим. Случилось, что в то же время прибыли туда — и Павел епископ константинопольский, и Маркелл анкирский, и Асклепа газский, который противился арианам и за то, подвергшись обвинению со стороны некоторых еретиков, обвинявших его в ниспровержении жертвенника, был низложен, а на его место предстоятелем газской Церкви поставлен Квинтиан. В Риме проживал так же, обвиненный в другом преступлении и лишенный своей Церкви, адрианопольский епископ Лукий. Узнав, в чем обвиняли каждого из них, и нашедши их единомышленными касательно учения никейского Собора, римский епископ принял их в общение, как единоверных и, исполняя свою обязанность пещись о всех, согласно с достоинством своего престола, каждому из них возвратил принадлежащую ему Церковь, а восточным епископам писал обличительно, что они несправедливо судили об этих мужах, и возмущают Церкви именно тем, что не принимают никейских определений. Вместе с этим Юлий не многих между ними приглашал к известному дню приехать в Рим и доказать, справедливо ли их решение касательно тех мужей, угрожая, что впредь он не будет терпеть, если не прекратится их стремление к нововведениям. Так писал он, и Афанасий вместе с Павлом и прочими снова получили каждый свою кафедру, а послание Юлия отправили к восточным епископам. Но последние приняли его с негодованием и, собравшись в Антиохии, написали Юлию в ответ напыщенное и ораторское послание, наполненное множеством насмешек и не чуждое сильнейших угроз. Говоря откровенно в своем послании, что римская Церковь выражает всем свое любочестие, поколику почитает себя пристанищем апостольского попечения и первоначальною митрополиею благочестия, хотя проповедники христианского учения приходили к ней с востока, — они объясняли, что не считают себя ниже его, что если и не возвышаются пред ним по величию или обширности Церкви, то побеждают его добродетелью и преимуществами душевными. Потом, поставляя Юлию в вину общение с Афанасием и прочими, они высказывали ему свое неудовольствие — будто бы за оскорбление их Собора и за отвержение их определений, и порицали этот поступок, как несправедливый и противный церковным законам. Несмотря однако ж на такие упреки и свидетельства о сильной своей скорби, они обещали иметь с Юлием мир и общение, если он подтвердить низложение изгнанных и поставление рукоположенных ими лиц; а когда будет действовать вопреки их определениям, то угрожали противным: ибо и предшественники их, восточные иереи, (говорили они), нисколько не противоречили по случаю изгнания из римской Церкви новациан. О том же, что сделано ими против определений отцов, собиравшихся в Никее, они ничего не отвечали Юлию, а только упомянули, что имеют много важных причин к оправданию своих поступков, но считают излишним оправдываться в этом теперь, — без сомнения потому, что тогда вдруг были бы признаны несправедливыми во всех отношениях.

ГЛАВА 9.

О том, как были изгнаны Павел и Афанасий, а Македоний введен в константинопольскую Церковь.

Так писали они Юлию, а царю Констанцию снова клеветали на низложенных ими епископов. Живя тогда в Антиохии, Констанций предписал константинопольскому префекту Филиппу — Церковь опять отдать Македонию, а Павла изгнать из города. Опасаясь народного возмущения, префект, отправился в знаменитую и обширнейшую публичную баню, называемую Зевкзипп, и пригласил к себе Павла — как бы для совещания о делах общественных. Но как скоро Павел прибыл, Филипп показал ему грамоту царя и приказал тайно отвести его к морю чрез дворец, примыкавший к бане, а там посадить на корабль и отправить в Фессалонику, откуда, говорят, происходили и предки Павла. При этом строго было запрещено ему переходить в области восточные, но идти в Иллирию и в дальнейшие страны не возбранялось. Потом, вышедши из судилища, префект взял Македония и поехал с ним в церковь. Между тем, во время этих событий, народ собрался в бесчисленном множестве и тотчас наполнил церковь; ибо все, как последователи арианской ереси, так и приверженцы Павла, старались занять ее одни пред другими. Когда префект вместе с Македонием находился уже близ церковных дверей, и войсками, чтобы очистить место для прохода, разгоняем был народ, который однако ж не мог отступить, потому что дальнейшие места были заняты; тогда воины, думая, что народ умышленно не хочет посторониться, перебили многих мечами, а многие погибли, быв затоптаны другими. Так исполнено царское повеление, по силе которого Македоний занял Церковь, а Павел сверх чаяния был удален из Константинополя. Между тем Афанасий ушел и, опасаясь угрозы царя Констанция, скрывался; ибо царь, на основании доноса еретиков, будто он возбуждает возмущения, и будто при вступлении его многие погибли, грозился наказать его смертью. Особенно же причиною царского гнева была клевета, что он продает в свою пользу хлеб, который царем Константином назначен для раздачи бедным александрийцам.

ГЛАВА 10.

О том, что писал об Афанасие римский епископ епископам восточным; также об отправлении епископов в Рим для исследования вместе с римским епископом тех обвинений, которые сделаны епископами восточными, и об отослании их кесарем Константом.

Когда египетские епископы написали, что все обвинения Афанасия ложны; тогда, видя, что Афанасию небезопасно более оставаться в Египте, Юлий пригласил его к себе, а собравшимся в Антиохии, от которых в то время получено было послание, написал ответ, и обвинял их во-первых в том, что они тайно искажают учение никейского Собора, во-вторых в том, что вопреки законам Церкви не пригласили его на совещание, — ибо есть иерархический закон, что все[24], совершаемое без ведома римского епископа, недействительно, и наконец в том, что дела их в Тире и Мареотиде против Афанасия ведены были неправильно, — ибо первые опровергаются клеветою касательно Арсения. В заключение же осуждал он их за надменность послания. По всем этим и другим причинам, Юлий заблагорассудил помочь Афанасию и Павлу; ибо, спустя немного времени, и этот, прибыв в Италию, жаловался на причиненные себе оскорбления. Но римский епископ, сколько ни писал о них иереям восточным, ни в чем не имел успеха, и потому донес о сем царю Константу. Констант просил брата Констанция — выслать кого-нибудь из восточных епископов для объяснения касательно низложения Афанасия и других. Вследствие сего избраны были трое: Наркисс епископ Иринополиса киликийского, Феодор епископ Ираклеи фракийской и Марк епископ Арефузы сирийской. Прибыв в Италию, они усиливались оправдать свои поступки и старались убедить царя, что решение восточного Собора справедливо. Когда же, по требованию, надлежало им объявить свою веру; то они скрыли символ, составленный ими в Антиохии, и представили другое, столь же несогласное с утвержденным в Никее письменное исповедание. Итак видя, что они несправедливо клевещут на упомянутых мужей, и избегают общения с ними не за какие-нибудь преступления и не за образ жизни, как сказано было в определениях об их низложении, а за разногласие в догмате, Констант отослал их назад без успеха в том, для чего они приезжали.

ГЛАВА 11.

О пространном изложении веры, о событиях на сардикском Соборе и о том, как восточные низложили Юлия, епископа римского, и Осию испанского за общение их с Афанасием и прочими.

