Помоги проекту - поделись книгой:
Старший хаджиб Али очень обрадовался таким известиям, написал эмиру Мас'уду письмо и послал его с двумя хейльташами. Он обстоятельно доложил о делах и отправил [также] все письма, которые были получены из Газны.
В субботу, в половине месяца шавваля, прибыло письмо от эмира Мас'уда, [привезенное] двумя его всадниками. Один был турок, другой бедуин. Ехали они о четыре-конь и поспели в четыре с половиною дня. [То был] ответ на письмо, которое повезли хейльташи, с упоминанием о заключении эмира Мухаммеда в крепость Кухтиз. Когда Али прочитал письма[95], он сел верхом, выехал в пате и вызвал [к себе] всех вельмож. Они сейчас же приехали, и Бу Са'ид, дебир, стал во всеуслышание читать письмо, письмо весьма ласковое, полное сердечной теплоты. [Эмир] обращался с любезными словами ко всем своим родичам[96], свите и войскам. Написано оно было рукой дебира Тахира, начальника посольского дивана, и украшено высочайшей печатью. Несколько строк было начертано собственноручно эмиром Мас'удом старшему хаджибу Али. Обращение было: «превосходительный хаджиб, брат», ласка и любезность беспредельны, как равные пишут равным. Когда Бу Са'ид произнес имя султана, все спешились и снова сели верхом [на коней]. Письмо прочитали. Полк за полком подходили войска и их уведомляли о содержании письма, они лобызали землю[97] и удалялись. Повеление [хаджибу] Али было такое: /
Старший хаджиб промолвил: «Сказать надобно накибам, чтобы воротили рать назад и остановили, ибо сегодня у меня к сим вельможам есть несколько важных дел, и моя священная обязанность о них доложить, а потом, завтра, пусть подумают, как отправить рать, полк за полком, согласно велению султана государя». Накиб каждого отряда ушел, и все войска повернули назад и стали на месте. Старший хаджиб поехал обратно и увел с собой всю войсковую старшину, тазиков и турок. Они расположились в уединенном месте. Али передал Бу Са'иду, дебиру, собственноручное письмо эмира Мас'уда, которое они не видели, дабы тот его прочитал. Рукой [эмира] было начертано: «Нам известно, что в то время, когда отец наш, покойный эмир, скончался и превосходительный эмир призвал [нашего] брата Абу Ахмеда воссесть на престол царства, то ради благополучия царства иного средства не было. Мы повоевали тогда дальние области, весьма славные, и намеревались идти [еще дальше] на Хамадан и Багдад, ибо дейлемцев[98] нечего было опасаться. Мы написали письмо к брату, через того сейида, с соболезнованием и поздравлением и советом. Ежели бы он послушался, сделался бы нашим наместником и прислал бы нам сразу то, что мы просили, то мы его ни в коем случае не стеснили бы, вызвали бы тех лиц из сановников и военачальников, которые по [нашему] разумению были нужны, и двинулись бы на Багдад, дабы царство мусульман стало находиться под нашим и [нашего] брата /
Когда это письмо было выслушано, все сказали: «Господин поступил тогда совершенно справедливо, что отправил посла, а теперь [поступил] еще справедливей. Каково мнение хаджиба на сей счет?» — Тот ответил: «Это письмо, ежели вы скажете, нужно бы послать эмиру Мухаммеду, дабы было ему ведомо, что по повелению государя он остается здесь и что пристав /
Оба эти человека отправились к Бек-тегину и сказали ему, по какому делу пришли, что без его приказа никто не смеет входить в крепость. Бек-тегин назначил к ним своего кедхудая, и они вошли в крепость, предстали пред лицо эмира Мухаммеда и выполнили обряд приветствия. Эмир спросил, каковы вести от брата и когда рать пойдет к нему. Они ответили: «Известия от государя султана все весьма благоприятны. Рать выступит дня через два-три, а следом за ней — старший хаджиб. Вот ради этого и пришли [твои] слуги», — и они вручили эмиру письмо. Эмир прочитал и слегка насупился. Небих промолвил: «Да будет долгой жизнь эмира! Султан ведь брат, он будет блюсти право эмира и будет оказывать любовь. Не следует огорчаться, нужно быть довольным судом господа, велик он и всемогущ». И много еще таких же добрых слов сказал [Небих]. «Короче говоря, бывает так, как должно быть. Надобно вернуться к радостям жизни, ибо говорят: /
Эмир обошелся с ними ласково и сказал: «Не забывайте меня». Они возвратились обратно, и то, что было, рассказали старшему хаджибу Али.
Люди все разошлись и стали готовиться ехать в Герат, поскольку [старший] хаджиб дал позволение на отъезд. Он также распорядился принять в расчет жалование и содержание эмира Мухаммеда и приказал тегинабадскому амилю, чтобы тот хорошо заботился [об эмире], так чтобы не было неисправности. Позвал он к себе и хаджиба Бек-тегина, вручил ему жалованную грамоту с печатью[101] государя на [исправление] должности шихне в Бусте и правителя Тегинабада. Хаджиб встал, повернулся лицом в сторону, где пребывал государь, и облобызал землю. Хаджиб Али позволил ему удалиться, похвалил и сказал: «Оставь свой хейль, а прочих воинов, которые с тобой у подножия крепости, отошли в войсковой стан, чтобы они отправились с нами. Будьте благоразумны и бдительны, дабы никакой беды не случилось». Тот поблагодарил и вышел. Воинов, находившихся при нем, он отослал в стан, призвал кутвала крепости и сказал: «Теперь, когда рать уходит, нужно быть особо осторожным. Без моего позволения никого в крепость не пропускать!» Все дела упрочились, и люди начали отправляться на служение в Герат.
В прочих историях нет такой пространности, ибо они смотрят на события проще и упоминают лишь небольшую [их] часть. Я же, взявшись за сей труд, хочу воспроизвести историю полностью и вымести прах из всех углов и закоулков, дабы ничто из происходившего не осталось сокрыто. И ежели сия книга растянется и усугубит за чтением скуку читателей, горячо прошу их милость не относить меня к числу докучливых людей, потому что нет ничего, чего не стоило бы прочитать, ни одна, наконец, повесть ведь не лишена соли, которая не стоила бы внимания.
/
Эмир Мас'уд находился в Исфагане[104] и имел намерение оставить там [за себя] сипахсалара Ташферраша, а [самому] пойти на Хамадан и Джибаль. Слуги уже вывезли за город сераперде и [эмир] хотел было на той же неделе выступить. В субботу, за десять дней до конца месяца джумада-л-ула лета четыреста двадцать первого[105], внезапно пришла весть, что отец его эмир Махмуд, да будет им доволен Аллах, скончался, дела возглавил
Я слышал от ходжи Тахира, дебира — уже после того как эмир Мас'уд перешел в Балх и дела поправились — что он говорил: «Когда эти вести дошли до Исфагана, то в полдень того же дня эмир Мас'уд позвал меня, уединился [со мной] и сказал: «Отец мой скончался и на престол царства призвали моего брата». Я ответил: «Да будет вечная жизнь государю». Затем он бросил мне письмо [на его имя]: читай, мол! Я развернул письмо, это был почерк его тетки, благородной Хатли[106], она писала: «Наш государь, султан Махмуд, в час предвечерней молитвы, в. четверг, когда оставалось семь дней до конца месяца раби ал-ахир[107], скончался, да смилуется над ним Аллах, и счастье слуг [его] пришло к концу. Мы вместе со всем гаремом находимся в Газнийской крепости и послезавтра объявим о его смерти. В час предзакатной молитвы государя похоронили в саду Пирузи, и все мы тоскуем по нему, ибо прошла уже неделя, как мы не видели его. Все дела вершит хаджиб Али. После погребения, в ту же ночь, в Гузганан отправились спешные конные гонцы, чтобы [твой] брат немедля приехал сюда и сел на престол царства. Твоя тетка из жалости, которую питает к эмиру-сыну, в ту же ночь написала своей рукой записку и приказала назначить двух самых расторопных стремянных[108], которые до этого приехали к эмиру с несколькими важными бумагами, дабы они тайком выехали из Газны с этой запиской и поскорее доставили [ее] на место. Эмир знает, что брат [его] не справится с таким большим делом, а у царского семейства врагов много и мы, женщины, и сокровища остались без защиты[109]. Необходимо, чтобы [эмир] сей же час взялся за это дело, ибо он наследник отцовского престола, и не занимался бы теми областями, кои захватил. Другие владения можно будет завоевать [потом], ведь дела, содеянные до сих пор, совершены благодаря величию отца [эмира]. Когда весть о его смерти станет общеизвестна, дела примут иную окраску. Корень — это Газна и затем Хорасан, а все прочее — ветви. /
Узнав про все дела, я сказал: «Да будет долгой жизнь государя? Нет никакой нужды совещаться. Должно действовать согласно тому, что написано [в этой записке], ибо все, что [в ней] сказано, — совет самый настоящий. Никому об этом не нужно говорить». — «Именно так, — ответил эмир, — правильное мнение то, что высказала тетка, я так и поступлю, ежели угодно будет господу богу, велик он и всемогущ. Что же касается совещания, то оно бесполезно. Подымись, пошли людей, позовите сипахсалара Таш[ферраша], старшего хаджиба Алтунташа и прочих вельмож и предводителей, я с ними тоже поговорю и послушаю, что они скажут. Тогда на чем порешим, то и сделаем».
