Конечно, кровь (СИ)

— Где я? — вдруг связно спросила она.

Уселась повыше, но уже не пытаясь вскочить. Осмотрелась с ужасом и неприкрытым презрением чистокровной вистар, отчего мне даже стало обидно. Снова заметила себя в зеркалах, совершенно машинальным движением прикрывая ладонями грудь и бёдра.

Торопливо спохватившись, я избавился от домашнего балахона. Протянул, демонстративно раскрывая, и бережно передал. Она безропотно приняла одежду, неряшливо закуталась.

— Ты в моей норе, — неспешно, почти в ритме «низкого писка», пояснил я.

Признаюсь честно, без возможности отвлекаться на её формы мыслить стало чуть легче.

— В моём жилище, сисадда? Тут безопасно.

— Понятнее не стало…

Она покачала головой, всё отчётливее прощаясь с необычным акцентом. Едва заметные нашлёпки на её висках снова напомнили о суровой пустыне за границами гнезда. Знакомые кругляши… Только вот объяснимее от этого ничуть не становилось.

Взгляд, до этого бесцельно блуждавший по гостиной, вдруг застыл на предмете за моим бедром. С прищуром приглядевшись, девушка вдруг негромко выругалась. Ну, то есть, на этот раз ни слова не понял я, но интонации и вложенная во фразу экспрессия говорили сами за себя.

Покосившись на столик, понял, что она заметила лежащий на виду башер. Да, в ситуации что-то определённо было не так. Впрочем, в моём случае иначе и не случается…

В этот момент меня буквально взвинтило от неизвестного доселе чувства — видеть перед собой беззащитную даму в беде, вполне однозначно реагирующую на ручное оружие.

Почему в беде? Возможно, потому что за хрупкими стенами этой норы раскрывал объятья опасный мир подлых хвостатых, зубастых, весьма кровожадных тварей, готовых пожрать друг друга за горсть рупий? А ещё потому что рядом с этой потерянной (едва ли осознававшей себя) упомянутой дамой находился собственной персоной Ланс фер Скичира. А это само по себе никогда не сулило ничего доброго…

Тем не менее, я был воодушевлён, непривычно наэлектризован и почти задыхался от нахлынувших ощущений — новых, непонятных, бередящих душу и её же выворачивающих.

Подобрав «Молот», я без лишней суеты поставил оружие на предохранитель и спрятал в шкаф. Только сейчас осознав, до чего нелепо выгляжу — в одной набедренной повязке, мертвецки-бледный, усыпанный шрамами и неровными дырками от фанга… а ещё с непрекращающейся, как оказалось, эрекцией, причём сильной до боли.

Надеясь, что девчонка не заметила, поспешно выхватил из шкафа верное зелёное пальто, в секунду оделся и так же быстро застегнул на нижние пуговицы. Одновременно показалось, что моё тело в настенных отражениях пребывает отнюдь не в идеальной форме, хотя раньше подобные стыдливые мысли и не планировали заглядывать в гости…

Как можно непринуждённее закутавшись в пальто, я вернулся к дивану и подсел на ближайший уголок стола. Видок у меня, конечно, лучше не стал, но толику уюта всё же подарил.

— По какому из протоколов провели рециркуляцию? — вдруг спросила она.

Дотянулась до стакана на полу и вполне уверенно отпила половину. Крепкие короткие пальцы дрожали всё меньше.

Я вздохнул, покивал, словно и правда собираясь в деталях пояснить «протоколы рециркуляции», но затем лишь повёл плечом:

— Детка, вопрос снова не по адресу… Полагаю, нас обоих ждёт немало удивительных открытий.

Она опустила стакан к ножке дивана. Ощупала предплечья, провела пальцем по прозрачной ткани комбинезона на запястье, прикоснулась к височным нашлёпкам. Её густые красивые брови сошлись, отчего на лбу прорезалась изумительная морщинка, будто нарисованный бледной тушью завиток.

— Я упускаю слова, — с неожиданной печалью произнесла девчонка. — Вот только они были тут, — она со стуком ткнула средним пальцем в затылок, — а затем исчезли… утекли… их смыслы становятся чужими…

Возбуждение во мне наконец-то пошатнулось, уступая место голосу рассудка.

— Тебе есть, что вспомнить? — я встрепенулся и неприятно похолодел. — Что-то важное?

— Да! — Её ресницы затрепетали, но уже через пару ударов сердца плечи поникли. — Но это нужно было спрашивать пять минут назад… Насколько далеко мы от?.. сука!.. снова забыла термин… как далеко от?.. нет, туман слишком густой…

— Что последнее ты помнишь?

Она ответила всего одним словом, но от него мне стало ещё холоднее. И почему-то многократно страшнее.