По истечении трех лет, восточные епископы отправили к западным другое сочинение, которое называли пространным изложением веры, потому что оно состояло из большего числа слов и выражений, чем прежние. В нем о существе Божием они не упоминали, но утверждающих, что Сын произошел из несущего, либо из другой ипостаси, а не от Бога, и что было время или век, когда Его не было, отлучали от Церкви. Однако ж Евдоксия, епископа Германикии, Мартирия и Македония, приезжавших с этим сочинением, западные иереи не приняли: для нас довольно, говорили они, и определений никейских; кроме их не считаем нужным придумывать что-либо. Так как царь Констант (письменно) просил брата возвратить Афанасию и прочим их престолы, но письма его, по причине противодействия ереси, не имели никакого успеха, а между тем Афанасий и Павел, лично являясь к нему, домогались Собора, поколику дело шло об искажении православного учения; то цари с общего согласия положили — епископам обеих частей империи к известному дню собраться в иллирийский город Сардик. Восточные сперва съехались в Филиппополисе фракийском и написали западным, которые уже собрались в Сардике, чтобы Афанасия с прочими, как уже низложенных, они отлучили от заседания и общения, а иначе, говорили, мы не сойдемся. Потом, прибыв даже в Сардик, они не хотели вступать в церковь, пока находились там низложенные ими. На это западные писали в ответе, что они никогда не отделялись от общения с ними и теперь не отделятся — особенно после того, как римский епископ Юлий исследовал все, на них взносимое, и не нашел их виновными, и что обвиняемые присутствуют здесь, как люди, готовые подвергнуться суду и снова оправдаться в приписываемых им преступлениях. Так как эти взаимные объяснения не имели никакого успеха, а назначенный день, в который надлежало рассуждать о том, для чего епископы собрались, уже прошел; то наконец одна сторона их написала другой такие послания, которые произвели между ними вражду сильнее прежней. Посему каждая из них, собравшись отдельно, составила противные другой определения. Именно, восточные, подтвердив прежние свои приговоры касательно Афанасия, Павла, Маркелла и Асклепы, низложили также римского епископа Юлия, как прежде всех вступившего с ними в общение, — исповедника Осию, частью по той же причине, а частью и за дружеские его отношения к предстоятелям антиохийской Церкви, Павлину и Евстафию, — и трирского епископа Максимина — за то, что он первый вступил в общение с Павлом и был виновником его возвращения в Константинополь, а прибывших в Галлию восточных епископов отлучил от Церкви. Кроме того, низложили они сардикского епископа Протогена и Гавденция, — первого за то, что защищал Маркелла, которого прежде осудил, а последнего за то, что он поступал вопреки Кириаку, которого был преемником, и весьма уважал низложенных ими. Сделав такие определения, восточные известили всех епископов, чтобы они не вступали с этими лицами в общение, не писали к ним и от них не принимали никаких грамот. А о Боге приказывали мыслить так, как сказано было в приложенном к их посланию писании, в котором не упоминалось о единосущии, и отлучались от Церкви утверждающие, что три Бога, или что Христос не есть Бог, или что Отец, Сын и Дух святой — одно и то же, или что Сын не рожден, или что было некогда время или век, когда Его не было.

ГЛАВА 12.

О том, что епископы, заседавшие вместе с Юлием и Осиею, низложили восточных архиереев и составили также символ веры.

С другой стороны, заседавшие с Осиею во-первых провозгласили невинными — Афанасия, как несправедливо оклеветанного собиравшимися в Тире епископами, — Маркелла, как доказавшего, что его образ мыслей был оклеветан, — Асклепу, как получившего епископство по определению Евсевия Памфилова и многих других судей, и доказавшего справедливость этого судебным порядком, — Лукия, как епископа, которого обвинители обратились в бегство, — и в каждую из этих Церквей написали, чтобы сих именно мужей признавали они своими епископами и ожидали, а Григория александрийского, Василия анкирского и Квинтиана газского не называли епископами, не имели с ними никакого общения и даже не считали их Христианами. Потом низвели с епископских мест — Феодора фракийского, Наркисса епископа иринопольского, Акакия кесарийско-палестинского, Минофанта ефесского, Урзакия сингидонского, что в Мизии, Валента мурзийского, что в Паннонии, и Георгия лаодикийского, хотя он и не был на этом Соборе с восточными епископами. Всех их лишили они священства и общения, как таких людей, которые отделяют Сына от существа Отчего, принимают тех, которые, за привязанность к арианской ереси, давно низложены, и возводят их на высшие степени Божественного служения. По этим причинам отлучив их определив считать чуждыми кафолической Церкви, они написали ко всем епископам, чтобы последние подтвердили их определения и согласовались с ними в вере, для чего и сами написали тогда иное изложение веры, пространнее никейского, впрочем заключавшее в себе тот же смысл и немного отличавшееся от него только в выражениях. Именно, Осия и Протоген, которые в то время между западными епископами, собиравшимися в Сардике, были главные, опасаясь, чтобы некоторые не подумали, будто они искажают определения никейские, писали Юлию и свидетельствовали, что эти определения признают они несомненными, но для большей ясности распространяют те же мысли, чтобы единомышленники Ария, злоупотребляя краткостью изложения, не могли увлекать неопытных к принятию этих мыслей в нелепом смысле. Поступив так, те и другие закрыли собрание, — и каждый епископ отправился в свою епархию. Этот Собор состоялся в консульство Руфина и Евсевия, в одиннадцатом году по смерти Константина. На нем было — из западных городов около трехсот епископов, а с востока — семьдесят шесть, между которыми находился и Исхирион, врагами Афанасия поставленный на епископию Мареотскую.

ГЛАВА 13.

О том, что после Собора восток и запад разделились: запад твердо держался веры никейской, а на востоке, по причине словопрений о вере, в некоторых предметах происходили разногласия.

После сего Собора те и другие уже не смешивались между собою и не сообщались, как единоверные; но западные простирали пределы свои до Фракии, а восточные — до Иллирии, и Церкви, чего и следовало ожидать, возмущаемы были раздором и взаимными наветами: ибо хотя и прежде разногласили они в учении, но, имея взаимное общение, не производили большого зла и казались единомышленными. Говоря вообще, вся западная Церковь отеческие догматы сохраняла в чистоте, и касательно их чуждалась словопрений и разногласий: ибо хотя и эту часть (римской империи) Авксений епископ медиоланский, Валент и Урсакий паннонские, старались склонить к ереси арианской; но их усилия, при тщательном наблюдении предстоятеля римского престола и прочих священнослужителей, истреблявших семена этой ереси, не имели желаемого ими успеха. Напротив, в Церкви восточной, которая после антиохийского Собора пришла в смятение и явно разногласила с верою никейской, — хотя на самом деле, как я полагаю, большая часть верующих в ней содержала то же учение и признавала происхождение Сына из существа Отчего, — некоторые упорно восставали против выражения «единосущный». По моему мнению, одни из них, быв в самом начале против этого слова, потом уже, как случается со многими, стыдились принять его, чтобы не показаться побежденными. Другие, чрез непрестанные рассуждения об этом предмете, получив навык так мыслить о Боге, после не могли уже переменить своих мыслей. А иные, видя, что состязающийся утверждает не должное, склонялись на другую сторону и располагались к этому то силою, то дружеством, то другими причинами, которыми люди обыкновенно побуждаются благоприятствовать, чему не должно, или удерживать свою смелость от обличения, — чего должно. Много было и таких, которые, почитая безумием заниматься подобными спорами о словах, спокойно держались смысла Отцов никейского Собора. Тверже и явнее всех восточных хранили никейские определения Павел епископ константинопольский, и Афанасий александрийский, и все общество монашеское, как то: Антоний Великий, который был еще в живых, ученики его и весьма многие другие в Египте и во всей римской империи. Так как я упомянул об этих мужах; то пробегу кратко историю тех, которые, сколько мне известно, были особенно знамениты в это царствование.