Я встал и послал людей. Народ собрался; пошли к эмиру. Когда уселись, эмир рассказал о событии, а мне передал записку, чтобы я прочитал им. Когда я кончил [чтение], они сказали: «Да будет жизнь государя долгой! Царевна подала хороший совет и весьма вовремя оповестила. Большое счастье, что сообщение пришло сюда, ибо ежели бы высочайшее стремя в час добрый уже двинулось отсюда, осеняло бы [теперь] другой край, дело еще не было бы совершено и это сообщение прибыло бы туда, то поневоле пришлось бы повернуть назад, [а это] было бы позорно. Что думает сейчас по этому поводу [сам] государь?» — «А вы что думаете, как лучше поступить?» — спросил он. «По нашему, самое лучшее поскорее выступить [отсюда]». — «Я тоже стою за это, — сказал [эмир], — однако завтра мы прикажем объявить о смерти отца. Когда будет исполнен обряд оплакивания, отправим посла к Сыну Каку[110] и задобрим его. Несомненно, это известие достигнет до него раньше, чем к нему приедет наш человек. Для него выгодно, чтобы мы отсюда ушли. Какое бы решение мы не вынесли, он согласится услужить нам откупными деньгами[111] и торговаться с нами не станет, /
На другой день эмир устроил прием, в белом кафтане, белом плаще и белой чалме[112]. Все вельможи, предводители и разного рода воинство явились на поклон [тоже] одетые в белое. Было много скорби. Три дня совершался царский обряд оплакивания, как было положено, так, что все это одобрили. Когда окончился срок [оплакивания] несчастья, эмир назначил посла и его отправили к Бу Джа'фару, сыну Каку Ала ад-довле. Расстояние до него было близкое, [но] прежде чем это извещение успело дойти [до него], повелитель верующих прислал письмо с ходатайством, чтобы Исфаган был возвращен обратно Ала ад-довле. Он, дескать, будет наш наместник, а сколько будет положено денег за откуп, он выплатит. Податель письма, будет ли ему ответ или нет, пусть останется на месте.
Однако на сей раз эмир Мас'уд счел это обстоятельство выгодным для себя и отправил посла с письмом и устным сообщением такого рода: «Мы-де ходатайство повелителя верующих выслушали покорно, ибо [оно] для нас, слуг господина, не есть ходатайство, а повеление, и хотя нам предстоит [уладить] дела поважнее исфаганских, [мы все же повинуемся, поскольку] более достойного наместника, чем эмир Ала ад-довле не находится. Ежели бы сначала, когда мы вознамерились пойти на эти края, прислали посла, представили доводы и не было бы сказано того упрямства и упорства, то [этой] беды не приключилось бы. Но что можно сделать? Так должно было быть. Теперь вопрос стоит иначе, мы оставили намерение отправиться в ту сторону, перед нами другое неотложное дело: мы идем в Хорасан, потому что великий /
Посол уехал и сообщение доложил. Сын Каку внимательно его выслушал, счел для себя весьма и весьма выгодным и дал благоприятный ответ. Три дня они провели в спорах, покуда не порешили на том, что Сын Каку будет наместником эмира [Мас'уда] в Исфагане, в то время, когда тому случится [оттуда] отлучаться, и ежегодно будет выплачивать двести тысяч гератских динаров и десять тысяч штук одежды из податей той области[114], сверх подношений к [праздникам] новруза и михрегана[115], разных вещей, арабских лошадей и верховых мулов с седлами и снаряжением всякого рода для похода. Эмир, да будет им доволен Аллах, принял его извинение, /
Отпустив посла, — когда оставалось пять дней до конца месяца джумада-л-ухра[116] — эмир весело и победоносно выступил из Исфагана в Рей. К его прибытию в Рей, тамошние жители, узнав об этом заранее, очень постарались и украсили город, украсили сверх всякой меры. Однако [эмир Мас'уд] остановился на окраине города, где [ему] раскинули шатер, и сказал: «Надо ехать [дальше]». Жители Рея, знатные и простой народ, вышли навстречу и усердно [его] приветствовали. А эмир отправил своих доверенных людей в город, чтобы они поглядели на украшения, которые сделали, и ему доложили. И эмир похвалил жителей Рея за такую службу.
Здесь ему стало известно из писем верных людей, что эмир Мухаммед приехал в Газну, что все дела вершит он и войско все целиком подчинилось и стало послушно ему, ведь говорят же: мир — раб динаров и диремов. Эмир Мас'уд, да будет им доволен Аллах, при этом известии очень встревожился и тотчас же счел за благо назначить послом в Газну сейида Абдалазиза Аляви, человека хитрого ума. По повелению эмира написали письмо от него к брату с поздравлением и соболезнованием[117] и [послали] словесное уведомление насчет наследования и государства, как об этом будет рассказано [ниже] о поре правления эмира Мухаммеда, а пока хватит этого.
После того, как [эмир] отправил Аляви послом, в Рей прибыло послание от повелителя верующих ал-Кадира биллах, да будет им доволен Аллах с соболезнованием и поздравлением, как водится в подобных случаях. [Это был] ответ на письмо, которое написали из Исфагана ради извещения о кончине султана Махмуда и о предстоящем движении в Хорасан и [заключавшее в себе] просьбу о стяге, договоре и прочем, что сему сопутствует из почетных прозвищ и титулов, ибо он наследник престола Махмуда. Повелитель прислал ему при этом послании жалованную грамоту в том, что захваченные им владения Рей, Джибаль и Исфаган закрепляются за ним, что [ему] поспешно надлежит идти /
В это же время подоспели спешные гонцы из Газны и привезли письма от эмира Юсуфа, старшего хаджиба Али, Бу Сахля Хамдеви, ходжи Али Микала и серхенга Бу Али, кутвала. Все они выражали покорность и заявляли: дескать, эмир Мухаммед был призван в Газну ради спокойствия времени, чтобы не случилось какого-либо беспорядка, [но] он с этим делом никогда не справился бы, ибо ничем не занимается, кроме пиршеств и веселья. Государю, который есть истинный наследник, престола отца, надобно поспешить с бодрым сердцем, торжествуя, и как можно скорее достигнуть престола царства. Как только, мол, они услышат его имя из Хорасана, то явятся к нему на поклон. Родительница эмира Мас'уда и его тетка, благородная Хатли, тоже написали и указали, что на слова этих слуг можно положиться, Ибо то, что они говорят, правда. Благодаря этим письмам, эмир, да будет им доволен Аллах, сильно окреп сердцем. Он созвал собрание знатных лиц, преданных ему, рассказал им об этих обстоятельствах и сказал: «Вот как обстоят дела, что предпринять?» — «Правильное мнение то, что у государя», — ответили они. [Эмир] сказал: «Ежели мы сердцем своим привяжемся к этим краям, дело станет трудным. Мы повоевали мечом несколько областей, весьма славных, но в конце концов это все же ветви, а привязаться /
На следующий день вышла большая толпа знати — сейиды, казии, имамы, факихи и старшины со множеством простого народа разного рода, подчиненного им. Эмир, да будет им доволен Аллах, приказал устроить торжественное шествие и обставить все попышней. У [царского] шатра стояло множество гулямов и множество конных и пеших в поле, утопая в оружии. Открыли прием. Вельможи и войсковая старшина сидели перед [эмиром], а прочие стояли. Потом привели рейских вельмож, человек пятьдесят-шестьдесят самых именитых. Эмир подал знак, /
Когда эмир закончил эту речь, рейские знатные люди поглядели друг на друга, и казалось так, будто они испугались и в большом недоумении. Они подали знак городскому хатибу, а это был старец почтенный, преклонного возраста, видавший много на своем веку. Он поднялся и сказал: «Да будет долгой жизнь государя ислама! Они в этом великом собрании и в этом чрезмерном благолепии робеют и теряются, что ответить. Ежели бы высочайшему усмотрению было угодно приказать одному из доверенных лиц царского двора сесть вне царского двора, то сии слуги [государя] пошли бы туда[123] и дали ответ». — «Ладно», — сказал эмир, и рейскую знать повели в большой шатер, где заседал дебир Тахир, а все дела правил он, поскольку был самым вельможным [сановником]. Тахир пришел и сел. Эти люди явились к нему, а между собой они уже порешили, какой дадут ответ. Тахир сказал: «Государево слово вы слышали, каков будет ответ?» — «Да будет долгой жизнь ходжи-начальника[124], — ответили они, — все мы, слуги, вынесли единодушное решение и сообщили его хатибу, а то, что [ходжа] услышит из наших уст, пусть перескажет эмиру». — «Это вы хорошо постановили, — сказал Тахир, — каков же ответ, чтобы не затягивать разговор?»
