Роза в цвету

Задержался он ненадолго, но Роза успела получить фору, и хотя маленький пони мчался изо всех сил, до цели она добралась первой; там и стояла, смеясь и отдуваясь, разрумянившись от свежего октябрьского воздуха, – прелестная картинка, представшая нескольким проезжавшим мимо джентльменам.

– Молодчина, Роза! – похвалил Арчи, спешиваясь, чтобы пожать ей руку. Уилл и Джорди отсалютовали, а дядя Мак посмеялся, потому что вид у Джейми был такой, будто «девчонки» хоть немного, да выросли в его глазах.

– Рада, что это именно вы, – вас этим не шокируешь. А я так радуюсь возвращению, что даже позабыла, что я уже не малышка Роза, – объявила Аталанта[4], приглаживая разметавшиеся волосы.

– Ты очень на нее похожа, когда кудри падают тебе на плечи, как в старые времена. Мне вчера их очень не хватало, и я гадал – целы ли они? Как дядюшка и Фиби? – поинтересовался Арчи, взгляд которого все это время был устремлен на открытую площадку, где среди красных листьев жимолости просматривалась женская фигурка.

– Спасибо, все в добром здравии. Может, зайдете убедитесь лично?

– Не можем, милочка, никак не можем. У нас, знаешь ли, дела. Он теперь моя правая рука, у него каждая минутка на счету. Садись, Арчи, едем дальше, а то мальчики на поезд опоздают, – поторопил дядя Мак, доставая часы.

В последний раз переведя взор со светловолосой фигурки у ворот на темноволосую среди плетей жимолости, Арчи тронулся с места, а Джейми поскакал следом, утешая себя за проигрыш с помощью второго яблока.

Роза немного постояла, ей очень хотелось бежать дальше и навестить всех тетушек по очереди, но она вспомнила, что голова у нее непокрыта, и собралась было назад в дом, но тут бодрое «Привет! Привет!» заставило ее поднять глаза; к ней широким шагом приближался Мак, на ходу размахивая шляпой.

– От Кэмпбеллов нынче утром просто отбою нет, хотя чем больше, тем лучше, – сказала Роза, кидаясь ему навстречу. – У тебя вид старательного школьника, который шагает на занятия и на ходу повторяет урок, – добавила она с улыбкой, потому что Мак вытащил палец из книги, которую явно читал, а саму книгу засунул под мышку, как делал много лет назад.

– Я и есть школьник и хожу в самую свою любимую школу, – ответил Мак, помахивая пухлым букетом из астр и будто бы указывая на окружавший их дивный осенний пейзаж – изумительные краски, свежий воздух, мягкий солнечный свет.

– Кстати, я вчера ничего не успела узнать про твои планы, потому что остальные мальчики говорили все хором, а тебе удавалось лишь изредка вставить словечко. Кем ты решил стать, Мак? – спросила Роза, когда они бок о бок зашагали по аллее.

– Сперва – мужчиной, причем по возможности достойным. А там – как Господь распорядится.

Что-то и в тоне его голоса, и в словах заставило Розу стремительно взглянуть Маку в лицо – и ей предстало совершенно новое выражение. Описать его сложно, но Роза испытала то же чувство, которое всегда испытывала, когда расступалась дымка, являя взору гребень горы, величественно сияющий в выси на фоне синего неба.

– Мне кажется, тебя ждет что-то изумительное, потому что ты выглядишь настоящим героем, когда вот так вот идешь под аркой из желтых листьев и солнце светит тебе в лицо! – воскликнула Роза под влиянием охватившего ее восхищения, которого она доселе не испытывала: ведь из всех кузенов Мак был самым неказистым.

– Ну, этого я не знаю, но у меня есть свои чаяния и мечты, среди них и довольно дерзновенные. Как говорится, ставь великие цели – и иди к ним не отступая. – Мак посмотрел на астры и улыбнулся про себя, как будто поделившись с ними некой сердечной тайной.

– Ты нынче чудаковатее обычного. Но мне нравится твоя целеустремленность, и я надеюсь, что все у тебя получится. Но ведь определиться нужно в ближайшее время, верно? Я думала, ты будешь изучать медицину под руководством дядюшки, – ты же помнишь, был у нас такой план.