ГЛАВА 14.

О процветавших тогда в Египте святых мужах: Антоние, двух Макариях, Ираклие, Кроние, Пафнутие, Путувасте, Арсисие, Серапионе, Питирионе, Пахомие, Аполлоние, Ануфе, Иларионе и других весьма многих святых.

Начинаю с Египта и двух Макариев, приснопамятных настоятелей скита и тамошней горы. Из них один назывался египетским, а другой гражданским, или как бы городским[25], потому что был родом александриец. Оба они, за свое божественное предведение и любомудрие, пользовались великим уважением, страшны были для демонов и совершали много чудесных знамений и исцелений. О египетском говорят, что он, желая одного неверующего убедить в истине воскресения мертвых, даже воскресил мертвого и жил около девяноста лет, из которых шестьдесят провел в пустынях. Начав вести жизнь любомудренную, он еще в молодых летах так прославился, что монахи называли его юношею-старцем, и сорока лет отроду рукоположен в пресвитера. А другой Макарий сделался пресвитером позднее. Он испытал почти все роды подвижничества, из которых иные сам выдумал, а иные, переняв от других, исполнял с такою точностью, что от чрезмерно суровой жизни у него не росли волосы на подбородке. В то же время и в той же стране занимались любомудрием Памва, Ираклид, Кроний, Пафнутий, Путуваст, Арсисий, Серапион Великий, Питирион, живший близ Фив, и Пахомий, бывший настоятелем так называемых тавеннисиан[26]. У последних одежда и образ жизни были несколько отличны от прочих монахов, что располагало их к добродетели и побуждало душу презирать земное и взирать горе, дабы она удобнее могла перейти в селение небесное, когда отрешится от тела. По примеру Илии Фесвитянина, они одевались в кожаные одежды, — думаю, для того, чтобы, при взгляде на кожу, всегда иметь в памяти добродетели Пророка, мужественно противиться нечистым пожеланиям, и как чрез подражание ему, так и в надежде подобных же воздаяний, лучше сохранять целомудрие. Говорят, что и прочие одежды египетских монахов выражали некоторое любомудрие и не случайно отличались от других. Так напр. они облачались в хитоны, без рукавов[27], давая тем разуметь, что руки не должны быть готовы на обиду; — на голове носили шапочку, называемую κουκουλιον, дабы жить чисто и непорочно, подобно питающимся молоком детям, на которых кладут такие шапочки для прикрытия и защищения их головы; — употребляли пояс и покрывало (αναβολευς), из которых первым опоясывали чресла, а другим обхватывали шею и плечи, внушая мысль, что надобно быть готовым для служения Богу и для деятельности. Знаю, что другие приводят на это другие объяснения; но мне довольно и сказанного. Пахомий сперва, говорят, один любомудрствовал в пещере; но явившийся Ангел Божий повелел ему собрать молодых монахов и жить вместе с ними: ибо успев в любомудрии сам по себе, он должен своим руководством приносить пользу и многим сожительствующим. Но управлять ими приказано Пахомию по правилам, какие будут даны, — и Ангел дал ему свиток, который и теперь у них сохраняется. Предписанные в нем правила позволяли каждому есть и пить, работать и поститься, либо не поститься, сколько кто мог, — и на тех, которые больше ели, повелено возлагать работы труднейшие, а на подвижников легкие; строить многие малые помещения и в каждом помещении жить троим, но принимать пищу всем вместе в одном доме; есть молча и сидеть за столом с покрытыми лицами, так чтобы не видеть друг друга и ничего иного, кроме стола и предложенных яств. Чужестранцу не позволялось есть вместе с ними, разве будет принят какой путешественник. А кто захотел бы сожительствовать им, тот должен наперед в течение трех лет исправлять труднейшие работы, и потом уже иметь с ними общение. Предписывалось также одеваться в кожаные одежды и покрывать голову шерстяными шапочками, а на шапочках делать значки красного цвета (κεντρον); употреблять сверх того льняные хитоны и поясы, и в этих хитонах и кожаных одеждах спать, сидя в особо устроенных седалищах, огражденным с обеих сторон так, чтобы они могли служить каждому вместо постели; но в первый и последний день недели, приступая к жертвеннику для приобщения божественных тайн, развязывать поясы и снимать кожаные одежды; молиться каждый день двенадцать раз, да столько же вечером и столько же ночью, а в девятый час — три раза; притом, пред принятием пищи, каждую молитву предварять пением псалма. Все общество должно было разделяться на двадцать четыре разряда, и каждому разряду надлежало носить имя одной из греческих букв, так чтобы это название соответствовало его жизни и нравам: наприм. простейшие назывались иотою (ι), хитрейшие зитою или кси (ζ или ξ) а другие — другим образом, сколько можно было приспособить свойства разряда к начертанию буквы. Этими-то правилами руководил своих учеников Пахомий, муж весьма человеколюбивый и много угодивший Богу, так что мог предвидеть будущее и часто беседовал с святыми ангелами. Он жил в Фиваиде на острове Тавенне, отчего ученики его и доныне называются тавенскими. Живя по вышеизложенным правилам, они сделались знаменитыми, и с течением времени число их так умножилось, что возросло до семи тысяч человек; ибо и одно общежитие на острове Тавенне, где жил сам Пахомий, простиралось до тысячи трехсот человек, — тогда как тавенцы обитали не только в Фиваиде, но и в других странах Египта, и у всех их был один и тот же образ жизни, у всех — все общее. Общежитие на острове Тавенне почитали они как бы матерью, а тамошних настоятелей его — отцами и начальниками. В то же время монашеским любомудрием прославился и Аполлоний, который, говорят, начал любомудрствовать в пустынях еще с пятнадцати лет от роду, а достигши сорокалетнего возраста, по Божию повелению, пришел в места обитаемые. Свое общежитие имел он также в Фиваиде, весьма благоугождал Богу, совершал чудесные исцеления и знамения, любил делать, что следовало, и был добрым и ласковым учителем людей, приходивших для любомудрия. В молитвах своих он так успевал, что о чем ни просил Бога, ничто не осталось неисполненным; потому что, быв мудр, мудро возносил он и прошения, а таковые Бог всегда скоро удовлетворяет. В то же время жил, как полагаю, и преподобный Ануф, который, сказывали мне, с тех пор, как в первый раз во время гонений на христианскую веру исповедал (Бога), никогда не говорил лжи, не желал ничего земного, получал от Бога все, о чем ни молился, и на всякую добродетель был наставляем Ангелом Божиим. Но о монахах египетских этого будет довольно.