Хатиб сказал: «Эти именитые мужи и предводители — такие люди, что, что бы они ни сказали и ни постановили, ежели бы в городе было даже дважды тысяча тысяч жителей, то они им повиновались /
Сипахдары отвели /
На другой день, когда [эмир] закончил прием, явилась на поклон вся рейская знать с [упомянутыми] предводителями. Посмотреть на зрелище собралось более десяти тысяч мужчин и женщин. Знать усадили в нимтерге, и эмир, да будет им доволен Аллах, вызвал Хасана, сына Сулеймана, который был из славных эмиров Джибаля Гератского[131], милостиво к нему обратился и сказал: «Завтра мы выступаем и поручаем тебе эту область как [нашему] шихне. Ты слышал слова [рейских] именитых людей, будь же благоразумен и бдителен, чтобы не случилось беды в наше отсутствие. Обходись с жителями этой области любезно и являй добрый нрав. Будь уверен, когда мы достигнем престола и дела пойдут согласно нашей воле, мы позаботимся об этой области и пришлем сюда какого-нибудь сильного салара с войском и доверенным человеком из числа обладателей пера, дабы все поступали по его указу, покуда не будет захвачен весь Ирак, ежели будет угодно господу богу. Надобно, чтобы вельможи и раияты были довольны тобой и благодарили, и будет тебе в удел за это по нашему благоусмотрению премного милости, богатства, достоинства и высокий сан». Хасан, сын Сулеймана, встал — по чину он не имел право сидеть в этом собрании — облобызал землю и, стоя, произнес: «Я покорный слуга и такое место не для меня. Но раз государь жалует [его] мне, то я, служа ему, исполню все, что в человеческих силах». Эмир приказал отвести его в вещевую палату и надеть на него драгоценную одежду, [достойную] исправляющего должность шихне: /
На другой день, в четверг, когда оставалось тринадцать ночей месяца раджаба лета четыреста двадцать первого[134]; эмир Шихаб ад-довле Мас'уд в счастливый и благоприятный час выступил из города Рея с очень значительным походным и боевым снаряжением и войском и остановился в двух фарсангах от города. Множество народу стеклось сюда на поклон и чтобы поглядеть. На другой день эмир сел верхом, отпустил обратно Хасана, сына Сулеймана, с [его] людьми, и быстро двинулся вперед. Дойдя до Хувара[135] Рейского, он поручил город за'иму области, отдал распоряжения, какие надлежало отдать и пошел дальше. Когда он прибыл в Дамган, там предстал пред его лицо ходжа Бу Сахль Завзани[136], бежавший из Газны, как об этом было изъяснено раньше. Эмир принял его ласково. Приехал [Бу Сахль] налегке со скудными пожитками. Вельможи эмира Мас'уда доставили ему некоторые принадлежности и вещи, потому что он очень бедствовал. У эмира с ним была негласная беседа, которая тянулась от предзакатной молитвы до полуночи. В прошлые времена, когда эмир Шихаб ад-довле пребывал в Герате, наиболее почтенным из его слуг был этот человек. Однако он не ладил с людьми, был груб, неприятен и весьма желчен. Поскольку дела его явны, я не скажу больше сего, ибо он отошел [в иной мир], а конец человеческих деяний — смерть. Добрые деяния и добрый нрав лучше, /
Поскольку положение и место почтенного [Бу Сахля] при эмире Мас'уде, да будет им доволен Аллах, было выше прочих слуг, то ему завидовали, писали на него доносы, говорили о его веровании. И его в пору султана Махмуда увезли в Газну и содержали в крепости, как я рассказывал в «Яминовой истории»[137]. Но он умер, и те люди, которые писали доносы, тоже скончались, да и нам придется умереть, ибо день жизни уже склонился к вечеру. О веровании этого человека, кроме хорошего, я ничего не скажу. Знавал я его лет тринадцать-четырнадцать и пьяным и трезвым, но никогда не слышал ни слова [от него], и он ничего не говорил [такого], что могло бы служить доказательством скверны его веры. Я знаю, что пишу, и засвидетельствую это в день воскресения из мертвых, и тем, кто писал доносы, допрос и судилище будут строгие — придется держать ответ. *Да сохранит Аллах нас и всех мусульман от зависти, зла, греха и ошибки, по благости и милости своей*. Поскольку Завзани занимал такое видное положение [при дворе Мас'уда], как мы рассказывали, то он и приехал в Дамган. Эмир встретил его с почетом, и состоялась та негласная беседа. Все слуги стали взирать на него другими глазами, потому что видели его и раньше вельможным, а с прибытием его у них разбивались их страстные мечты; поэт сказал:
Этот человек сделался как бы везиром, эмир все время вел разговоры только с ним, и высокомерие Тахира и прочих спало. Насчет всего распоряжался [Бу Сахль Завзани], и важность его возрастала.
Когда эмир Шихаб ад-довле снялся из Дамгана и прибыл в одну деревню в фарсанге от Дамгана, где имелся большой кариз, явился тот стремянный, который был отправлен по повелению султана Махмуда, да будет им доволен Аллах, с украшенным высочайшей печатью большим посланием с похвалой за исфаганскую службу, за вещевой припас[138] и за казну, /
Бу Сахль и прочие, кто были с эмиром, заметили: «Он хотел одно, а господь, велик он и всемогущ, — другое, ибо вот пожаловал же он его место, царство, казну и все прочее, что у него было, государю. Обязательно нужно сохранить эти записки, чтобы люди их прочитали и узнали, к чему склонялся отец и чего хотел господь, велик он и всемогущ, а также узнали бы сердце и веру писавших». — «Что это вы говорите, — возразил эмир, — ежели он в конце жизни счел такую обиду необходимой и в этом у него была какая-то цель, то в ней следует видеть тысячу назиданий, которые он хранил для меня. Он с лихвой простил мне много проступков, а выговоры мне принесут пользу ныне, да смилуется над ним господь, пусть славится поминание его, ибо ни одна мать не родит [такого человека] как Махмуд. Что же до писавших, то какое обвинение можно им предъявить? Ведь они люди служилые, а служилым людям как же не повиноваться, особливо государю. Ежели бы мы приказали какому-нибудь дебиру, напиши, мол, то-то, то хотя бы в этом была его погибель, разве он осмелился бы не написать?» Он велел все те записки изорвать и бросить в тот кариз и погнал коня, а стремянному пожаловал пять тысяч диремов.
Когда люди умные дочитают до сего места, то хотя бы они и раньше относились к образу жизни и обычаю этого государя с уважением и одобряли его, они [теперь] узнают его еще лучше и им станет еще ясней, что он был единственный [в своем роде человек] в его время. [Вот почему] мне, /
Что касается рассказов о скромности, то я читал в повестях о халифах, что когда Харун-ар-Рашид, повелитель верующих, вознамерился из Багдада пойти в Хорасан, а эта история долгая, и в книгах установлено по какой причине это намерение возникло, то он, дойдя до Тусаг занемог и находился на краю гибели. Он призвал Фазла, сына Раби, а тот состоял при нем везиром после семейства Бармеки[143]. Когда Фазл, сын Раби, явился, Харун-ар-Рашид остался с ним наедине и сказал: «О Фазл, дело мое пришло к концу и смерть близка. Надобно [поступить] так: когда я отойду, похороните меня здесь и когда покончите с погребением и оплакиванием, то все, что у меня есть, казну, арсенал и другие вещи, гулямов и мулов, все отправь в Мерв к сыну моему Ма'муну, потому что Мухаммед[144] в них не нуждается; он наследует Багдад, престол халифата и разные сокровища. Людям, которые здесь, воинству и слугам, предоставь сделать выбор: каждый, кто захочет пойти к Ма'муну, пусть идет, не удерживай. /
В ту же ночь Харун-ар-Рашида не стало, да будет над ним милость Аллаха. На другой день его похоронили и достойно совершили обряд оплакивания. Фазл сказал всему войску и слугам без различия, что, дескать, надобно идти в Багдад, и они пошли, [однако] кроме тех, кто склонялся на сторону Ма'муна, [эти] уходили тайком или без почета, явно к Ма'муну в Мерв. Фазл выступил и направился в Багдад. Багдадские дела подчинились его приказу, а Мухаммед, сын Зубейды, Предавался пиршествам и забавам. Потом Фазл стал добиваться лишить Ма'муна сана наследника престола и говорил хатибам, чтобы они поносили его с минбаров, а стихотворцам приказал его высмеивать в стихах; это история долгая. Цель заключается в нечто ином. Хотя Фазлу удавалось нападать и наносить обиду Ма'муну, но отменить приговор господа бога, велик они всемогущ, он не смог, потому что Тахир Зу-л-яминейн[145] пошел [в поход], и Али, сыну Исы[146], находившемуся в Рее, отрубили голову и доставили ее в Мерв. Оттуда совершили нападение на Багдад с двух сторон, с одной стороны Тахир, с другой — Харсама, сын А'яна. Борьба продолжалась два с половиной года, покуда Мухаммед, сын Зубейды, не попал в руки Тахира; его казнили, а его голову послали в Мерв к Ма'муну и халифство укрепилось за ним. Два года Ма'мун прожил в Мерве. За это время произошли [разные] события, покуда он не достиг Багдада, и дело халифата не упрочилось, и не исчезли все причины разрухи, противления и распри, так что на сердце не осталось никаких забот.
