Путешествия с тетушкой. Стамбульский экспресс

— Я зову его по фамилии — терпеть не могу его имя, Захарий. Всем старшим сыновьям в их роду по традиции дают имя Захарий, в честь Захария Маколея [3], который так много сделал для них в Клапам-Коммон. А фамилия у них в честь епископа — не поэта.

— Он что, ваш слуга?

— Скажем так: он оказывает мне услуги. Очень добрый, милый, сильный человек. Но только не позволяй ему просить дашбаш. Он получает от меня достаточно.

— А что такое дашбаш?

— Так называются чаевые и вообще любые подарки в Сьерра-Леоне — Вордсворт жил там в детстве, во время войны. Так мальчишки называли и сигареты, которыми их щедро одаривали иностранные моряки.

Я не поспевал за лавиной тетушкиной речи и поэтому оказался не вполне подготовленным к появлению огромного пожилого негра в полосатом, как у мясника, фартуке, который открыл дверь в ответ на тетушкин звонок.

— Что я вижу, Вордсворт, ты уже моешь посуду? Позавтракал, не дожидаясь меня? — сказала тетушка довольно кокетливо.

Негр стоял, грозно глядя на меня в упор, и я подумал, не потребует ли он дашбаш, прежде чем впустить меня внутрь.

— Вордсворт, это мой племянник, — сказала тетушка.

— Женщина, ты говоришь мне правду?

— Ну конечно. Ох, Вордсворт, Вордсворт! — добавила тетушка с шутливой укоризной.

Вордсворт дал нам пройти. В гостиной горел свет, так как уже стемнело, и я был буквально ослеплен блеском стеклянных безделушек, заполнявших все свободное пространство: на буфете ангелочки в полосатых одеждах, похожие на мятные леденцы, в нише мадонна в голубом одеянии, с позолоченным лицом и золотым нимбом. На серванте на золотой подставке стояла огромная темно-синяя чаша, вмещающая по меньшей мере четыре бутылки вина. Нижняя часть ее была украшена позолоченной решеткой, перевитой пунцовыми розами и зеленым плющом. С книжных шкафов смотрели на меня розовые аисты, красные лебеди и голубые рыбки. Черные девушки в алых туниках поддерживали зеленые канделябры, а наверху сверкала люстра, будто сделанная из сахарной глазури и увешанная бледно-голубыми, розовыми и желтыми цветами.

— Венеция когда-то значила для меня очень много [4], — сказала тетушка, хотя это было и так очевидно.

Я не берусь судить об искусстве, но все то, что я видел, производило впечатление чего-то очень аляповатого.

— Удивительная работа, — сказала тетушка. — Вордсворт, будь душенькой, принеси нам две порции виски. Августе грустно после грустных-грустных похорон.

Она говорила с ним, будто перед ней был ребенок… или любовник, но последнюю версию я еще не готов был принять.

— Все о'кей? — спросил Вордсворт. — Сглаза не было?

— Все прошло без помех. О господи. Генри, ты не забыл свой пакет?

— Нет-нет, он здесь.

— Тогда пусть Вордсворт положит его в холодильник.

— В этом нет необходимости, тетушка. Прах не портится.

— Да, конечно, как это я сморозила такую глупость. Но все же будет лучше, если Вордсворт отнесет пакет на кухню. Мне бы не хотелось, чтобы он все время напоминал о бедной моей сестре. Идем, я покажу тебе свою спальню. Там большая часть моих венецианских сокровищ.

Тетушка не обманула меня. Там была целая коллекция. Туалетный столик так и сверкал. Чего там только не было: зеркала, пудреницы, пепельницы, чашечки для английских булавок.

— Они вносят веселье и в самый мрачный день, — сказала тетушка.

В комнате стояла огромная двуспальная кровать в таких же причудливых завитушках, как и стекло.