— Отречение, — прошептала девушка, а взгляд её стал стеклянным.

Я едва удержался, чтобы не сходить за бутылкой паймы. Подумал, что нужно подтолкнуть, направить, каким-то образом ухватить мерцающие в чужом сознании призраки слов и смыслов. Не успел.

— Бабушка, — вдруг добавила она, вскинув ладонь к губам. — Я помню бабушку. Почти помню. Перед сном… но всё это как будто не со мной.

Мой понимающий вздох оказался настолько громким, что девчонка покосилась с тенью опаски. Заставляя себя думать о чём угодно, но никак не об укрытом халатом прекрасном теле, я незаметно впился ногтями в бедро.

Невероятное, беспрекословное и чудовищное по силе желание обладать сводило с ума и заставляло бездарно растрачивать последние капли её утекающих воспоминаний. Это было сродни решению сложнейшего ребуса с приставленным к виску взведённым башером…

И тут же пришло внезапное озарение. Абсолютно лишнее в эту минуту, но яркое, как свето-струнный слепок.

— Также меня наделили полномочиями узнать, не нужно ли уважаемому Лансу фер Скичире чего ещё? — четыре дня назад в этой самой комнате спросил Галло Ш’Икитари, больше знакомый мне, как Перстни.

А уважаемый Ланс фер Скичира ответил в привычной ему нагловатой манере, вроде как пытаясь шутить, но вроде как бы и нет. После чего стайка казоку-йодда «Диктата Колберга» без лишних слов притащила в его скромное жилище контейнер, в котором покоилась…

Я обнаружил, что уже минуту сижу с отсутствующим взглядом, нацеленным куда-то выше дивана. В глазах девчонки мелькнуло знакомое беспокойство.

Затем она подобралась, уселась на скрещённые ноги, ещё плотнее запахнулась в мой безразмерный халат, и сразу стало понятно, что деловитости данной особе не занимать.

— А ты вообще сам-то кто такой? — спросила она.

Глядела прямо, почти не моргая и с требовательным выжиданием.

Проглотив чуть не сорвавшееся с губ ругательство, я вздрогнул и заставил себя вернуться в реальность. Прокашлялся, будто на светском приёме, и улыбнулся.

— Виноват, исправляюсь. Ты права, давай-ка с самого начала: куо-куо, меня зовут Ланс, и я приветствую тебя в удивительном мире, только что ставшем куда сложнее, чем несколько часов назад.

Она молча слушала, глядя так открыто и… по-хозяйски? В общем, я почувствовал, что краснею. И делаю это тем более явно, чем больше пялюсь на её шею, скулы, лоб и примятые капюшоном волосы.

— Почему я здесь, Ланс? — спросила девушка, наклоняясь и дотягиваясь до стакана с остатками воды. — И что это за место?

— Хотел бы и я это знать…

Глуповато улыбнувшись, по выражению её лица я сообразил, что совсем не помогаю. И всё-таки не удержался, чтобы добавить:

— Не хочу расстраивать, но у меня есть подозрение, что с этого момента в окружающем нас мире всё станет сильно иначе…

Она вздохнула. Попробовала задумчиво пригладить волосы, но с недовольством наткнулась на эластичную ткань. Опустила руку, мимоходом оценив состояние ногтей. Со скучающим видом побарабанила пальцами по краю стакана.

— Если ты думаешь, Ланс, что твои многозначительные паузы и не менее многозначительные… намёки делают ситуацию понятнее, то я вынуждена тебя расстроить.

Я поднялся на ноги.

Мне было неловко. Любоваться ей; понимать, до чего быстро она осваивает нихонинди, ловко арканит инициативу и вынуждает меня теряться.

Она казалась невинной, но совершенно точно не была таковой. Она казалась беззащитной, но можно было спорить на сто тысяч рупий, что уже через пару часов перестанет вызывать такие чувства…

Кивнув, я произнёс со всей серьёзностью, на какую был способен (и старательно скрывая обуревающие чувства):

— Нам понадобится чинга. Много чинги.

п.3.; г.2; ч.2

И ушёл в пищеблок готовить пару кружек крепчайшего напитка. После чего, стараясь не смотреть на торчащее из-под халата колено (да и в карие глаза, буду честен, тоже), начал рассказывать.

Без «многозначительных пауз», туманных намёков, прибауток, попыток казаться остроумным (хотя очень хотелось), риторических вопросов и слишком сложных слов.

Я рассказал ей про Тиам, насколько его познал.

Про мёртвую пустыню и гигантские заброшенные постройки, про суровые немногословные племена и их загадочные ритуалы. Про Юдайна-Сити, его бурлящие кварталы и районы, их необычное обустройство и социальные лабиринты, многочисленные опасности и щедрые дары (первых оказалось значительно больше). Про бесконечно далёкие отсюда Ченчу-Гар и Аркидополис, о которых и сам знал едва ли больше названий.

Про Двоепервую Стаю и Когане-Но, про малопонятных служителей ещё более малопонятных культов и священных уличных коров. Про искусство и превосходную кухню, про потрясающие достижения инженеров и скоростные фаэтоны, про ракшак и тетронов.

Про моннго, тайчо, покорных чужой воле синтосексуалов-кукуга, Мицелиум и «карамель». Про разнокалиберные казоку, «Детей заполночи», «Бритых хвостов», «Трудноживущих», «Обет молчания», «Жёлтых котелков», «Уроборос-гуми» и других. Про Смиренных Прислужников и сословие заносчивых вистар. Про гаппи, системные консоли, юнму и глаберов.

Про ветростаты и переполненный натуральными отбросами Подпол Дна. Про Нискирича фер Скичиру (пока без деталей и случившегося родства), Сапфир, знакомую шпану, Заботливую Лоло и ей подобных, обманувшегося во мне Пять-Без-Трёх и кудесника жареной лапши Щупа.

Разумеется, также я поведал ей про прочих гнездовых чу-ха, их исконную породу, привычки, особенности и явные недостатки. Про классовую ненависть, рабство, злобу, жадность, неприкрытую похоть, жажду власти и жестокосердие гигантских прямоходящих крыс.

Я рассказывал максимально бесстрастно, не предполагая умышленно делить на чёрное и белое, плохое и хорошее. Но воспоминания моей собеседницы, видимо, ещё были свежи, пусть и затухающими отголосками, потому что время от времени на лице её мелькали недоумение и даже испуг.

С бездушностью сухой инструкции я раскрывал перед ней окружающую жизнь таковой, какой узнал её сам. Призна ю, мне было не с чем сравнивать. Девчонке, видимо, всё ещё было. Но комментарии она держала при себе…

Потому я всё говорил и говорил.

Про мелочность чу-ха, про их прижимистость, недоверчивость, главенство личных приоритетов над общественными и страсть к наживе. Про равнодушие к проблемам незнакомцев и наплевательство к смерти постороннего. Про неискоренимый страх за собственную шкуру и уязвимость одиночества, ярчайший эгоизм, но парадоксально-вездесущую клановость, про врождённую привычку ходить по чужим хвостам для достижения цели.

Слушательница внимательно впитывала жёсткие — при этом работающие двойственно, избирательно и хаотично, — правила поведения в чуждом ей обществе. Было видно, с каким трудом она пытается сопоставить строгость законов гнезда и бестолковость их применения; как окончательно грустнеет на рассказе о богатейшей культуре чу-ха, которой гордились все от мала до велика, но следовали считанные единицы.

Я вспоминал ещё и ещё, тут же выплёскивая сбивчивыми словами и всё менее заботясь, какой эффект этот поток может оказать на едва пробудившуюся девушку без личной памяти…

К концу первой кружки чинги: про уважаемую обществом многочисленность потомства, про уникально-противоречивое кизо-даридрата и фанатичное подчинение смирпам. Затем про азартные игры и доступность энергии; про острую нехватку пространства и тотальную перенаселённость на фоне избытка ресурсов и взрывного роста технологий.

К середине второй кружки: про невидимую, но отнюдь не иллюзорную цензуру; про слепое поклонение лидерам — богачам и наделённым силой, — и про обжигающую, доводящую до взрывов ненависть к ним же.

Про криминальные сообщества, вступление в любое уважаемое из которых равнялось выигрышу в лотерею; в котором никто не мог тронуть тебя даже коготком, а ты мог укусить любого, кроме членов другой равновеликой казоку; где значение имели лишь члены клана, и никто более — ни тетроны, ни даже смирпы… если, конечно, ты не забывал отстёгивать правителям гнезда особый налог.

Но было бы крупной ошибкой напичкать девчонку лишь угрозами и потенциальными опасностями, не вспомнив о чём-то светлом. Поэтому я постарался (не без усилий) и рассказал про музыку, от которой сходили с ума миллионы хвостатых поклонников; про великолепные и завораживающие картины, тончайшие скульптуры и удивительную архитектуру; про чудовищные в своей многочисленности (и не менее чудовищно согласованные до последнего жеста) выступления стайного цирка из Дома Слаженного Единения…

Чувствуя себя так, будто плеснул ложку ароматного масла в огромный чан кипящей грязи, я замолчал и ещё долго вспоминал что-то воодушевляющее. Что-то, способное не напугать чужака, но создать щемящее предвкушение от выхода вовне.

Не сумел…

Тогда, в третий раз сварив чинги, я вынужденно переключился на себя.

На своё скромное место в этом недружелюбном мире. С того тусклого момента, когда впервые ощутил себя в таком же прозрачном костюме, а слова, понятия и термины утекали через воспалённо-сонное сознание, превращавшееся в предательское решето.

Едва ли не впервые за семь лет я проговорил все отличия Ланса Скичиры от его новой «родни». Взвесил их уникальные (в отличие от моих) способности хорошо видеть в темноте и различать сотни оттенков запаха, особенности цветовосприятия, неумение долго сохранять неподвижность, врождённо-дерьмовые задатки к меткой стрельбе и просто потрясающие — к шулерству.

Минуты монолога превращались в часы, и шумная ночь Юдайна-Сити с гулом проносилась за окнами норы, даже не подозревая, сколь необычной является…

В процессе моя слушательница почти всё время молчала. Время от времени, конечно, уточняла или переспрашивала, но за четыре-пять часов едва ли произнесла больше двух десятков слов.

Один важный вопрос всё же задав.

Совсем негромко, глядя в пол и задумчиво покачивая головой:

— Как же ты выжил, Ланс?

Вопрос был предельно простым. Дурацким, если разобраться. И, тем не менее, он разом загнал меня в тупик, лишил красноречия и заставил жевать горькие от чинги губы.

Было невозможно представить, что сейчас творится в её голове. Мне, едва не погибшему в пустыне, никто таких подробных раскладов не давал. Меня сразу окунули в варево событий и позволили познавать мир лысой шкурой. А девчонка? В тот предрассветный миг я задумался, насколько описанное мной настоящее отличается от прошлого в её тающих воспоминаниях…

Ответил честно.

Без деталей, но честно, разумно предположив, что неискренность обязательно пробьётся:

— Меня приняли… в семью, в своём роде. Опекали. — Помялся, но добавил: — А ещё я обладаю некоторыми… способностями. Благодаря им меня терпят. И даже ценят. Сисадда?

Святые коровы! Буду откровенен: меня так и подмывало рассказать подробнее… но ошибочность подобного поступка осознавалась чётко, даже несмотря на перевозбуждённое состояние.

Чтобы отвлечься, я швырнул в костёр своего сознания охапку болезненных вопросов, способных у любого выбить почву из-под хвоста. А как на девушку подействует «низкий писк»? Она может быть тоже способна к нему? Если постараться повторить эксперимент, не причинит ли «Явандра» более ощутимого, чем мне, вреда? Насколько такие опыты вообще допустимы и этичны?

И напоследок: что скажет (и сделает) Нискирич, когда поймёт, что в его лапы может попасть ещё одна потенциальная джадуга? Причём настоящая, сродни приёмному сыну, а не уровня Ункац-Арана…

— Всё в порядке?

Девчонка казалась всерьёз обеспокоенной моим отсутствующим видом.

— В полном, детка… — Я глотнул чинги, чтобы хоть как-то замаскировать смущение. — Немного неожиданный вопрос ты задала. Видишь ли… я ничего не знаю о том, откуда ты взялась. Столь же нихрена помню о том, откуда взялся сам. Но, пожалуй, могу признать, что никогда не воспринимал Тиам… чужим. Враждебным? Пожалуй, да, это ожидаемо (но я научился, как предстоит и тебе)… Но всё же своим, причём вполне естественно.

Я снова говорил правду. И она, едва ли не впервые озвученная мной же и для меня же в том числе, вдруг окатила странной тревогой.

Девушка не спешила комментировать. Молча изучала, будто пыталась отыскать на моём лице хоть сколько-нибудь знакомые черты. Видимо, не сумела, потому что щёки её вдруг порозовели, а взгляд стремительно переместился.

— Как я очутилась здесь? — спросила торопливо, словно бы спохватившись. И добавила, не дав повториться и поясняя: — Здесь, в этих стенах, в твоём жилище, на этом самом диване? Ты нашёл меня? На улице? За пределами гнезда?

Мне стоило больших усилий не охнуть, не прикусить губу, не покачать головой или ещё каким-то образом выдать очередной удар замешательства. Что тут сказать? В её состоянии «комбинезон до сих пор свеж, а височные нашлёпки и не думают отлетать» я был отнюдь не так смекалист. И как, подскажи Благодетельная Когане Но, мне в такой ситуации быть⁈

— Это долгая история, — ответил я, надеясь, что не сильно мямлю.

— Но я хочу знать, — прохладно улыбнулась гостья, в очередной раз доказав, что привыкла добиваться своего.

— Хао… Я расскажу, обещаю тебе. Но позже.