Фазл, сын Раби, спрятался и три года с лишним скрывался, а потом попался в руки Ма'муна. Это история долгая и найти ее можно в сведениях о халифах. Ма'мун по части доброты, разума, благородства, человечности и прочих доблестей, которыми должны обладать великие люди, /
В час предзакатной молитвы, когда Абдаллах пошел во дворец и приема не было, он написал записку Собранию халифата[147]: «Государь, повелитель верующих, как подобает великодушию и мягкости его, дал указание, дабы тот провинившийся слуга, которого воскресило прощение повелителя верующих, то есть Фазл, сын Раби, являлся на поклон во дворец. Все слуги вследствие этого великодушного взгляда, коим [повелитель верующих] удостоил [провинившегося слугу], возымели большие надежды. Каково же теперь высочайшее повеление, в каком чине полагать мне его при дворе, покуда он не вступит на службу престолу халифата?» Когда личный служитель доставил записку Ма'муну, — а таких записок Абдаллах по государственным делам писал множество в такое время, /
Получив такой ответ, Абдаллах, сын Тахира, опечалился весьма. Записку с ответом на обороте он через одного из своих верных людей совершенно тайно переслал Фазлу и сообщил ему на словах: «Вот, дескать, какого рода получен ответ. Хорошо было бы, чтобы Фазл пришел ранним утром и сел в том месте, которое я прикажу приготовить, и само собой, об этом больше не стоит говорить и справляться, потому что нельзя знать, не произойдет ли, боже упаси, беды. Государь милостив и совестлив. Увидев, он, может быть, не одобрит, что ты состоишь в таком невзрачном чине, и со временем дело поправится». Когда доверенный человек пришел к Фазлу, передал ему сообщение, и тот ознакомился с запиской и ответом, Фазл передал: «Повинуюсь любому приказу. То, в чем мое благо, ты видишь лучше. Распоряжайся, ведь ты Абдаллах, я же дальше этого не пойду». Абдаллах приказал в первом халифском серае, в суффе, сделать шадурван и постлать несколько [ковров] махфури: он решил посадить в той суффе Фазла, сына Раби, до [начала] приема. Через эту суффу нужно было проходить в другие сераи, — а сераи были отведены чиновным лицам из [числа] дежурных [хаджибов] и военных, — покуда не доходили до помещения везира и старшего хаджиба. В силу указа повелителя верующих [Абдаллах] устроил для Фазла место в прихожем серае[148] и объявил ему, чтобы он пораньше утром, /
Когда повелитель верующих открыл прием, все вельможи, как-то: сановники, столпы державы, хаджибы и сипахсалары, простые люди и знатные вышли и встали в соответствии с их достоинством и чином, [затем] сели и затихли. Старший хаджиб Абдаллах, сын Тахира, предстал перед повелителем верующих и доложил: «Слуга [твой] Фазл, сын Раби, согласно указу явился. Как было велено, я поместил его в прихожем серае и степень его полагаю низкой. Будет ли повеление привести его?» Повелитель верующих на мгновение призадумался, и его мягкость, великодушие и добрый нрав побудили его распорядиться привести Фазла. Абдаллах, сын Тахира, приказал одному хаджибу привести его. Явившись в присутствие халифа, Фазл строго исполнил требования [обряда] поклонения, скромности и покорности. Он попросил извинения за свои безмерные преступления и, обливаясь слезами, молил о прощении. Его величеству халифу стало совестно, он смилостивился и отпустил совершенные им преступления, простил его и удостоил степени целования руки.
Когда прием закончился и все разошлись по своим местам, Абдаллах, сын Тахира, взяв себе в помощники везира в деле Фазла, сына Раби, обратился к милости его величества халифа, чтобы расположить его к нему. И [халиф] повелел назначить Фазлу место в серае, где сидели вельможи, и обнадежить его насчет покровительства и благоволения. /
Фазл, сын Раби, продолжал еще находиться в халифском дворце, когда Абдаллах, сын Тахира, вышел, [чтобы отправиться домой]. Фазл поехал его проводить. Абдаллах потянул за поводья [коня], остановился и стал извиняться и упрашивать не провожать его. Но тот никак не отставал и доехал с ним повод к поводу до дверей его дома. Подъезжая к дому, Абдаллаху стало очень совестно перед Фазлом, сыном Раби, и он смущенно стал [опять] извиняться и уговаривать его вернуться. Фазл, сын Раби, сказал ему: «Ты оказал мне столько покровительства, милости и великодушия, сколько мог оказать в силу своего происхождения, благородства и человечности. Я не нашел в мире сделать более достойного за твои труды, как проводить тебя бок-о-бок от халифского дворца до твоего дома. Клянусь господом богом, велик он и всемогущ, что с тех пор, как живу, я даже с халифами не ездил повод к поводу. И вот я поехал бок-о-бок с тобой ради того, чтобы отблагодарить тебя за благородную услугу, что ты мне оказал». Абдаллах ответил: «Да, это так, как ты говоришь[149]. Эту великую награду, которую ты жалуешь мне, я принимаю сердцем и оком и весьма признателен за нее и я сберегу ее как честь для моего дома».
Фазл, сын Раби, повернул коня и направился домой. Околоток и серай свой он застал полным вельмож и знатных людей столицы. Он сел на свое место, просил извинить его и отпускал и удерживал гостей до самой ночи. И Абдаллах, сын Тахира, приехал в час предзакатной молитвы, поздравил его и удалился. Рассказ пришел к концу, и умный человек, который над ним поразмыслит, поймет, каковы вельможи в наше время[150].
/
Оба рассказа кончились и, следовательно, я возвращаюсь к [прерванной] истории. Цель приведения этих рассказов заключалась [в желании] украсить эту «Историю» и [еще в том], чтобы каждый кто умен и уму его помогает какая-нибудь доблесть, /
Польза от книг, рассказов и жизнеописаний [людей] минувших [времен] в том, чтобы их мало-помалу читали и извлекали [из них] что нужно и пригодно. *А Аллах волен [оказать] помощь свою*.
Когда эмир Шихаб ад-довле, да будет им доволен Аллах, выступил из Дамгана, он соизволил приказать [написать] письма хорасанскому сипахсалару Гази, а [также] казням, вельможам, рейсу и амилям, что он-де пришел, и надобно, чтобы дела правили так-то. А хаджибу Гази, кое-какое доброе дело которого уже обнаружилось и оказало большую услугу, за что он обретет весьма славный плод, надлежит, мол, явиться к нам на служение с войсками как с теми, кои у него были, так и с новыми, кои он соберет, все снаряженные и в полном вооружении. И да будет [ему] ведомо, что тех людей, коих он наново завербовал, надлежит содержать таким именно образом, как он рассудил и поступил, и [пусть им] будут милости и льготы. Кормовое довольствие, которое надлежало заготовить рейсу и амилям, мы, мол, считаем уже лежащим наготове. А коли в чем-либо есть непорядок, то немедля надобно исправить, потому-де, что приезд наш весьма близок. /
Здрав и невредим, сопровождаемый успехом, эмир Мас'уд прибыл в округ Бейхак[154]. Хорасанский сипахсалар Гази с большим войском выехал для торжественной встречи его, как следует все украсил и приготовил. Эмир стоял на холме, Гази выступил вперед и троекратно облобызал землю. Эмир приказал оказать ему честь, и его поддерживали под руки, покуда он всходил на холм. Он поцеловал стремя эмира. Эмир сказал: «То, что лежало на тебе, ты совершил, то, что лежит на нас, сделаем мы. Сегодня мы жалуем тебя сипахсаларом, а когда здравы и невредимы прибудем в Нишабур, ты будешь награжден достойным халатом». Гази еще три раза облобызал землю, и сипахдары [громким голосом] вызвали коня[155] сипахсалара и посадили [его] верхом. Он остановился поодаль от эмира, подозвал накибов и сказал: «Надобно передать войскам, чтобы приготовились к смотру и прошли мимо [эмира], дабы государь поглядел на них, а предводители и вожаки[156] пусть приветствуют получше». Накибы помчались, объявили и передали. Раздался барабанный бой, звуки труб и громкий клич воинов. Сначала многочисленные коноводы вели [заводных коней] с полным вооружением, в конских боевых доспехах, [за ними] шли гулямы в снаряжении, со значками и короткими копьями, собственный хейль [эмира] из множества конных и пеших, а вслед за ними, один за другим, хейли серхенгов, весьма хорошие и сполна вооруженные. Хейль за хейлем проходил мимо, а серхенги лобызали землю и останавливались. Покуда не прошли все, заняло время от позднего утра до пополуденной молитвы. Потом эмир милостиво обратился /
На другой день он выехал верхом и направился в город. Расстояние было в три фарсанга. [В течение времени] между двумя молитвами он находился в движении и доехал до Хабгаха. В Нишабуре осталось немного народу: все вышли [из города], чтобы [исполнить] обряд встречи и поглядеть на зрелище. [Встречавшие] выражали добрые пожелания, и чтецы Корана читали Коран. Эмир, да будет им доволен Аллах, говорил каждому вельможе любезные слова, особенно казию, имаму Са'иду, который был его учителем. Жители жаждали этого государя, и день выдался такой, какого никто не запомнил. Когда [эмир] доехал до окраины города, он повелел отпустить народ, затем потянул к саду Шадьях и счастливо там расположился десятого числа месяца ша'бана сего года[157]. Здания Шадьяха украсили разноцветными коврами, принадлежавшими также и везиру Хасанеку, из [числа] тех ковров, которые приготовил Хасанек для этих зданий, подобных которым никто не запомнил. Людей, которые их видели здесь, я записал, чтобы они [это] засвидетельствовали для меня.