Подражая примерам Египтян, подобным образом начала любомудрствовать и Палестина. Здесь процветал тогда преподобный Иларион. Отечеством его было селение Фавафа, лежащее к югу от города Газы близ потока, который впадает в море и называется тамошними жителями по имени самого селения. Иларион слушал в Александрии грамматика, но увидев монаха Антония Великого, пошел в пустыню и в беседе с ним изучил жизнь любомудрственную. Пробыв там немного времени, он возвратился в отечество; потому что у Антония, к которому ежедневно приходило много посетителей, ему нельзя было безмолвствовать по своему желанию. Не застав родителей в живых, он разделил свое имущество братьям и бедным и, не оставив себе совершенно ничего, поселился в одном пустынном месте близ моря, расстоянием около двадцати стадий от родного селения. Жилищем его был небольшой домик, построенный из кирпича, хворосту и разбитых черепиц, и имевший столько широты, высоты и длины, что стоя, надобно было наклонять голову, а лежа, подгибать ноги; ибо он всячески приучал себя к перенесению трудов и к обузданию прихотливости. Подлинно, из всех людей, известных нам по неослабному и испытанному воздержанию, он никому не уступил первенства, ибо побеждал голод и жажду, холод и зной, и другие ощущения и пожелания тела и души. Нравом был он добр, в беседе — важен, и тщательно упражнялся в священном Писании, Богу же так благоугодил, что на его могиле еще доныне многие больные и одержимые демоном получают исцеление и, — что всего удивительнее, — исцеляются как на острове Кипре, где он был погребен прежде, так и в Палестине, где почивает теперь: ибо он умер в то время, когда находился на Кипре и был погребен тамошними жителями, воздававшими ему великое почитание и благоговевшими пред ним; потом, знаменитейший из учеников его Исихий, тайно взяв оттуда останки его, перенес их в Палестину и положил в собственном монастыре. С того времени здешние жители всенародно и весьма торжественно совершают ежегодное в честь его празднество; ибо у Палестинян есть обычай — именно так выражать почтение к бывшим у них святым мужам. Подобным образом чтут они Аврелия анфидонского, Алексиона вифагафонского и Алафиона асалейского, которые, живя во время того же царствования, благочестиво и мужественно упражнялись в любомудрии, и своими добродетелями много способствовали к утверждению христианской веры в городах и селениях, преданных язычеству. В описываемое время близ Эдессы любомудрствовал и Юлиан, проводя жизнь самую строгую и как бы бестелесную, так что состоял, казалось, из одних костей и кожи, без плоти, и писателю Ефрему Сириянину подал повод к составлению сочинения о его жизни. Мнение, какое имели о нем люди, подтвердил сам Бог, даровав ему силу изгонять демонов и исцелять всякие болезни — не врачевствами какими-нибудь, а одною молитвою. Вместе с ним в той же стране процветали и многие другие духовные мудрецы, как в округе эдесском, так и под городом Амидою, около горы, называемой Гавгалою. Между ними был Даниил и Симеон. Но о монахах сирийских теперь довольно. Если даст Бог, — с большею полнотою буду говорить о них после.

У Армян, Пафлагонян и обитателей припонтийских начало монашеской жизни положил, говорят, предстоятель Церкви севастийской в Армении, Евстафий. Он ввел правила касательно всех частей благоговейного поведения, — какие, то есть, употреблять яства и от каких воздерживаться, какие носить одежды, какие соблюдать обычаи, и начертал весь образ строгой жизни; так что аскетическую книгу, надписанную именем Василия каппадокийского, некоторые приписывают Евстафию. Говорят, что, по любви к излишней строгости, Евстафий допустил некоторые странности, нисколько несогласные с постановлениями Церкви; но иные защищают его от этого упрека и обвиняют некоторых учеников его, что они осуждали брак, запрещали молиться в домах людей брачных, презирали брачных пресвитеров, постились в господские праздники, собирались для Богослужения в частных домах, чуждались людей, вкушавших мясо, и не хотели одеваться в обыкновенные хитоны и далматики, но употребляли одежду странную и необыкновенную, и вводили много других новостей. Обманутые этим многие женщины, оставляя своих мужей и будучи не в состоянии сохранять целомудрие, впали в прелюбодеяние; а некоторые, под предлогом благочестия, стригли волосы на голове и одевались не так, как прилично женщинам, но как свойственно мужчинам. Поэтому соседние епископы, собравшися в пафлагонской митрополии, Ганграх, объявили что отлучат их от кафолической Церкви, если, по определению Собора, они не откажутся от всего вышесказанного. С того времени, говорят, Евстафий, желая показать, что он ввел и исполнял это не из тщеславия, а для угождения Богу подвигами, переменил одежду и ходил подобно прочим священнослужителям. Быв таким по образу жизни, он возбуждал удивление и словом, хотя красноречием, правду сказать, не отличался, потому что не изучал этой науки, но был удивительного нрава и весьма способен убеждать, так что многих из приходивших к нему мужей и жен расположил вести жизнь целомудренную и подвижническую. Говорят, что когда некто мужчина и женщина, посвятившие себя девству по правилам Церкви, были обличены в сожительстве, Евстафий старался разорвать взаимную их связь, но не успев в этом, глубоко вздохнул и сказал: жена, законно жившая с своим мужем, услышав мои слова о целомудрии, отказалась от сожительства, которое позволено иметь замужним с их мужьями; а для сожительствующих друг с другом беззаконно мои убеждения оказываются слабыми. Такой-то муж, по сказаниям был в тех странах основателем строгой монашеской жизни.

Фракияне, Иллирийцы и обитатели так называемой Европы хотя и не имели еще у себя монашеских общин, однако ж не совсем были лишены любомудрствователей. У них в то время известен был Мартин, происходивший от знаменитых предков в паннонском городе Савории. Сперва счастливо служил он в военной службе и начальствовал отрядом, а потом, предпочетши благочестие, стал вести жизнь любомудрственную. Мартин сначала жил у Иллирийцев и, видя, что некоторые из тамошних епископов держатся Ариева образа мыслей, стал ревностно подвизаться за догмат. Это подвергало его наветам, частому публичному бичеванию и изгнанию. Быв изгнан, он прибыл в Медиолан и жил в уединении. Но так как епископ Авксентий, равным образом неправо исповедовавший веру никейских Отцов, стал строить против него козни; то он удалился и оттуда, и поселился на острове, называемом Галлинария, где несколько времени довольствовался корнями растений. Этот остров, лежащий на море Тирренском, мал и необитаем. Впоследствии Мартин сделан был епископом Церкви тарракинской. Есть предание, будто сила чудотворения была в нем столь велика, что он воскресил мертвого и совершал другие знамения, не меньше апостольских. В той же стране и в то же время, как до нас дошло, жил достоуважаемый по жизни и слову муж Иларий, вместе с Мартином изгнанный за ревность к (православному) учению. Итак о мужах, по благочестию и правилам Церкви, занимавшихся тогда любомудрием, я, что узнал, написал.