– Да, буду, по крайней мере пока, потому что совершенно с тобой согласен: у человека должен быть якорь, негоже ему скитаться по морю воображения без надежного балласта. Мы с дядей вкратце это обсудили вчера вечером, я намерен как можно скорее приступить к занятиям – довольно уже пустых грез.

Мак встряхнулся и бросил милый букетик на землю, прибавив почти про себя:

Не брани меня, мой свет,Что принес тебе цветы:Астры сложены в букет,Как в грядущий день – мечты[5].

Роза расслышала и улыбнулась, одновременно подумав про себя: «Ага, он, кажется, дорос до сентиментального возраста, да и тетя Джейн его, видимо, наставляла. Ах господи, какие же мы уже большие!»

– Вот только вид у тебя такой, будто эта перспектива тебе не очень по душе, – сказала она вслух, потому что Мак засунул томик Шелли в карман, а выражение восторга исчезло с его лица без следа – Роза даже подумала, что не было за дымкой никаких горных вершин.

– Ну да, действительно, я всегда считал эту профессию чрезвычайно благородной, да и где найдешь лучшего учителя, чем дядя? Я в последнее время что-то разленился, давно пора заняться чем-то полезным, вот пойду и займусь. – И Мак исчез за дверями кабинета, Роза же отправилась в комнату бабушки Изобилии, где ее ждала Фиби.

Славная старая дама только что выбрала – после долгих и пылких обсуждений, – какой из шести любимых ее пудингов подать к ужину, так что теперь могла потратить несколько минут на сентиментальность; поэтому, когда Роза вошла, бабушка раскрыла ей объятия и ласково произнесла:

– Не привыкнуть мне к мысли, что деточка моя вернулась, пока я не подержу ее на коленях. Нет-нет, вовсе ты не тяжелая, ревматизм меня начнет мучить только с ноября, так что присядь, золотце мое, и обхвати меня руками за шею.

Роза послушалась, и они помолчали немного – старая женщина прижимала молодую к себе, утоляя двухлетний голод своего нежного сердца ласками, которыми представительницы слабого пола одаривают только тех, кто им особенно дорог. Но потом она прервала поцелуй на середине и, вытянув руку, перехватила Фиби – та пыталась незаметно выскользнуть из комнаты.

– Не уходи, душенька, любви моей хватит на вас обеих, – правда, места на коленях нет. Как же я счастлива, что родные мои девочки благополучно вернулись домой, я от этого прямо сама не своя, – заворковала бабушка Изобилия и обняла Фиби так сердечно, что та почувствовала: ее не бросили одну на холоде; она стояла рядом, и в ее черных глазах сверкали слезы несказанного счастья.

– Ну-ну, пообнимались вдоволь – у меня на душе опять хорошо стало. Роза, привела бы ты в порядок этот капор: я вчера ложилась спать в такой спешке, что вытянула из него ленту, да так и бросила кое-как. Фиби, милочка, а ты бы вытерла пыль тут и там, вот как раньше, – после твоего отъезда некому это сделать так, как мне нравится, а еще очень мне будет любо, если ты расставишь мои безделушки поаккуратнее, как ты это умеешь, – попросила пожилая дама и встала – ее румяное морщинистое лицо сильно посвежело.

– И здесь вытереть пыль? – осведомилась Фиби, бросая взгляд в сторону внутренней комнаты, где раньше тоже отвечала за порядок.

– Нет, душенька, здесь я лучше сама. Можете, если хотите, зайти, там ничего не изменилось. А мне надобно доглядеть за пудингом. – И бабушка Изобилия засеменила прочь, причем голос ее дрогнул от избытка чувств, так что последние слова прозвучали совсем жалобно.

Девочки помедлили на пороге, как будто входили в святилище, и глаза их тут же заволокло слезами, ибо впечатление было такое, будто славная обитательница комнаты покинула ее лишь на миг. Солнечный свет падал на старые герани у окна; мягкое кресло стояло на обычном месте, на спинке висела белая накидка, рядом лежали выцветшие домашние туфли. Книги и рабочая корзинка, вязанье и очки остались на своих местах, а дивный покой, который всегда наполнял эту комнату, казался столь естественным, что обе невольно повернули голову к кровати, с которой бабушка Мира некогда приветствовала их улыбкой. Но не оказалось на подушке ласкового морщинистого лица, и по цветущим щекам девушек покатились слезы – причем плакали они не по ушедшей, а по оставшейся, потому что взорам их предстало нечто, красноречиво свидетельствовавшее о любви, которая способна пережить смерть и придать красоту и святость самым обыденным вещам.