На другой день в Венечной суффе[158], посередине сада, эмир воссел на престол и открыл прием, прием очень торжественный. Множество гулямов стояло, [начиная] от края суффы до отдаленного места, бесчисленные сипахдары и мертебедары стояли до ворот сада, а в поле — много конных. Явились на поклон родичи и свита, [некоторые] сели, [некоторые остались] стоять. [Эмир] приказал, чтобы сипахсалара посадили. Вошли казии, факихи и улемы, принесли поздравления, [выразили] соболезнование и похвалу эмиру, да будет им доволен Аллах. Такой прием, какой он оказал казию Са'иду[159], /
/
В эти дни из Рея пришли письма [такого содержания]: «Когда высочайшее стремя [оттуда] двинулось в путь, один из шаханшахов[168] вознамерился с многими удальцами пойти на Рей, чтобы учинить там злодеяния. Их предводитель, из остатков рода Буйе, прислал посланца к Хасану, сыну Сулеймана, а тот обратился к рейским вельможам, дескать, что следует ответить, что делать? Они сказали: «Ты помолчи, дать ответ надлежит нам». Они доставили посланца в город и три дня налаживали дело и собирали народ. Затем, на четвертый день, вывезли посла в поле и поставили на одном холме. Подошел Хасан, сын Сулеймана, со своим хейлем, готовый [к бою], и проследовал мимо. Вслед за ним [двигались] горожане, более десяти тысяч человек в полном вооружении, большей частью пешие, из числа населения города и ближайших окрестностей. Когда этот народ проследовал мимо, рейские вельможи спросили посла: «Видел?» И еще сказали [ему]: «Наш султан — Мас'уд, сын Махмуда, и мы повинуемся ему и его людям. На господина твоего и на всякого, кто без указа нашего султана сюда придет, здесь найдутся закаленные дротики и сабли. Ступай обратно и то, что видел и слышал, доложи, не обманывая, да скажи, что султан вызволил нас из рук дейлемцев, и жители Рея за эти дни узнали спокойствие, ибо избавились от вас». Посол ответил: «Я так и скажу». Ему воздали должное, и он все, что видел, описал.
Горсть крикунов и крамольников, которые собрались вместе, говорили тщеславному Бунду, что простого народа, мол, бояться нечего, надобно напасть, мы-де в три дня отдадим Рей в твои руки. Протрубили в рога и двинулись на Рей. Хасан, сын Сулеймана и рейские вельможи, получив известие о том, что противник явился, /
Хатиб поехал и передал извещение. Тщеславный Бунд и крикуны возмутились, вдруг завопили и подобно огню сорвались с места, чтобы драться. Хатиб возвратился обратно и доложил: «Они, мол, доброго ответа нам не дали, вы, дескать, теперь [сами] лучше знаете, [что делать]». Хасан, сын Сулеймана, очень хорошо приготовился [к бою] и всех расставил по своим местам, а народ, который был вооружен послабее, держал наготове. Из города к воротам стеклось более пятидесяти-шестидесяти тысяч человек. Хасан сказал рейсу и вельможам: «Назначьте людей, чтобы не позволяли простому люду выходить за городские ворота и прикажите ему оставаться в своих жилищах[169], покуда я с готовыми к бою воинами пойду на противника». Рейс и вельможи назначили людей и приняли эту предосторожность, а Хасан, уповая на волю Аллаха, да славится поминание его, двинулся в дело, не спеша и в порядке. Боевая пехота скрыто остановилась впереди конницы. Противник тоже подошел, и закипел сильный бой. Забытые богом[170] несколько раз, напрягая силы, нападали, однако никакого успеха не добились, ибо ряды Хасана оказались весьма стойки. Когда день стал жарче, презренных одолела жажда /
На другой день Хасан сказал, чтобы доставили пленников и [отрубленные] головы. Оказалось восемь тысяч восемьсот с лишним голов и тысяча двести с лишним человек пленных. [Хасан] распорядился поставить треноги вдоль пути, по которому пришли те забытые богом, и водрузить на них головы. Соорудили [также] сто двадцать виселиц и повесили на них [часть] пленных и злодеев, которые были посильнее. Страху нагнали много. Остальных пленников освободили, сказав: «Убирайтесь, и то, что видели, расскажите. Всякий, кто мечтает [попасть] на виселицу /
Когда эмир Мас'уд, да освятит Аллах его дух, ознакомился с этим письмом, он весьма обрадовался и повелел трубить в рога и бить в литавры. Добрых вестников отправили обратно, оказав [им] почести, а нишабурские вельможи вышли на мусаллу вознести благодарственную молитву за прибытие эмира в Нишабур и за вновь дарованную победу. Они принесли в жертву много [скота] и раздали много милостыни. А эмиру каждый день была какая-нибудь приятная весть.
На той же неделе прибыло известие, что посол ал-Кадира биллах, да будет им доволен Аллах, находится близ Бейхака и что он [везет] с собой такие высокие пожалования, каких не помнят люди, и подобных коим ни одному государю не бывало. Эмир, да будет им доволен Аллах, по получении этой радостной вести совсем расцвел и приказал приготовить послу самую достойную встречу. [Еще раньше] горожане приходили к казию Са'иду и говорили, что они, услышав о приближении эмира к Нишабуру, желали бы соорудить арки и устроить большое гулянье, [но] рейс[172] ответил: «Нельзя этого делать, ибо эмира постигло великое горе со смертью султана Махмуда, да просветит Аллах его доказательство, хотя оно и желательно. Это я говорю по его повелению, — надобно отложить на другое время». [На сей раз они снова явились и сказали]: «Вот уже миновал долгий срок, дела с каждым днем все больше приходят в согласие с желанием, да к тому еще и посол приезжает из Багдада со всем, чего хотелось. Не счел бы казий возможным попросить эмира заронить радость в сердца многочисленного народа тем, что государь позволил бы и разрешил устроить великолепное торжество».
/
Когда эти дела справили и пришло известие, что посол подъехал на расстояние двух фарсангов, вышли для приема мертебедары и повели [с собой] пятьдесят заводных лошадей. Все воинство [тоже] выступило и двинулось вперед с большим поездом сановников, в безмерном благолепии, с сипахсаларом во главе. [Выехал] и другой поезд из казиев, сейидов, улемов и факихов, и третий — из придворных вельмож-обладателей пера. Они наилучшим образом проводили в город посла Бу Мухаммеда Хашими, близкого родственника халифа, в понедельник за десять дней до конца месяца ша'бана сего года. Вельможи и военачальники расстались с послом у городских ворот и разъехались по домам, а мертебедары доставили его до базара и ездили, люди бросали диремы, динары, сахар и прочее, потешники забавляли, и был такой день, какого никто не запомнил. Покуда посольский пристав разместил посла в отделанном [для него] серае, прошло время между двумя молитвами. Когда посол расположился в серае, посольский пристав распорядился сначала принести ему приготовленные сверх всякого счета и меры яства. За едой посол по-арабски похвалил Нишабур, пожелал добра нашему государю и сказал, что за свою жизнь он не запомнил того, что видел сегодня. Как только посол кончил трапезу, поднесли сладкие закуски в несметном множестве и двадцать тысяч диремов серебра /
После этого прошло два-три дня. Эмир изволил сказать, что следует, мол, привести посла и обставить [прием] с наивозможнейшим великолепием. Бу Сахль Завзани заметил: «То, что государю надлежит приказать по части двора, эмирского собрания, гулямов, мертебедаров и тому подобного, пусть велит сипахсалару, чтобы тот справил; а мне, слуге, указал бы меру, дабы я сделал, что нужно и что по моей части. [Что] читал и видел, как было при покойном султане, да будет им доволен Аллах, я скажу, чтобы справили».