Но в то самое время чрезвычайно много красноречивейших мужей процветало и в недре Церквей. Знаменитейшими из них были: Евсевий, предстоятель Церкви эмисской, Тит бострийский, Серапион тмуитский, Василий анкирский, Евдоксий германикийский, Акакий кессарийский и Кирилл, управлявший Церковью иерусалимскою. Доказательством их учености служит много замечательных сочинений, которые они написали и оставили потомству.

ГЛАВА 15.

О слепце Дидиме и еретике Аэцие.

В то же время процветал и церковный писатель Дидим, бывший начальником духовного училища священных наук в Александрии. Он обогатил себя мудростью всякого рода: знал поэтов и риторов, астрономию, геометрию, арифметику и учения философов. Знание всего этого приобрел он одним умом и слухом, ибо ослеп еще в молодых летах, при первых опытах изучения азбуки. Достигши юношеского возраста, он возжаждал наук и образования, и посещая учителей, только слушал их, и достиг такой мудрости, что ему доступны были и самые трудные математические теоремы. Говорят, что формы букв изучал он, касаясь пальцами дощечки, на которой они были глубоко вырезаны, а слоги, имена и все прочее усвоял понятливостью ума, частым слушанием и припоминанием того, что уловлял слухом. Он служил немалым чудом. Его славою многие были привлекаемы в Александрию, — одни для того, чтобы слушать слепца, другие — чтобы только увидеть его. Поддерживая учение никейского Собора, он был непомерно тяжел для ариан; ибо легко убеждал, делая это, по-видимому, не силою красноречия, но особенным искусством убеждения — поставлять каждого как бы судьею спорных предметов. За то преданные кафолической Церкви весьма уважали его, равно как выражали ему почтение общества египетских монахов. Антоний Великий, прибыв тогда из пустыни в Александрию для засвидетельствования веры Афанасия, говорят, сказал ему следующее: не стоит скорбеть и жаловаться, Дидим, что у тебя нет очей, которые есть и у ящериц, и у мышей, и других маловажных животных: тебе гораздо приятнее наслаждаться блаженством, имея очи, подобные ангельским, которыми ясно созерцаешь Бога и верно постигаешь истинное знание. Были также и в Италии, и в подчиненных ей областях мужи, отличавшиеся знанием отечественного красноречия, например, Евсевий и вышеупомянутый Иларий, которого известны знаменитые сочинения о вере и против еретиков, равно как Люцифер, бывший, говорят, основателем соименной ему ереси. В то же время у еретиков славился Аэций диалектик, человек сильный в искусстве умозаключений, опытнейший в словопрении, беспрестанно этим занимавшийся и, за свои легкомысленные рассуждения о Боге, у многих прослывший безбожником. Говорят, что сперва был он врачом в Антиохии сирийской, усердно посещал церкви, беседовал о священном Писании и сделался известен тогдашнему кесарю Галлу, который питал великое уважение к вере и был весьма благосклонен к ревнующим о благочестии. Так Аэций приобрел его дружбу, вероятно, этими беседами, то стараясь понравиться ему еще более, стал тем усерднее заниматься помянутым родом наук; ибо Галл проходил, говорят, даже науки Аристотеля и слушал преподавателей их в Александрии. Кроме этих, много находилось в разных Церквах и других мужей, которые способны были учить и рассуждать о священном Писании. Перечислить всех их трудно. Но да не покажутся кому-либо неприятными похвальные мои отзывы о некоторых основателях или ревнителях упомянутых ересей: я говорю только, что они отличались красноречием и ученостью; что же касается до догматов, то пусть судят о них другие, кому следует. Ибо не в том состоит предмет моего сочинения, и это не относится к Истории, которая должна излагать одни события, не прибавляя ничего собственного. Итак из людей, говоривших по-гречески и по-римски, все, в то время прославившиеся своим образованием и ученостью, теперь нами перечислены.

ГЛАВА 16.

О святом Ефреме.

Но, кажется, всех их превосходит и служит особенным украшением кафолической Церкви Ефрем Сириянин, родившийся в Низибии, либо в окрестностях этого города. Проводя жизнь в монашеском любомудрии, не учившись и не подавая надежд, что будет таким, он вдруг показал столь великую ученость на языке сирийском, что постигал высшие умозрения философии, а легкостью и блеском слова, также обилием и мудростью мыслей, превзошел знаменитейших греческих писателей: ибо если сочинения последних перевести на сирский, или другой какой язык, и лишить их, так сказать, приправы греческих оборотов речи, то они тотчас разоблачатся и потеряют прежнюю приятность; а сочинения Ефрема не таковы. Еще при его жизни, все написанное им переведено на греческий язык и остается доныне, однако ж немного отступает от природного своего совершенства. На греческом ли читаете его, или на сирийском языке, — он равно удивителен. Этим мужем восхищался и удивлялся его учености сам Василий, бывший после епископом митрополии каппадакийской. А мне по справедливости кажется, что такое свидетельство, произнесенное устами Василия о Ефреме, можно почитать общим свидетельством самых ученых между Греками мужей того времени; потому что Василий, как известно, превосходил всех славою своего красноречия. Говорят, что Ефрем написал всего около тридцати тысяч стихов и имел множество учеников, которые ревностно следовали его учению. Знаменитейшие из них были: Аввас, Зиновий, Авраам, Марас и Симеон, которыми Сирияне и все, получившие у них образование, очень гордятся. Хвалят также за красноречие Павлона и Аранада; но говорят, что они уклонились от здравого учения. Не неизвестно мне, что у Озроэнов и прежде были равным образом красноречивейшие мужи: Вардисан, основавший названную по его имени ересь, и сын Вардисана Армоний, который, научившись греческим наукам, первый, говорят, подчинил отечественный язык поэтическим размерам и законам музыки, и установил напевы; так что Сирийцы нередко и ныне поют, пользуясь не сочинениями Армония, а его напевами. Как сочинитель, он был не совсем свободен от отцовской ереси и от того, что мыслят греческие философы о душе, рождении, разрушении и возрождении тела, и имея обычай писать в роде лирическом, примешивал к своим сочинениям и эти мысли. Видя, что Сирийцы увлекаются красотою его выражений и рифмом песен, а чрез то привыкают одинаково с ним мыслить, Ефрем, хотя сам и не имел греческого образования, однако ж постарался изучить размеры Армония и, приспособительно к напевам его сочинений, написал другие стихотворения, согласные с церковным учением. Плодом этих трудов его были священные гимны и оды в похвалу бесстрастных мужей. С того времени Сирийцы размером песней Армониевым поют стихотворения Ефрема. Из этого можно заключить, каковы были природные его дарования. А в образе жизни он славился добрыми делами, строгостью правил и тем, что весьма любил безмолвие. Вид имел он степенный и так остерегался наветов, что избегал и одного взгляда на женщину. Говорят, однажды какая-то женщина, нерадивая по жизни и бесстыдная по нраву, либо сама желая искусить этого мужа, либо быв подкуплена другими, нарочно встретилась с ним в узкой улице лицом к лицу и нагло устремила на него взор. Он сделал ей упрек и приказал смотреть в землю. Да как же, когда я произошла не из земли, а из тебя, отвечала женщина? Справедливее будет смотреть в землю тебе, так как ты из земли получил бытие, а мне — на тебя, так как я произошла из тебя. Удивившись женщине, Ефрем изложил это событие в особом сочинении, которое Сирийцы поставляют в числе лучших его сочинений. Говорят, что прежде был он весьма склонен к гневу, но с того времени, как начал вести жизнь монашескую, его никогда не видывали гневающимся. Однажды, после многих дней обычного ему поста, служитель нес ему пищу и разбил сосуд. Видя, что он смешался от стыда и страха, Ефрем сказал: не робей; если пища к нам не идет, то мы к ней пойдем, — и севши к черепкам горшка, стал обедать. А сколько он был выше тщеславия, можно видеть из следующего: однажды донесли ему об избрании его в епископа и хотели взять его, чтобы вести для рукоположения. Заметив это, он тотчас выбежал на площадь и притворился безумным: начал ходить беспорядочно, волочить одежду и публично есть пищу. Когда хотевшие взять его подумали, что он в самом деле сошел с ума и оставили свое намерение; то он, воспользовавшись временем, убежал и скрывался до тех пор, пока не был рукоположен другой. Этим я и удовольствуюсь касательно Ефрема, хотя туземцы знают и рассказывают о нем более. Напишу только еще, что он сделал незадолго пред смертью; потому что это мне кажется достопамятным. Когда город Эдесса долго страдал от голода, он вышел из своего жилища, в котором занимался любомудрием, и стал укорять людей достаточных, мудро доказывая им, что не должно презирать своего единоплеменника, погибающего от недостатка в необходимом, и заботливо сохранять свое богатство к собственному вреду и на казнь своей души, которая превосходнее всякого богатства, дороже самого тела и всего прочего, между тем как они нимало не ценят ее, что Ефрем обличал самыми делами. Устыдившись этого мужа и его слов, богатые отвечали, что они нисколько не заботятся о богатстве, но не знают, кому вверить его для распоряжения; ибо почти все стремятся к корысти и дело превращают в мелочное барышничество. А меня каким почитаете вы, спросил он? — Те единогласно отвечали, что почитают его мужем, достойным доверия, весьма честным и добрым, именно таким, таким представляет его молва. Так для вас я охотно приму на себя эту обязанность, сказал он, и взяв у них деньги, устроил в публичных портиках, около трехсот кроватей, где врачевал страдавших от голода, принимал странников и снабжал всех, приходивших из деревень и не имевших необходимого. Когда же голод прекратился, он опять пошел в свое убежище, где жил прежде, и прожив не много дней, скончался. В чине церковном Ефрем достиг только диаконского сана, по добродетелям был славен не менее тех, которые украшались саном священства, честным образом жизни и ученостью. Вот краткие указания на добродетели Ефрема. Чтобы рассказать и описать все по надлежащему, как он и всякий из тех, которые занимались тогда любомудрием, жил и поступал и с кем общался, нужен такой писатель, каков был он сам. А для себя я считаю это невозможным — как по недостатку слова, так и по незнанию самых мужей и их подвигов; ибо одни из них скрывались в пустынях, другие, хотя вращались и в городской толпе, но хотели казаться людьми простыми, ничем не отличающимися от всех прочих, и когда делали добро, то удалялись от истинного о себе мнения, чтобы не быть предметом прославления от других. Устремив свой ум к воздаянию небесному и благам будущим, они свидетелем своих подвигов поставляли одного Бога, а о внешней славе нисколько не заботились.

ГЛАВА 17.

О тогдашних событиях, как содействием царей и епископов возрастала христианская вера.

Впрочем, говоря вообще, и предстоятели Церквей в то время вели жизнь строгую. Так и не удивительно, что под влиянием таких мужей народ усердно становился вокруг знамени Христовых чтителей, и благочестие ежедневно возрастало ревностью, добродетелями и чудными деяниями освященных и любомудрственных мужей, уловляя и привлекая к себе последователей языческого заблуждения. Возрастанию благочестия содействовали и цари, поколику не менее своего отца заботились о Церквах, клириков же, детей их и прислужников удостаивали особенных почестей и освобождали от податей, а против жертвоприносителей, почитателей идолов, или другим образом совершавших языческое богослужение, не только подтвердили отцовские законы, но издали и свои. Они повелели все находившиеся в городах и селениях храмы затворить, а некоторые отдать в пользу Церквей, нуждавшихся в местах, или материалах. Особенно же заботились — одни из молитвенных домов, пострадавшие от времени, возобновлять, а другие великолепно воздвигать с самого основания. К числу последних принадлежит достойная удивления и превосходнейшая по красоте церковь эмесская. Иудеям законом запрещено было покупать в рабство кого-либо из людей, не принадлежащих к их секте. И кто из них поступил бы вопреки этому закону, того раб отписывался к государству; а когда купленный, сверх того, по обряду иудейскому, подвергался бы обрезанию, то купивший присуждался к уголовному наказанию и лишению имения. Всячески стараясь о распространении христианской веры, цари заботились и о том, чтобы лица, по рождению не принадлежащие к Иудейству, ненаказанно не переходили в Иудейство, но чтобы все, подававшие хотя надежду присоединения к Христианству, блюлись для Церкви; ибо Христианство возрастало преимущественно из среды язычников.

ГЛАВА 18.

О вере сыновей Константина; о различии между словами: единосущный и подобносущий (ομοουσιος και ομοιουσιος) и о том, каким образом Констанций отступил от православной веры.

Касательно христианского учения сначала сохраняли они веру отцовскую, потому что оба следовали никейской. Констант так и остался до конца жизни; а Констанций никейского исповедания держался только до некоторого времени, впоследствии же, когда слово «единосущный» сделалось предметом нападений, отступил от прежнего мнения, хотя и не перестал признавать Сына подобным Отцу по существу. Между тем евсевиане и некоторые другие из епископов, славившихся тогда на востоке красноречием и жизнью, стали, как известно, различать выражения: «единосущный» и «подобный по существу», что называлось у них «подобносущием», — на том основании, будто единосущный относится собственно к существам телесным, напр. к людям и прочим животным, к деревам и растениям, которые получают бытие и сущность из того, что подобно им, а подобносущие относится к существам бестелесным, напр. к Богу и ангелам, из коих каждое мыслится само по себе, в собственной сущности. Ими-то царь Констанций был переубежден, хотя внутренне, как я полагаю, мыслил он одинаково с отцом и братом и, только заменив одно слово другим, говорил — подобносущный, вместо единосущный; — ибо так угодно было нововводителям, которые утверждали, что это выражение точнее, и что кто говорит не так, тот подвергается опасности счесть бестелесное за телесное. Напротив многим другим это казалось нелепым; потому что для означения предметов умственных, говорили они, надобно заимствовать слова от предметов видимых, и выражение нисколько не опасно, если погрешности нет в самой мысли.

ГЛАВА 19.

Еще о слове: единосущный, и об ариминском Соборе, как, почему и для чего был он составлен.

Многие, даже из епископов, беспрекословно приняли это выражение, тогда как мысленно согласовались с отцами, собиравшимися в Никее; а иные не делали между ними никакого различия и употребляли их в одном и том же смысле. Поэтому, мне кажется, весьма далеко от истины следующее сказание единомышленников Ариевых: они говорят, будто после никейского Собора, многие из епископов, в числе которых были Евсевий и Феогнис, отказались называть Сына единосущным Отцу, — и Константин, разгневавшись на это, осудил их на изгнание. Но потом сон ли то, или божественное видение явилось сестре царя и убедило ее, что изгнанные мыслят верно и пострадали несправедливо. Побуждаемый этим царь вызвал их назад и спросил: почему не согласны они с определениями никейскими, тогда как сами принимали участие в изложении никейского Символа веры? На что они отвечали, что изъявили свое согласие не искренне, опасаясь, как бы, в случае споров, он не счел христианского учения сомнительным, тем более, что сам недавно сделался Христианином и еще не был крещен. После такого-то, говорят, оправдания Константин даровал им прощение и намеревался составить другой Собор, но не исполнив своего намерения, по причине скоро приключившейся ему смерти, завещал сделать это Констанцию, как старшему своему сыну, и сказал, что царствование не принесет ему пользы, если все не будут единодушно чтить Бога. Итак, повинуясь отцу, Констанций созвал Собор в Аримине. Но здесь-то особенно и открывается ложь. Собор ариминский состоялся при консулах Ипатие и Евсевие, когда Констанций, по смерти отца, царствовал уже двадцать второй год; а в течение этого времени было много Соборов, на которых рассуждали о единосущии и подобносущии. Почитать же Сына по существу не подобным Отцу решительно никто не хотел до тех пор, пока эта мысль не заняла Аэция. И для отвержения его-то учения Констанций приказал иереям в одно и то же время собраться в Аримине и Селевкии; так что истинною причиною ариминского Собора было — не повеление Константина, а исследование дела Аэциева. А что это действительно справедливо, можно видеть из нижеследующего.

ГЛАВА 20.

О том, что, по грамоте Констанция, Афанасий опять возвращается и получает свою кафедру; так же об архиереях антиохийских и о том, чего требовал Констанций от Афанасия; а наконец о славословии Бога в гимнах.

Узнав о происходившем в Сардике, Констант написал брату, чтобы он возвратил Афанасию и Павлу их Церкви. А так как последний медлил; то он опять написал ему, предлагая — либо принять упомянутых мужей, либо готовиться к войне. Сообщив об этом восточным епископам, Констанций счел безрассудным по такой причине начинать междоусобную войну. Он зовет к себе Афанасия из Италии, предлагает ему общественные подводы для проезда, и письмами не один раз убеждает ехать скорее. Афанасий, находившийся тогда в Аквилее, по получении Констанциева письма, отправился в Рим проститься с Юлием. Юлий принял его весьма дружелюбно и вручил ему послание к александрийскому клиру и народу, в котором справедливо удивлялся этому мужу, прославившемуся многими страданиями и, сорадуясь александрийской Церкви, по случаю возвращения к ней такого пастыря, увещевал ее мыслить с ним одинаково. Отсюда Афанасий отправился в Антиохию сирийскую, где тогда находился царь и где Церквами управлял Леонтий; ибо по изгнании Евстафия, антиохийский престол занимали приверженцы арианской ереси, — сперва Евфроний, потом Плакит, за ним Стефан, а когда последний, признанный недостойным, был низложен, епископство получил Леонтий. Афанасий удалялся от него, как от иноверца, а с так называемыми евстафианами имел общение и делал собрания в частных домах. Видя, что Констанций обходится с ним кротко и благосклонно, он решился просить его о возвращении себе своей Церкви и об отрешении предстоятелей арианской ереси. Я готов, сказал царь, исполнить все обещания, которые давал, вызывая тебя; но справедливость требует, чтобы и ты охотно согласился исполнить просьбу, которую предложу тебе: она состоит в том, чтобы из многих, подчиненных тебе Церквей, одна принадлежала людям, не желающим иметь с тобою общение. На это Афанасий отвечал: весьма справедливо и необходимо повиноваться твоим велениям, Государь, — и прекословить я не буду. Но так как и в этом городе Антиохии есть некоторые, избегающие общения с иноверцами; то и я прошу подобной же милости, чтобы им принадлежала также одна церковь, в которой они могли бы безопасно собираться. Слова Афанасия царь признал справедливыми: но еретики сочли за лучшее замолчать, ибо рассудили, что их ересь в Александрии при Афанасие успеха иметь, конечно, не будет; потому что Афанасий способен и сохранять единомышленников и привлекать к себе противников. Если же подобное состоится и в Антиохии; то во-первых, соберутся все многочисленные приверженцы Евстафия, во-вторых, арианам вероятно придется испытать новые затруднения, чтобы удержать при себе тех, которые преданы их ереси; ибо и теперь, несмотря на обладание их тамошними церквами, не весь клир и народ совершенно следует их мнениям, но по обычаю составляя хоры для прославления Бога, каждый из них в конце песней произносит собственное свое верование: одни величают Отца и равночестного ему Сына, другие Отца — в Сыне, выражая этою прибавкою ту мысль, будто Сын занимает вторую степень. В таких именно обстоятельствах, управлявший тогда антиохийскою кафедрой со стороны арианской ереси, Леонтий не знал что делать. Препятствовать прославлявшим Бога по преданию никейского Собора он не решался, опасаясь народного возмущения; но, говорят, взялся за голову, которая у него была покрыта сединами, и сказал: когда растает этот снег, много будет грязи, указывая на то, что, когда он умрет, разногласие в славословиям окончится возмущением народа, если преемники его не будут к нему столь же снисходительны.

ГЛАВА 21.

О том, что писал Констанций Египтянам об Афанасие; также о Соборе иерусалимском.

Между тем, Афанасия царь отправил в Египет, и городским епископам, пресвитерам, народу александрийской Церкви писал послание, в котором, свидетельствуя о правоте жизни и добродетельном нраве посылаемого епископа, увещевал их, под руководством такого предстоятеля, быть единодушными и чтить Бога в молитвах и молениях. А кто из неблагонамеренных произведет возмущение, тому угрожал он наказанием по установленным против таких людей законам. Вместе с этим царь повелел изгладить в государственных памятниках все, что прежде писано было им против Афанасия и людей, имеющих с ним общение, и его клирикам, в совершении священнослужения, по прежнему даровать свободу. Об этом написал он начальникам Египта и Ливии. По прибытии в Египет, известных себе лиц с ариевым образом мыслей Афанасий низложил, а кого сам испытал и одобрил, тем поручил Церкви и веру никейского Собора, заповедав им ревностно держаться ее. То же, говорят, делал он тогда и у других народов, где проезжал и находил Церкви под управлением ариан. Впоследствии этото именно поставили ему в вину, что, то есть, осмелился он рукополагать в городах, нисколько ему не принадлежавших. Но так как его возвращение в настоящее время совершилось против воли врагов, да и дружба царя Константа не позволяла питать к нему презрение; то теперь уважали его больше, чем прежде. Теперь даже многие из епископов например палестинских оставили против него вражду и вступили с ним в общение; ибо, когда он проезжал чрез их страну, дружелюбно приняли его. А Максим и другие, составив в Иерусалиме Собор, написали о нем следующее.