Рядом с кроватью стояла низенькая скамеечка, а на пышной белизне покинутой постели образовалась вмятина – сюда бабушка Изобилия ежевечерне опускала свою седую голову и произносила молитвы, которым семьдесят лет назад ее научила мать.

Девушки тихо затворили дверь, не обменявшись ни словом. И пока Фиби наводила в комнате безупречнейший порядок, Роза вернула прежний вид простому белому капору, на котором не колыхались более розовые и желтые ленты; обе девушки гордились порученным им делом, и душу им согревала мысль о безграничной любви и благочестии, озарявших жизнь добродетельной старушки.

– Душенька моя, как же я рада твоему возвращению! Знаю, еще жуть как рано, но не могла больше медлить ни секундочки. Позволь тебе помочь, и я просто умру, если не увижу твои прелестные покупки! Я видела, вы привезли несколько сундуков – там наверняка всё сплошные сокровища! – на одном дыхании выпалила час спустя Ариадна Блиш, заключая Розу в объятия и обводя взглядом комнату, по которой было разложено множество занятных вещиц.

– Как ты прекрасно выглядишь! Присядь, я покажу тебе замечательные фотографии. Дядя отобрал для меня самые лучшие, смотреть их – настоящее упоение, – ответила Роза, выкладывая на стол стопку снимков и озираясь в поисках остальных.

– Нет уж, спасибо! У меня времени совсем чуточка, а на это уйдет много часов. Покажи мне, милочка, свои парижские платья – мне смерть как хочется узнать, что теперь носят! – И Ариадна бросила алчный взгляд на объемистые коробки, в которых наверняка таилась французская роскошь.

– Я ни одного не купила, – призналась Роза, любовно оглядывая, прежде чем убрать, прекрасные фотографии.

– Роза Кэмпбелл! Ты хочешь сказать, что не обзавелась в Париже ни одним платьем? – воскликнула Ариадна, скандализованная одной мыслью о подобном пренебрежении.

– Для себя ни одним. Тетя Клара заказала несколько штук, и ей наверняка будет очень приятно в них покрасоваться, когда их доставят.

– Упустить такую возможность! Прямо в Париже и с кучей денег в кармане! Как ты способна после подобной жестокости по-прежнему любить своего дядюшку? – вздохнула Ариадна, и лицо ее исполнилось сострадания.

Роза явно озадачилась, потом вроде бы поняла, что к чему, и добродушно-покровительственным тоном, который был ей очень к лицу, пояснила, открывая коробку с кружевом:

– Дядя мне ничего не запрещал, да и денег у меня было достаточно; я сама приняла решение не тратиться на подобные вещи.

– Могла – и не купила! Поверить не могу! – Ариадна опустилась в кресло, будто обессилев от самой этой мысли.

– Сначала мне вроде и хотелось, это же забавно. Я даже пошла посмотрела несколько красивых нарядов. Но они оказались очень дорогими, очень вычурными, совсем не в моем вкусе, поэтому я решила от них отказаться и сохранить то, что для меня дороже всех нарядов на свете.

– И что же, позволь спросить? – вскричала Ариадна, надеясь в ответ услышать: бриллианты.

– Дядюшкино доброе мнение, – ответила Роза, задумчиво глядя в глубины коробки, где лежала милейшая картинка, которая всегда будет напоминать ей о победе над собственным девическим тщеславием, ибо она сумела не только сохранить, но и приумножить «дядюшкино доброе мнение».

– Ну надо же! – фыркнула Ариадна и принялась разглядывать кружева, привезенные для бабушки Биби; Роза же все с той же счастливой улыбкой на лице полезла в очередной сундук.

– Дядя считает, что тратить деньги на подобные вещи вредно, при этом он очень щедр и любит дарить другим полезные, красивые и занятные подарки. Вот, смотри, все эти прелестные украшения мы привезли для подарков, и ты можешь выбрать себе любое!

– Ах, какой он милочка! – воскликнула Ариадна, впившись взглядом в разложенные перед ней безделушки из хрусталя, филиграни, кораллов и мозаики; к вящему ее удовольствию, Роза добавила еще несколько со вкусом подобранных пустячков прямиком из Парижа.

– А теперь скажи: когда вы будете праздновать твой первый выход в свет? Спрашиваю, потому что у меня ничего не готово, мне понадобится много времени, ибо, полагаю, это станет главным событием сезона, – выпалила Ариадна несколько минут спустя, мучительно колеблясь между комплектами из розового коралла и из голубого лавового камня.

– Я уже бывала в европейском свете, но, полагаю, бабушка Биби захочет устроить какое-то празднество в честь нашего возвращения. Начну я так же, как намереваюсь и продолжать: праздник будет простой, в дружеском кругу, причем я приглашу всех, кого мне хочется, вне зависимости от того, к какому «слою» они принадлежат. Я не жалею прослыть разборчивой аристократкой, так что готовься к потрясению, ибо на моих празднествах будут присутствовать все – молодые и старые, богатые и бедные!

– Ой боженьки! Ты и верно будешь чудачкой, как мама предсказывала! – вздохнула Ариадна, в отчаянии стискивая ладошки и, невзирая на все свои горести, внимательно рассматривая три браслета на своем пухлом запястье.

– Я намереваюсь поступать у себя в доме по собственному разумению, и если меня сочтут чудачкой – что ж, ничего не поделаешь. Постараюсь не делать ничего совсем уж ужасного, но я, похоже, унаследовала дядину любовь к экспериментам, так что собираюсь их проводить. Наверняка они закончатся провалом и меня осмеют. Но я все равно не отступлюсь, так что лучше уж раздружись со мной сразу, пока я не начала, – объявила Роза с решительным видом, весьма угрожающим.

– А что ты собираешься надевать на эти твои праздники нового толка? – поинтересовалась Ариадна, усвоившая мудрую привычку пропускать мимо ушей все щекотливые и опасные разговоры и обсуждать лишь те темы, которые были ей понятны.

– Вон то белое платьице. Оно свежее, симпатичное, у Фиби есть почти такое же. Я не хочу одеваться роскошнее, чем она, а подобные наряды девушкам нашего возраста идут и приличествуют больше других.

– Фиби! Ты что, собираешься сделать из нее леди? – ахнула Ариадна, роняя свои сокровища; она откинулась на спинку с жестом, который заставил креслице в очередной раз застонать, ибо мисс Блиш была пухленькой, как куропатка.

– Она уже леди, и всякий, кто ею пренебрегает, выказывает пренебрежение и мне, потому что она прелесть какая дивная и милая! – с пылом воскликнула Роза.

– А, ну конечно, я просто удивилась, ты совершенно права, может, из нее еще что и выйдет, а как тебе потом будет приятно думать, что ты была к ней добра! – зачастила Ариадна, резко сменив точку зрения, ибо почуяла, куда ветер дует.

Роза не успела ничего ответить, потому что из коридора долетел бодрый голосок:

– Эй, хозяюшка, где ты там?

– Я у себя в комнате, Фиби, милочка!

Тут вошла девушка, из которой Роза «собиралась сделать леди», и оказалась так на эту самую леди похожа, что Ариадна широко раскрыла фарфорово-голубые глаза и невольно улыбнулась; Фиби же сделала неглубокий книксен, лукаво подражая себе прежней, и негромко произнесла:

– Как вы поживаете, мисс Блиш?

– Рада вашему возвращению, мисс Мур, – ответила Ариадна, пожимая Фиби руку, причем сразу стало ясно, что вопрос о месте Фиби в ее мыслях уже решен окончательно, ибо у нашей пышнотелой барышни помимо недалекого ума имелось доброе сердце и она относилась к Розе с искренним расположением. Условия игры она поняла: «Хочешь любить меня, люби мою Фиби» – и тут же уверила себя в том, что Фиби не пустое место, – в результате все, включая работный дом, приобрело в ее глазах романтический ореол.

Поэтому она невольно следила глазами за двумя подругами, вместе взявшимися за работу, вслушивалась в их веселые реплики по поводу каждого извлеченного на свет сокровища, ибо и слова их, и взгляды красноречиво говорили о том, что за годы тесного общения они стали очень близки. Приятно было видеть, как Роза пытается взять на себя самую сложную часть каждой их невеликой задачи, еще приятнее – как Фиби отстраняет ее и сама развязывает тугие узлы, складывает неподатливые листы бумаги, поднимает своими сильными руками тяжелые подносы, а приятнее всего было слышать, как она произносит материнским тоном, усаживая Розу в кресло:

– А теперь, душенька, посиди отдохни – тебе весь день принимать гостей, негоже с самого утра утомляться.

– Это еще не повод перекладывать на тебя работу. Позови на помощь Джейн, а то я снова возьмусь за дело, – пригрозила Роза, не слишком убедительно изображая властную хозяйку.

– Джейн, может, и заняла мое место внизу, но здесь я никому не позволю тебе прислуживать, пока сама в этом доме, – объявила величественная Фиби и нагнулась, чтобы подсунуть подушечку под ноги своей молодой барышне.

«Все это очень мило и славно, вот только не знаю, что скажут, когда она вместе с нами начнет выходить в свет. Надеюсь, Роза рано или поздно перестанет чудить», – подумала Ариадна, отправляясь восвояси – сообщать печальную новость о том, что грандиозного бала не будет, а что еще горше – Роза не привезла ни единого парижского наряда, которым можно усладить взгляд любимых друзей и вызвать их зависть.

«Ну вот, мальчиков я видела или слышала всех, кроме Чарли, а он, видимо, слишком занят. Интересно чем», – подумала Роза, поворачиваясь вспять от дверей вестибюля, куда вежливо проводила свою гостью.

Желание ее осуществилось буквально через минуту: выйдя в гостиную, чтобы решить, где лучше развесить фотографии, она увидела в одном углу дивана пару коричневых ботинок, в другом – копну каштановых волос и выяснила, что Чарли с похвальной старательностью предается безделью.

– Я услышал поблизости голос Блиш и сбежал выждать, когда она поднимется наверх, а потом устроил себе небольшую сиесту в ожидании мига, когда смогу засвидетельствовать свое почтение выдающейся путешественнице леди Эстер Стэнхоуп![6] – проговорил Чарли, поднимаясь и отвешивая элегантный поклон.

– Да, ее голос – это подлинный голос праздности. Ариадна продолжает по тебе сохнуть? – осведомилась Роза, вспоминая все их детские шутки по поводу неразделенной страсти.

– Ничего подобного. Фун перебежал мне дорогу, и если я не ошибаюсь, дивная Ариадна еще до зимы станет миссис Токио.

– Как, маленький Фун-Ши? Странно даже представить его взрослым и мужем – вообрази себе! – Ариадны! А она о нем ни словом не обмолвилась, зато теперь я поняла, почему она так приглядывалась к моим китайским безделушкам и так интересовалась Кантоном.

– Маленький Фун у нас теперь в полном соку и по уши влюблен в эту пышную девицу, которая по первому его требованию берется за китайские палочки. Нет нужды осведомляться о твоем здоровье, кузина, ибо алостью щек ты можешь посрамить саму Аврору. Мне бы прийти пораньше, но я подумал, что ты захочешь как следует отдохнуть с дороги.

– Я уже в девять бегала с Джейми наперегонки. А чем вы занимались, молодой человек?

– «Я спал и грезил о тебе, моя любовь»… – начал было Чарли, но Роза его прервала, вложив в свои слова как можно больше укоризны, провинившийся Чарли же стоял, глядя на нее с безмятежным удовлетворением.

– Тебе нужно было бы встать и приняться за работу, как и другим. Я чувствую себя трутнем в улье, полном очень трудолюбивых пчел, которые поутру разлетелись по своим делам.

– Все дело в том, милочка, что у меня нет никакого дела. Я, понимаешь ли, собираюсь с мыслями и украшаю всем жизнь, пока не решу, чем заняться. В семье обязательно должен быть один джентльмен, а это дело как раз по мне, – ответил Чарли, изображая упомянутого персонажа, то есть принимая томно-элегантную позу, которая выглядела бы очень убедительно, если бы не озорной блеск глаз.

– Смею надеяться, что в нашей семье джентльмены все до единого, – заметила Роза, горделиво выпрямившись – как и всегда, если кому-то случалось задеть имя Кэмпбеллов.

– А, ну конечно, конечно. Нужно было уточнить: праздным джентльменом. Видишь ли, работа на износ, которая так по душе Арчи, противоречит моим принципам. Какой в ней смысл? Деньги нам не нужны, их довольно, так чего бы не радоваться жизни и не развлекаться, сколько получится? Как по мне, жизнерадостные люди – благодетели общества в этом полном скорбей мире.

Трудно было опровергнуть это утверждение, тем более что оно исходило от приятной внешности молодого человека, выглядевшего воплощением здоровья и счастья: сидя на подлокотнике дивана, он улыбался кузине самым что ни на есть очаровательным образом. Роза прекрасно знала, что эпикурейство – не та философия, с которой следует начинать свою жизнь, но переубедить Чарли было сложно, потому что он всегда избегал серьезных тем, всегда был так жизнерадостен, что не хотелось приглушать исходивший от него солнечный свет, каковой и правда является благодатью для человечества.

– Ты так хитроумно все подаешь, что я даже не знаю, как тебе возразить, но мне все равно кажется, что я права, – серьезно произнесла Роза. – Мак не меньше твоего любит праздность, однако не предается ей, ибо знает: попусту транжирить время вредно. Он у нас умничка, будет осваивать профессию врача, хотя предпочел бы жить в окружении своих любимых книг или предаваться любимым хобби.

– Ему-то это просто, потому что он не любит общество, ему все одно: что изучать медицину, что бродить по лесу, напихав полные карманы книг замшелых философов и старомодных поэтов, – ответил Чарли, передернув плечами – и тем красноречиво выразив свое мнение касательно Мака.

– Мне все же представляется, что замшелые философы вроде Сократа и Аристотеля и старомодные поэты вроде Шекспира и Мильтона – куда более безобидная компания, чем некоторые из наших современников, с которыми водишься ты, – заметила Роза, вспомнив слова Джейми касательно всяческих буйств: Роза умела проявлять строгость, а еще она так давно не читала «мальчикам» нотации, что это показалось особенно приятно.

Чарли, однако, очень ловко сменил тему, воскликнув с тревогой на лице:

– Похоже, ты превращаешься во вторую тетушку Джейн – ведь она точно так же набрасывается на меня при любой возможности! Умоляю, не бери с нее пример, она женщина добродетельная, но, по моему скромному мнению, довольно противная.

Страх сделаться противной остановит любую девушку, и это было прекрасно известно нашему коварному молодому человеку – Роза тут же попалась в западню, потому что уж чего-чего, а подражать тете Джейн ей совсем не хотелось, при всем уважении к этой почтенной особе.

– А ты бросил живопись? – поинтересовалась она отрывисто, поворачиваясь к позолоченному ангелу фра Анджелико, прислоненному к углу дивана.

– В жизни не видел столь прелестного лица, – кстати, глаза очень похожи на твои, правда? – сказал Чарли, который, похоже, усвоил любимый трюк всех янки: отвечать вопросом на вопрос.

– Я жду ответа, не комплимента. – Роза попыталась напустить на себя строгий вид и поставила картину на место даже стремительнее, чем взяла.

– Бросил ли я живопись? О нет! Время от времени балуюсь красками, развлекаюсь акварелью, делаю набросочки, а если на меня нападает творческий стих, брожу по мастерским.

– А что с музыкой?

– Тут успешнее. Упражняюсь я редко, зато часто пою в компании. В прошлом году обзавелся гитарой и с тех пор трубадурствую напропалую. Девушкам очень нравится, да и на парней производит впечатление.

– А ты что-то изучаешь?

– Ну, на столе у меня лежит несколько томов по юриспруденции, ребята корпулентные, мудрые, и я время от времени в них заглядываю – как надоест развлекаться или родители начнут зудеть. Вот только вряд ли я в этом году продвинусь дальше «аль-ли-би». – Глаза Чарли хитровато блеснули, из чего следовало, что он время от времени пускает в ход эти познания.

– Так чем же ты занимаешься?

– Ишь какой катехизатор, провожу время с удовольствием. Нынче в большой моде домашние спектакли, и меня увенчали такими лаврами, что я серьезно задумываюсь о сценической карьере.

– Неужто? – в тревоге воскликнула Роза.

– А что в этом такого? Раз уж нельзя не работать, это ремесло не хуже любого другого.