Эмир одобрил и приказал позвать сипахсалара Гази. Эмир сказал: «Я велел представить посла халифа и то, что он привез из жалованных грамот, подарков, наград и титулов и о том, что здесь будет происходить, оповестить повсюду. Тебе надобно сказать воинству, чтобы оно сегодня вечером справило все свои дела и поутру в полном вооружении, в хорошем убранстве, как нельзя лучше, все явилось [сюда], дабы я приказал, что ему надлежит делать». — «В точности исполню», — ответил [сипахсалар] и удалился. То, что требовалось приказать, он приказал и дал распоряжения, какие надлежало дать. Эмир, да будет им доволен Аллах, распорядился насчет гулямов и прочего, и все справили по-царски.
На другой день сипахсалар Гази прибыл ко двору со всем воинством и остановился. Всем серхенгам он дал распоряжение встать в два ряда, начиная от дворца, со своими хейлями, при значках. Полотнища значков этих двух рядов простирались от ворот сада Шадьях до отдаленного места. А внутри сада, от Венечной суффы до дворца, протянулись в два ряда гулямы в полном вооружении, в цветных кафтанах, и с ними мертебедары. Для доставки даров из Нишабура заранее послали мулов и оставили [их] у посла. Бу Сахль же скрытно кого-то послал и попросил халифскую жалованную грамоту и указы. Просмотрев и сделав с них переводы и снова завернув в обертку из черного[174] шелка, он вернул [их] обратно.
/
Посла и вельмож вели между двух рядов войск, а серхенги с двух сторон рассыпали монеты, покуда посол не доехал до престола. Эмир восседал на престоле, открыв прием, а родичи и свита сидели и стояли. Посла опустили [с коня] на добром месте, [затем] привели пред [лицо эмира]. Он строго по чину выступил вперед и поцеловал руку [государю. Эмир] его посадил перед престолом. Сев, посол приветствовал [государя] от имени повелителя верующих и присоединил к сему добрые пожелания. Эмир Мас'уд царственно отвечал ему. Затем посол встал на ноги и положил на престол жалованную грамоту [халифа] и послание. Эмир приложился к ним устами и подал знак Бу Сахлю Завзани, чтобы он взял их и прочитал. Когда тот дочитал до поздравления эмира, эмир встал, облобызал ковер престола и снова сел. Бу Сахль прочитал жалованную грамоту и послание и пересказал вкратце перевод по-персидски, в немногих словах. Потом раскрыли сундуки и извлекли дары: шитые и нешитые ткани. Посол поднялся; вынули семь дуваджей[175], один из них черный, прочие — багдадское дабики[176], очень редкостное, царское. Эмир сошел с престола, развернули молитвенный коврик, — так поступил [в свое время] Якуб, сын Лейса[177], — эмир Мас'уд надел [пожалованный] халат и исполнил два рак'ата молитвы. Бу Сахль Завзани заранее сказал эмиру, что так надобно сделать, когда он наденет почетное одеяние из рук халифа, как подобает преемнику отца[178]. Поднесли и венец, ожерелье и верхового коня, /
Султан изволил приказать написать письма в Герат, Пушенг[180], Тус, Серахс, Нису[181], Баверд, Бадгис[182] и Гянджрусту с радостной вестью о событии, которое с ним произошло [по милости] Собрания халифата[183]. С жалованной грамоты и послания изготовили списки и объявили почетные титулы, дабы к великому султану обращались и называли его этими [титулами]. /
После отбытия посла султан Мас'уд воспрянул духом и принялся за дела иного рода. Подошел месяц поста и стали поститься. В половине месяца рамазана сего года[186] султан Мас'уд двинулся из Нишабура. В тот же день он соизволил подарить халатами казия Са'ида, его сыновей, сейида Бу Мухаммеда Аляви, Бу Бекра Махмашада, городского казия и хатиба. Эмир прибыл в Герат за два дня до конца сего же месяца и остановился в кушке Мубарек и там справил такой праздник, что [люди] утверждали будто ни один государь подобного праздника не справлял. Стол с угощениями накрыли для султана в новом здании, которое построили в саду Аднани, и еще другие столы накрыли в саду Аднани. За те столы посадили серхенгов военных отрядов[187] и хейльташей. Стихотворцы читали стихи. Во время трапезы придворные вельможи, сидевшие за султанским столом, поднялись, облобызали землю и сказали: «Уже прошло пять-шесть месяцев, как государь не вкушал радостей вина. Ежели и был [к тому] предлог, то теперь он миновал: дела идут как желательно, что, ежели государь соизволит попировать?» Государь ответил согласием, потребовал вина и его принесли. Мутрибы /
Каждый день беспрестанно приходили записки от газнийского воинства о: том, что оно делает, что творит, как справляло дело согласно тому, что приказывал государь. Утром в понедельник десятого числа месяца шавваля[188] внезапно ко двору султана Мас'уда приехали Менгитерак, брат старшего хаджиба Али Кариба, с законоведом Хусейри, недимом. Султану тотчас же доложили. «Примите [их]», — сказал он. Они вошли, облобызали землю и промолвили: «Да будет благословен государь, [дела] пришли в порядок, брата [твоего] задержали». Султан усадил их и оказал им много ласки. Они представили письмо тегинабадской свиты. Султан велел принять [его] и прочитать, потом сказал: «Хаджиб поступил так, что мы благодарны за ум и любовь его, а прочие, которые последовали за ним, соблюли наше право, и о вознаграждении слуг [наших] мы позаботимся. Вы приехали весьма поспешно, ступайте, отдохните немного, а в час предзакатной молитвы приходите опять, чтобы доложить известия и рассказать о событиях». Оба удалились. Их расположили в одном месте, в богато убранном серае и послали [им] множество яств и сладких закусок. Они немного поели и отправились в баню.