— Особые узы привязывают меня к Венеции, — пояснила тетушка, — именно там началась моя профессиональная карьера и мои путешествия. Я всегда очень любила путешествия, и мне ужасно жаль, что нынче они сократились.

— Возраст настигает нас, не спрашивая, — сказал я.

— Возраст? Я не это имела в виду. Надеюсь, я еще не превратилась в развалину, но для путешествий мне нужен спутник. Вордсворт сейчас очень занят — он готовится в Лондонскую школу экономики. А тут гнездышко Вордсворта, — сказала она, открывая дверь в соседнюю комнату. Комната была уставлена стеклянными фигурками диснеевских персонажей и, что хуже всего, фигурками ухмыляющихся мышей, кошек, зайцев из низкопробных американских мультфильмов, однако выдутых с той же тщательностью, что и люстра.

— Это тоже Венеция, — заявила она. — Хорошо сделано, хотя не так изящно. Но мне кажется, это больше подходит для мужской комнаты.

— Ему они нравятся?

— Он мало здесь бывает. Занятия и другие дела…

— Не хотел бы я видеть это перед глазами, когда утром просыпаюсь.

— Он редко здесь просыпается…

Тетушка повела меня обратно в гостиную, где Вордсворт уже поставил на стол три стакана венецианского стекла с золотым ободком и кувшин с водой, весь в мраморных цветных разводах. Бутылка с черной наклейкой была единственным нормальным предметом и потому неуместным, как неуместен человек в смокинге на маскараде. Сравнение это тут же пришло мне в голову, так как я несколько раз оказывался в подобной неловкой ситуации из-за своей глубоко укоренившейся нелюбви к маскарадным костюмам.

Вордсворт сказал:

— Телефон как черт говорил все время, пока вас тут не было. Вордсворт сказал им, она ушла на очень важный похороны.

— Как удобно, когда можно говорить правду, — заявила тетушка. — Мне никто ничего не передавал?

— Бедный Вордсворт не разбирал их чертовы слова. Не по-английски говорите, им сказал. Они сразу тогда убрались.

Тетушка налила мне гораздо больше виски, чем я привык, я попросил добавить еще воды.

— Теперь я могу сказать вам обоим, какое я чувствую облегчение оттого, что похороны прошли так гладко. Я как-то раз была на очень фешенебельных похоронах — жена известного писателя и, надо сказать, не самого верного из мужей. Это было вскоре после первой мировой войны. Я тогда жила в Брайтоне и интересовалась фабианцами [5]. О них я узнала от твоего отца еще молоденькой девушкой. Я пришла из любопытства пораньше и перегнулась через перильца в крематорской часовне, чтобы прочесть надписи на венках. Я была первая и потому одна в пустой часовне, наедине с гробом, утопающим в цветах. Вордсворт простит меня, он уже слышал эту историю во всех подробностях. Дай я тебе налью еще, — обратилась она ко мне.

— Нет-нет, довольно, тетя Августа. Я и так выпил больше, чем надо.

— Ну так слушай. Я, должно быть, сделала резкое движение и случайно нажала на кнопку. Гроб стронулся с места, раскрылись дверцы. Я чувствовала жар печи и слышала шум пламени. Гроб въехал внутрь, и дверцы захлопнулись. И в этот самый момент явилась вся честная компания: мистер и миссис Бернард Шоу, мистер Уэллс, мисс Несбит — это ее девичья фамилия, доктор Хавелок Эллис, мистер Рамзей Макдоналд [6] и сам вдовец, а священник — он, разумеется, не принадлежал ни к какой официальной церкви — вошел через дверь с другой стороны, где были перильца. Кто-то заиграл гимн Эдварда Карпентера: «Космос, о Космос, Космос имя твое», хотя гроба не было.

— И как вы поступили, тетушка?