ГЛАВА 22.

Послание иерусалимского Собора об Афанасие.

Святой, собравшийся в Иерусалиме Собор — живущим в Египте, Ливии и Александрии пресвитерам, диаконам и народу, возлюбленным и вожделенным братиям, желает здравия о Господе.

«Не можем, возлюбленные, по достоинству возблагодарить Бога всяческих за чудеса, которые он всегда совершал, и ныне совершил с вашею Церковью, возвратив вам пастыря вашего, господина и сослужителя нашего, Афанасия. Кто мог бы надеяться — когда-либо и глазами узреть то, что ныне получаете вы на самом деле? Молитвы ваши, поистине, услышаны Богом всяческих, который, промышляя о своей Церкви, умилостивился над вашими слезами и воздыханиями, и внял вашим молениям. Вы подобны были рассеянным, гонимым и лишенным пастыря овцам: но на вас воззрел пекущийся об овцах своих Пастырь истинный, и возвратил вам того, кого вы желали. Вот мы, делающие все для мира церковного и соглашающиеся с вашею любовью, уже приняли и приветствовали его и, вступив с ним в общение, чрез него посылаем вам это выражение своего благожелания, чтобы вы видели наше единение с ним и с вами в союзе любви. Вам надлежит возносить молитвы и за благочестие боголюбезнейших царей, которые, узнав о нашем желании и невинности Афанасия, благоволили возвратить его вам со всякою честью. Примите же его с распростертыми объятиями и поспешите вознести о нем подобающие благодарственные молитвы к благодеющему вам Богу; да не престанете радоваться о Боге и исповедовать Господа во Христе Иисусе, Господе нашем, чрез которого Отцу слава во веки веков. Аминь».

ГЛАВА 23.

Признание единомышленников Ариевых Валента и Урсакия пред римским епископом, что они ложно обносили Афанасия.

Так писал Собор палестинский. Между тем случилось нечто, для Афанасия весьма важное, что ясно доказывало, как несправедливо осужден был он на Соборе тирском. Именно, Валент и Урсакий, которые, как сказано выше, вместе с сообщниками Феогниса отправляемы были в Мареотиду для исследования, точно ли Афанасий, согласно с доносом Исхириона, сокрушил священную чашу, раскаялись и римскому епископу Юлию написали следующее:

Господину блаженнейшему папе Юлию, — Урсакий и Валент.

«Так как пред этим пришлось нам своими грамотами взносить на епископа Афанасия много тяжких обвинений, а по письменному вызову твоей святости касательно упомянутого нами дела, мы не могли дать отчета; то в присутствии всех наших братьев, пресвитеров, признаемся пред твоею святостью, что все, прежде доходившее до слуха вашего на счет упомянутого Афанасия, есть чистая выдумка, и ни в каком смысле к нему не относится. Посему мы охотно вступаем с ним в общение, особенно же когда твое Богочестие, по врожденному добросердечию, благоволило простить нам наш обман. Объявляем также, что если бы восточные и даже сам Евсевий[28] — захотели заставить нас злонамеренно дать об этом в суде неправое мнение, мы не отступим от истины без твоего ведома. А еретика Ария и защитников его, утверждающих, будто было время, когда Сына не было, или, будто Христос произошел из несущего, и не допускающих, что Христос есть Бог и что Сын Божий существует прежде веков, как мы изложили это и в прежнем медиоланском своем Символе, анафематствуем ныне и всегда. Подписывая свое исповедание собственноручно, мы и еще объявляем, что арианскую ересь и установителей ее, как сказано выше, осуждаем навеки. К сему исповеданию моему лично подписался я, Урсакий; то же — и Валент». Такое-то признание написали они Юлию. Надобно приложить к сему и то, что написано ими Афанасию. Последнее послание их состоит в следующем:

ГЛАВА 24.

Примирительное послание тех же епископов к Афанасию Великому, и о том, как прочие восточные епископы получили обратно свои престолы, и что вместо низложенного Македония снова занял свой престол Павел.

Господину брату епископу Афанасию — епископы Урсакий и Валент.

«Нашедши случай, сим усердно приветствуем тебя, возлюбленный брат, чрез брата и сопресвитера нашего Мусея, отправляющегося к любви твоей из Аквилеи. Желаем тебе здравствовать и просим прочитать наше послание. Ты утешишь нас, если на это писание ответишь своим. Знай, что мы имеем с тобою мир и церковное общение. Доказательством да послужит сие письменное приветствие наше». Итак, оставив западную империю, Афанасий возвратился в Египет. Равным образом отправились к своим кафедрам Павел, Маркелл, Асклепа и Лукий; ибо грамотами царя дозволено возвращение и этим епископам. По прибытии Павла в Константинополь, Македоний удалился и стал делать частные собрания. Только в Анкире произошло величайшее возмущение, когда, при вступлении Маркелла, Василий был изгоняем из тамошней Церкви; а в прочих городах вступление епископов в свои митрополии совершалось без затруднений.

Конец третьей книги церковной истории.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.

ГЛАВА 1.

Об умерщвлении кесаря Константа и о событиях в Риме.

Доселе все шло так; но в четвертый год после сардикского Собора, правитель западной Галлии, Констант умерщвлен, — и Магненций, которого козни были причиною смерти Константа, подчинил всю его область своей власти. Между тем в Сирмии иллирийские войска провозгласили царем некоего Ветраниона (Βρετανιων). Большая доля этих бедствий пала на древний Рим, когда племянник царя Константина, Непоциан собрал отряд войска и стал также домогаться царства; но он был умерщвлен воинами Магненция. Констанций, к которому одному теперь (законно) перешла власть над всею империею, был провозглашен самодержцем и старался истребить тиранов. Между тем Афанасий прибыл в Александрию и из египетских епископов составил Собор, на котором подтверждены сделанные касательно его в Сардике и Палестине определения.

ГЛАВА 2.

О том, как Констанций опять изгнал Афанасия и сослал в ссылку исповедников единосущия; также о смерти Павла константинопольского и о том, что Македоний снова занял его престол и наделал много зла.

Поверив клеветам последователей враждебной ереси, царь не остался при прежнем мнении, но вопреки определениям сардикского Собора, повелел изгнать тех, которые были возвращены им. Тогда, по изгнании Маркелла, анкирскую Церковь опять занял Василий; Лукий заключен в темницу и там умер; а Павел, осужденный на вечное изгнание, отправлен в Кукус, что в Армении, где и скончался, — но от болезни или насильственно, утверждать не могу. Молва и доныне носится, будто он удавлен единомысленниками Македония; ибо когда Павел отправлен был в ссылку, — Церковью овладел Македоний, который, оградив себя многими, построенными им в Константинополе монастырями, и союзом с соседними епископами, говорят, различным образом преследовал приверженцев Павла: — то изгонял их из Церквей, то принуждал иметь с собою общение; так что многие погибли от побоев, другие лишены имущества, иные — прав гражданства, а некоторым на лице поделаны знаки, чтобы можно было знать, кто они. Известившись об этом, царь не одобрил поступков Македония, но обвинял его.

ГЛАВА 3.

О мученичестве святых нотариев.