Когда султан их отпустил, он позвал Бу Сахля, дебира Тахира и других вельмож, уединился [с ними], и пошел обстоятельный разговор, покуда не порешили на том, чтобы в час предзакатной молитвы пожаловать Менгитераку чин хаджиба, нарядить его в черное и достойно, одарить, точно так же и Хусейри. В час предзакатной молитвы послали двух заводных коней и доставили Менгитерака и Хусейри [ко двору]. Они предстали. Сели уединенно, так что при султане находились [только] дебир Тахир и Бу Сахль Завзани. [Приехавшие] доложили известия и пространно рассказали о положении. Когда их отпускали обратно, султан повелел отвести Менгитерака в вещевую палату и надеть на него одеяние хаджиба. [Менгитерак] предстал пред лицо султана в черном кафтане и двурогой шапке[189]. Султан сказал: «Поздравляю. Твоя обязанность в чине хаджиба — быть подручным брата [твоего], старшего хаджиба Али». Он облобызал землю и удалился. /
Когда, рассказывая «Историю», я дошел до того места, как оба всадника, хейльташ и бедуин, прибыли в Тегинабад /
Когда из Герата пришел ответ на письмо через хейльташа и человека из арабов, его, как я рассказывал раньше, прочитали. Старший хаджиб Али Кариб на другой день выехал верхом в поле и [туда же] явилось все воинство. [Хаджиб] сказал ему: «Согласно полученному повелению султана вам надлежит отправиться в Герат, так чтобы уже сегодня и завтра вся рать выступила, кроме индийского войска, которому надлежит идти со мной, а я буду тыловым полком и двинусь отсюда следом за вами». [Все] ответили: «Слушаемся», — и тотчас же начали весьма спешно отправляться [в путь], так что никто друг из-за друга не задерживался. Служилая знать и именитые люди, вроде недимов и иных, отпустили обозы, чтобы идти вместе с хаджибом, и пошли они быстро. Везира Хасанека в Герат увезли ночью, потому что прибыл собственноручно подписанный султаном указ, что его-де надлежит отправить раньше рати. Этот указ доставили три всадника из принадлежавших Бу Сахлю Завзани, ибо он был зол на везира Хасанека. Начальник посольского дивана, ходжа Бу Наср Мишкан точно так же выехал срочно. Когда он собирался двинуться в путь, то зашел [сначала] к старшему хаджибу Али и пробыл у него до позднего утра. [Затем] он вернулся к себе и поехал вместе с Бу-л-Хасаном Укайли, войсковым судьей /
Я слышал от него, он сказал: «Когда я сообщил хаджибу, что хочу ехать, [что] есть у меня кое-какое дело в Герате, которое я должен справить, покуда хаджиб в счастливый час не приедет [туда], он уединился со мной и сказал: «Прощай, добрый друг, долгое время мы были вместе, и друг на друга обиды у нас нет». Я спросил, что у хаджиба на сердце, почему он так отчаивается и говорит такие слова. Он ответил: «У меня на сердце одна только правда и добрые чувства. Никогда от меня не исходили ни предательство, ни кривда. Говоря сейчас «прощай», я не хочу [сказать], что не поеду вслед за вами. Однако [все же] прощай и знай доподлинно, что это так: султан Мас'уд задумал меня погубить, и вы меня больше не увидете. Эти любезные письма, чрезвычайно [ласковое] обращение, собственноручно написанные слова, пожалование брата [моего] чином хаджиба — все это обман, и от такого человека, как я, этого не спрятать. Все это зернышки, чтобы заманить меня в силок. Ведь Али Дая в Герате, хаджиб Бильга-тегин и прочие люди, кои ни бабы, ни мужчины, а ныне и этот народ имеет доступ к султану и побуждает его к тому, чтобы хаджиб Али не вмешивался. Хаджиб Гази получил должность сипахсалара, и говорят, он — все. Где уж тут ему смотреть на меня. Мне очень легко забрать эту казну, слонов, сильный отряд индийцев и всяких других [воинов], многочисленных гулямов, которые у меня есть, приверженцев и прислугу и пуститься в путь на Систан, ведь с этим войском можно прибрать к рукам Керман и Ахвач до самого Багдада, ибо найдутся там бездельники, подлецы, негодяи и неудачники, чтобы мне себя обезопасить. Но [от этого] смута в [царском] семействе не стихнет, а начало ей я [положил]. Окрестные /
Я сказал: «Да будет долгой жизнь эмира, старшего хаджиба, нет ничего, кроме блага и добра. Когда я приеду в Герат и где-нибудь зайдет разговор, что мне следует сделать?» Он ответил: «На сей счет не стоит заводить речи, потому что он, [эмир Мас'уд], сразу поймет, что я [что-то] заподозрил и переговорил об этом с тобой, — тебе это повредит, да и мне не принесет пользы. Но ежели зайдет где-нибудь речь, — я же уверен, что не зайдет, покуда не попаду к ним в лапы-то надобно соблюсти дружбу и уважить хлеб-соль, которую водили, а там посмотрим, что будет. Знай, что все дела теперь стали иными; когда приедешь в Герат, сам увидишь. Ты и в своем-то деле не будешь знать, что делать, ибо новопожалованные люди так поставили дело, что махмудовцы среди них на положении предателей /
Я, Абу-л-Фазл, говорю, что такие люди, как Али, встречаются редко. Когда он вел такие речи с моим наставником, то говорил, словно видит и знает, что его постигнет. После того, как его устранили в Герате и дело его пришло к концу, я спустя долгое время слышал, что когда он уезжал из Тегинабада в Герат к эмиру Мас'уду, то написал письмо к своему кедхудаю и доверенному в Газне, к человеку по имени Себести, сын которого Мухсин жив и поныне. В этом письме рукой Али были [написаны] такие слова: «Я поехал в Герат и мнится мне, что свидание с тобой и домашними случится [лишь] в день воскресения из мертвых. Поэтому никаких распоряжений [моих] не было. Ежели же по милости божей свершится вопреки [сему], то я позабочусь, прикажу, что надо приказать насчет всего». Это я слышал от его дебира Бу Са'ида уже после того, как дни Али пришли к концу. Да будет милость Аллаха над всеми ними.
Когда рать приблизилась к Герату, султан Мас'уд сел на коня и выехал в поле с превеликой силой, снаряжением и убранством. Полк за полком подходили войска и от всего сердца приветствовали [султана], потому что очень любили его. Было прямо похоже на то, будто в сей день они вступили в райские сады. Эмир устно всех хвалил чрезмерно. Все дела вершил хаджиб Гази, который был сипахсаларом. Али Дая тоже [мог] сказать слово и пользовался уважением [государя] за то, что перетянул из Газны гулямов и [потом] отправился в Нишабур, однако его слово не имело такого веса, как слово Гази. Он злобился на него, но пользы [от этого] не было никакой. С наставником моим Бу Насром [султан Мас'уд] обошелся весьма ласково, однако было похоже на то, будто он говорил: махмудовцы, дескать, сильно провинились и они чужаки среди масудовцев. Ежедневно Бу Наср являлся на поклон, но в посольский диван не заглядывал — в посольском диване восседал дебир Тахир /
Пришло известие, что старший хаджиб Али прибыл в Исфизар со слонами, казной, индийским войском и обозами. [Этому] весьма обрадовались. Я слышал так, будто совсем не верили, что Али придет в Герат. Для встречи его беспрестанно посылали верных людей и с каждым новую милость, какую-нибудь любезность, теплое слово. И брат его, хаджиб Менгитерак, писал и говорил [ему], что надобно-де явиться поскорей, потому что дела идут согласно желанию. В среду третьего числа месяца зу-л-ка'да сего года[191], очень рано утром, Али прибыл и с ним человек двадцать гулямов, а обозы и свита [двигались] за ним в пяти-шести фарсангах. Было очень темно. [Прямо] с дороги он явился ко двору и остановился в дехлизе старого серая Аднани. Кроме этого серая, [был] другой, весьма просторный и прекрасный, а помимо того сада, были еще другие сады и здания, которые построил эмир Мас'уд. Бывало, султан находился там, в серае Аднани, и там открывал прием, а бывало, он находился в тех своих зданиях.
Когда Али расположился в дехлизе, то каждый, кто приходил, кланялся ему так, как кланяются государям, потому что сердца и очи были преисполнены почтения к этому человеку. А он с каждым любезно вступал в разговор, но усмехался горько. Никогда я не видывал его громко смеющимся, а все только с улыбкой [на губах], ибо был он человек суровый и к тому же [теперь] очень подавлен, он ведь говорил, будто знает, что [с ним] случится. Наступил день, и султан открыл прием в зданиях, минуя сад Аднани. Али и вельможи вошли в дверь серая со [стороны] сада, а хорезмшах и прочий народ — в дверь со стороны шаристана. Султан был на престоле в риваке, который примыкает к беседке[192]. Он посадил Алтунташа по правую руку от престола, эмира Азуд ад-довле Юсуфа, дядю, /
Старший хаджиб Али Кариб выступил вперед и трижды облобызал землю. Султан, махнув рукой, подозвал его к престолу и подал ему руку, чтобы он поцеловал. Али положил перед султаном очень дорогое жемчужное ожерелье и рассыпал ради него тысячу динаров сипахдари[193]. Затем султан указал ему [место] по левую сторону. Хаджиб Менгитерак поддержал его под руку, и старший хаджиб, облобызав землю, сел напротив хорезмшаха Алтунташа и снова облобызал землю. Султан промолвил: «Добро пожаловать! Ты из любви к нам понес много трудов». [Али] ответил: «Да будет долгой жизнь государя. Все было моей виной. Однако поскольку с высочайших уст сошли такие слова, я [снова] ожил и окреп сердцем». Алтунташ, хорезмшах, сказал: «Государю случилось быть далеко, шел он медленно и дел у него было много. Было бы нелепо, [коли] область, доставшаяся с такой славой, была бы утрачена. У нас, слуг [государя], и разум и сердце служили ему до сего дня, когда мы сподобились счастья. Слуга [султана], Али, много потрудился, чтобы не случилось беды, а я, слуга [твой], хотя и находился далеко, писал обо всем, что считал правильным. Сегодня, слава Аллаху, дела пришли в порядок без того, чтобы случиться несчастью. Государь молод, воссел на место отца, желания [его] исполнились, пусть же [ему] наслаждение молодостью и царством будет на долгое время. Хотя достойных слуг много, кои пришли недавно и еще придут, но есть здесь несколько подвинутых в годах, состарившихся на службе султану Махмуду, ежели будет на то высочайшее благоусмотрение, то их следовало бы сохранить, дабы Не пошло так, как домогается враг, ведь старики — украшение царства. [Я], слуга [твой], говорю это не ради себя, ибо ясно, сколь долго мне еще осталось [жить], нет, это лишь совет, который я подаю, хотя государь выше того, чтобы нуждаться в совете слуг. Говоря эти слова, я, покуда жив, спешу исполнить условия покорного служения».