— Я спрятала лицо в носовой платок и сделала вид, что плачу, но мне показалось, что ни один человек не заметил — кроме разве священника, но он ничем себя не выдал, — что гроб отсутствует. Вдовец-то — уж во всяком случае. Он и до этого много лет не замечал, что у него есть жена. Доктор Хавелок произнес очень трогательную речь — а может, мне это показалось: тогда я еще не окончательно перешла в католичество, хотя была уже на грани, — о благородном достоинстве прощальной церемонии, без привычного лицемерия и без риторики. И без покойника, можно было добавить с успехом. Все остались вполне довольны. Теперь тебе понятно, Генри, почему я старалась не делать лишних движений сегодня утром.

Я украдкой бросил взгляд на тетушку поверх стакана с виски. Я не знал, что ей ответить. Сказать «Как это грустно» было бы не к месту, так как я вообще сомневался в реальности описываемых похорон, хотя последующие месяцы заставили меня признать, что в основе своей тетушкины рассказы правдивы — она добавляла лишь мелкие детали для общей картины. Меня выручил Вордсворт: он нашел верные слова.

— Надо быть шибко осторожный, когда похороны, — сказал он. — В Менделенд — мой первый жена был менде — всегда разрезают сзади покойника и вынимают селезенка. Если селезенка большой, покойник был колдун и все смеются над семьей и уходят с похороны быстро-быстро. Так было с папа мой жена. Он умер от малярия. Эта люди совсем плохо понимают, малярия делает большой селезенка. Потом мой жена и ее мама быстро-быстро ушел Менделенд и поехал Фритаун [7]. Не хотел терпеть, чтоб соседи злился.

— В Менделенде, должно быть, много колдунов? — спросила тетушка.

— Да, конечно, очень-очень много.

— Боюсь, мне пора идти, тетушка, — сказал я. — Меня все же очень беспокоит газонокосилка. Она совсем заржавеет на дожде.

— Ты будешь скучать без матери. Генри? — спросила меня тетушка.

— Да… естественно.

Я, откровенно говоря, об этом не думал, поскольку был занят приготовлениями к похоронам, переговорами с адвокатом матушки, управляющим банком, агентом по продаже недвижимости, который должен был помочь продать ее небольшой дом в северной части Лондона. Холостяку, вроде меня, всегда трудно придумать, как распорядиться, например, разными женскими принадлежностями. Мебель можно выставить на аукцион, но что делать с ворохом вышедшего из моды белья старой дамы, наполовину использованными баночками допотопного крема? Я спросил об этом тетушку.

— Боюсь, у меня с твоей матерью не совпадали вкусы на одежду и даже на кольдкрем. Я бы отдала все прислуге при условии, что она заберет все, абсолютно все.

— Тетя Августа, я так рад, что мы с вами встретились. Вы ведь теперь моя единственная близкая родственница.

— Как сказать, еще неизвестно — у твоего отца бывали периоды повышенной активности.

— Моя бедная матушка… Мне, наверное, невозможно будет представить кого-то другого в этой роли.

— Тем лучше.

— В строящихся домах отец первым делом стремился обставить квартиру-образец. Я привык считать, что он иногда уходил туда поспать после обеда. Не исключено, что в одной из таких квартир я и был… — Я осекся на слове «зачат» из уважения к тетушке.

— Лучше не гадать попусту, — сказала тетушка.

— Я надеюсь, вы как-нибудь навестите меня и посмотрите георгины. Они сейчас в цвету.

— Непременно, Генри. Раз уж я тебя снова обрела, то легко я тебя не отпущу. Ты любишь путешествовать?

— У меня никогда не было такой возможности.

— Сейчас, когда Вордсворт так занят, мы могли бы с тобой разок-другой куда-нибудь съездить.

— С большой радостью, тетя Августа, — сказал я, не допуская даже мысли о том, что тетушка планирует поездку дальше чем на взморье.

— Я тебе позвоню, — сказала тетушка на прощание.

Вордсворт проводил меня до двери, и только на улице, когда я шел мимо бара, я вспомнил, что забыл у тети Августы пакет с урной. Я бы и вовсе не вспомнил, если бы девушка в галифе у открытого окна не сказала раздраженным голосом:

— Питер ни о чем, кроме своего крикета, говорить не может. Все лето одно и то же. Только и талдычит про эту хреновую «урну с прахом» [8].

Мне неприятно было услышать такой эпитет из уст привлекательной девушки, но слово «урна» сразу же заставило меня вспомнить о том, что я забыл на кухне останки моей бедной матушки. Я вернулся обратно. На двери я увидел несколько звонков и над каждым нечто вроде маленького микрофона. Я нажал крайнюю правую кнопку и услыхал голос Вордсворта.

— Кто еще там?

— Это я. Генри Пуллинг.

— Никого такой не знаю, такой имя не знаю.

— Я только что у вас был. Я племянник тети Августы.

— А-а, этот парень, — сказал голос.

— Я оставил у вас пакет на кухне.

— Хотите брать назад?

— Будьте любезны, если это не очень вас затруднит…

Человеческое общение, мне иногда кажется, отнимает у нас невероятно много времени. Как лаконично и по существу люди говорят на сцене или на экране, а в жизни мы мямлим и с трудом переходим от фразы к фразе, бесконечно повторяя одно и то же.

— В оберточной бумаге? — спросил голос Вордсворта.

— Да.

— Хотите, чтоб сразу получить?

— Да, если это вас не очень за…

— Очень, очень затруднит. Ждите там.

Я готовился холодно встретить Вордсворта, но он открыл дверь подъезда, дружески улыбаясь во всю физиономию.

— Прошу прощения за беспокойство, которое вам причинил, — сказал я как можно суше.

Я заметил, что на пакете нет печатей.

— Пакет кто-нибудь открывал?

— Вордсворт хотел посмотреть, что там внутри.

— Могли бы спросить у меня.

— Зачем так? Не надо обижаться на Вордсворт.

— Мне не понравилось, в каком тоне вы со мной разговаривали.

— Все виноват этот рупор. Вордсворт хочет, чтоб он разные плохие слова говорил. Вордсворт там, а тут внизу голос скачет на улицу, никто не видит, что это старый Вордсворт. Это такой колдовство. Как горящий терновый куст, когда он говорит со старый Моисей [9]. Один раз пришел священник оттуда, где церковь святой Георгий на площади. И он сказал такой нежный голос, как проповедь: «Мисс Бертрам, могу я подняться и поговорить о нашем базаре». Говорю, конечно, приходите. Потом говорю: «Вы свой ошейник [10] надеваете?» Да, говорит, конечно, надеваю. А это кто, спрашивает. А я говорю: «Намордник тоже надевайте, когда сюда идете».

— И что он на это сказал?

— Он совсем ушел и больше не явился. Ваша тетя умер со смеху. Вордсворт ничего плохой не думал. Этот чертов рупор попутал старик Вордсворт.

— Это правда, что вы собираетесь поступать в Лондонскую школу экономики?

— Это ваша тетя шутка говорит. Я работал кинотеатр «Гренада палас». Форма красивый, как генерал. Ваша тетя любил мой форма. Она остановился и говорит: «Ты случайно не император Джонс?» Нет, говорю, мэм, я только старый Вордсворт. «О! — говорит она, — дитя, ты диво! Пляши вокруг меня и пой, мой пастушок счастливый!» [11] Пишите это для меня, потом говорю. Это красивый песня. Вордсворт нравится. Теперь ее много-много раз говорю. Теперь совсем хорошо знаю, как гимн.

Я был немного смущен его словоохотливостью.

— Ну хорошо, Вордсворт, — сказал я. — Спасибо вам за все хлопоты, и надеюсь, еще встретимся.

— Этот очень важный пакет? — вдруг спросил он.

— Для меня да.

— Тогда надо магарыч давать старый Вордсворт.