/
Хорезмшах поднялся, облобызал землю и удалился в ту же дверь, в которую вошел. Хаджиб Али тоже поднялся, чтобы выйти. Султан подал знак: садись-де. Народ удалился, и султан остался с ним негласно. Был там хаджиб Менгитерак и стояли Бу Сахль Завзани, дебир Тахир и дебир Ираки. У двери стоял дворцовый хаджиб[194], да вокруг престола вооруженные телохранители[195] и человек сто гулямов висачных[196]. Султан сказал старшему хаджибу: «Брата моего Мухаммеда приходится содержать там в Кухтизе или в другом месте, потому что сейчас, в такую жару, не стоит его везти ко двору. Мы собираемся [провести] эту зиму в Балхе. Потом, весной, когда приедем в Газну, насчет его будет приказано, что найдет нужным [наше] мнение». «Повелевает ныне государь, — ответил Али, — он приказывает то, что считает должным высочайшее разумение. Кухтиз — крепкое [место], и хаджиб Бек-тегин под крепостью ожидает повеления». [Султан] спросил: «Что стало с той мелочью, которую [эмир Мухаммед] отправил в Гузганан со своим кедхудаем Хасаном?» — «Да будет долгой жизнь государя, — ответил Али, — Хасан доставил ее в крепость Шадьях[197]. Он человек бывалый и осторожный и не сделал ничего, что не даст ему возможности выполнить долг. Быть может, угодно будет, чтобы какой-нибудь верный человек спешно поехал и доставил ту казну?» — «С богом, ступай, приляг отдохнуть, — сказал султан, — с тобой еще много расчетов и дел». Али облобызал землю, поднялся и пошел в ту сторону сада, /
Султан сказал Абдусу[198]: «Догони хаджиба и скажи, есть, мол, еще устное сообщение, посиди немного в суффе, которая к нам поближе». Абдус ушел. Султан обратился к дебиру Тахиру: «Спроси у хаджиба, по какое время войскам выдано жалование[199], и кто лучше снаряжен потому что я хочу послать отряд в Керман свергнуть тщеславца Ису, ставшего почти мятежником, дабы был посажен на его место Бу-л-Аскар, его брат, который несколько времени тому назад бежал от него и находится [здесь] при дворе». Тахир пошел, вернулся обратно и доложил: «Старший хаджиб говорит, что жалованье выдано полностью войскам до конца года, что снаряжены они очень [хорошо] и никаких отговорок приводить не могут. Кому будет приказ, тот и пойдет». «Очень хорошо, — заметил султан, — сказать хаджибу, чтобы удалился».
Хаджиб Менгитерак облобызал землю и сказал: «Не позволит ли государь, чтобы слуга [твой] Али сегодня побывал у меня, да и прочие слуги, кои вместе с ним, потому что я распорядился приготовить шурбу». Султан с приветливым лицом ответил: «Прекрасно. Ежели есть в чем нужда, то пусть мои служители приготовят». Менгитерак еще раз облобызал землю и пошел на пир. Только какого же брата Али он угощал? Ведь Али-то уже схватили! Вопрос, [переданный] через Тахира о войске и Кермане, был просто ветром в клетке. Еще заранее решили, что нужно сделать, и сипахсалару Гази было приказано: как только старший хаджиб явится к султану, ты-де тотчас же соберись, выезжай с отрядом конных навстречу его обозам и все начисто ограбь. И сипахсалар Гази отправился. Когда хаджиб Менгитерак вышел [от государя], ему сказали, что старший хаджиб сейчас находится в суффе, а когда он заявился в суффу, вошли тридцать /
Глупец тот, кто привязывает сердце к сему вероломному и обманчивому миру и ни во что не ценит свое благополучие, достоинство и силу. Люди мудрые не соблазняются им. Очень хорошо сказал Аттаби[200], стихи:
Велик тот человек, который умеет довольствоваться малым и сломить шею зависти. Сын Руми[201] в этом смысле тоже всадил стрелу в мишень, сказав стихи:
И наставник [наш] Рудаки[202] сказал, а он хорошо знал свет и познакомил с ним людей, стихи:
Ясно, что Али устранили так же, как в [свое] время низвергли Бу Муслима[203] и других, о чем можно найти в книгах. А ежели говорят, что на сердце у Али было нечто иное, то [лишь] господь бог, велик он и всемогущ, может знать тайные помыслы рабов [своих]. Мне до этого дела нет, мое дело повествовать. Все они ушли [в иной мир] и сойдутся в том месте, где тайны откроются. Довод людей умных, у которых была возможность говорить об этом почтенном вельможе, состоял в том, что они говорили: какое дело ему было до возведения [на престол] и свержения эмиров. А когда по этой причине его пора совсем «стала уже подходить к концу, где ему было совладать с судьбой. *Да сохранит нас Аллах от судьбы, побеждающей злом!*.
Когда большое дело Али прикончили, и сипахсалар Гази возвратился обратно после встречи обозов и гулямов, и обозы и все, что у Али имелось, разграбили, то возникла опасность, что будут ограблены и многочисленные обозы родичей, свиты и людей, которые шли с ним вместе. Однако сипахсалар Гази отлично принял меры предосторожности, дабы никому ни на волос не было причинено ущерба. Махмудовцы были сильно испуганы этим устранением Али и насторожились. Султан послал Абдуса к хорезмшаху Алтанташу и на словах ему передал: «Али до сего времени делал не то, что было соразмерно с его достоинством и степенью. Отчего он не посмотрел на хорезмшаха и не последовал [его примеру]. /
Хорезмшах Алтунташ прислал ответ: «Благо слуг в том, что повелевают государи. Кто может увидеть то, что усматривает высочайшее разумение? Слуга [твой] из Хорезма[204] советовал Али как в письмах, так и в устных извещениях [через других людей], что не нужно хватать через край. Однако он возвеличился будучи посредником, как должно не послушался, и его постигла [такая] судьба. А человек он с именем и благородный, подобный ему не скоро найдется. Есть у него завистники и враги и он родственник, пусть же государь не губит его зря по наговору клеветников, ведь такого, как он, у него нет». Эмир ответил: «Я так и поступлю, Али мне пригодится для больших дел. Это только взыскание да зубы, которые ему были показаны».
От Мус'ади я слышал, представителя двора[205], что хорезмшах впал в превеликое отчаяние, что [от страха] у него руки-ноги отнялись. Однако держался он очень твердо, дабы не заметили, что ему не по себе. Весьма скрытно он передал Бу Насру Мишкану и Бу-л-Хасану Укайли: «Так и потекут дела? Что такого сделал Али, что с ним нужно было этак поступить? Я на деле убедился, что эти новопожалованные люди не допустят, чтобы остался хоть один из отцовских [слуг]. Обдумайте меры и пустите в ход тонкие ухищрения, чтобы мне /
А султан прислал на имя сипахсалара Гази жалованную грамоту на управление Балхом и Семенганом[206]. Его люди быстро отвезли грамоту в Балх, дабы [там] прочитали хутбу на его имя. Занялись делами. Распоряжался всем Гази и с ним же происходили негласные совещания касательно войска. Отцовские слуги были сильно уязвлены этим /
Было поднято дело везира Хасанека о том, что в пору молодости он совершал то, чего нельзя было делать, не держал язык за зубами и попусту оскорбил сего великого могущественного государя. Поэт хорошо говорит, стихи:
И еще он крайне хорошо говорит о молодых людях, стихи:
От Бу Али Исхака я слышал, будто Бу Мухаммед Микал говорил; «Где там *в некоторых — во всех беспорядок*». Везир[210] Бу Сахль Завзани был весьма плох с отставленным везиром Хасанеком, потому что в пору [своего] везирства тот выказывал пренебрежение к [Бу Сахлю] до тех пор, покуда государь[211] не стал постоянно гневаться на Бу Сахля и не сделал с ним в Балхе того, что сделал. Теперь же Бу Сахль немедленно приказал, чтобы везира Хасанека препоручили Али Раизу, который был слугой Бу Сахля, дабы тот отвел его в свой дом и подвергал всякого рода унижению. /
Бу Сахль Завзани назначил накиба Бехрама и отправил с украшенным печатью султана указом к Ченги, [находившемуся] близ Кашмира, чтобы он тотчас же освободил великого[212] ходжу Ахмеда, сына Хасана, да будет им доволен Аллах, и с почетом и уважением отправил бы [его] в Балх, потому что предстоят важные государственные дела; вместе с ним надобно поехать и Ченги, дабы его вознаградили за то, что он подавал этому ходже добрые надежды и оказывал услуги. Когда покойный султан скончался, он оберегал ходжу от врагов. Бехрам был послан за ним потому, что Бу Сахль в минувшие времена находился в стесненных обстоятельствах и занимался прислуживанием и воспитанием сыновей у ходжи и видел много добра от него. В этом случае он хотел отплатить ему [добром же]. Враги ходжи, проведав об этом, сильно испугались. Когда и каким образом ходжа прибыл в Балх и как ему была дана должность везира, я расскажу.
Поделиться книгой: