Помоги проекту - поделись книгой:
— А что за история со сценарием Троцкого? — спросил Сталин с подковыркой.
— Чистейшей воды провокация, — махнул рукой Александров. — Думаю, никакой Троцкий никакого сценария не писал. Его состряпали лихие голливудские писаки. А нас хотели втянуть в это дело, чтобы сделать потом невозвращенцами. Сергей Михайлович это сразу понял и решительно отверг гнусное предложение. Вскоре нас арестовали, но ненадолго, просто хотели припугнуть. Спрашивали, каким образом мы намерены осуществлять свержение государственного строя Соединенных Штатов Америки. Я, помнится, пошутил, что наш броненосец «Потемкин» в замаскированном виде уже стоит в заливе Лонг-Айленда, а Сергей Михайлович меня сердито одернул, что с этими держимордами лучше не шутить. И они дальше задали вопрос, каким образом мы намерены осуществить убийство президента. Ну, тут уж мы спокойно клялись, что ни о чем таком не помышляем. Вопросы были один глупее другого, мы с трудом выдержали такое испытание, и нас в итоге отпустили. Только взяли подписи под протоколом, где говорилось, что мы обязуемся свято чтить законы и государственность США.
— Это тоже так и просится! — произнес Горький.
— Эх, надо было и впрямь поручить вам убить Гувера и свергнуть в Америке буржуазный строй! — весело сказал Сталин.
— После этого ареста и допроса нам запретили снимать сатирическую картину «Стеклянный дом», а потом и экранизацию «Американской трагедии» Драйзера отдали снимать Мамуляну, — вздохнул Григорий Васильевич. — И разговаривали с нами уже совсем не так, как в первое время после нашего приезда. Руководство «Парамаунта» в строгой форме объявило: вы обязаны снимать только то, что мы вам закажем. Тут уж мы окончательно поняли, что ни о какой свободе в Америке и речи быть не может.
— И тогда решили, что не станете невозвращенцами? — ехидно блеснул глазками Сталин.
Александров струхнул, но решительно опроверг генсека:
— Мы никогда не хотели стать невозвращенцами. Очень обидно слышать такое, Иосиф Виссарионович.
— Да шучу я, — похлопал его по плечу Сталин. — Я люблю пошутить. Я вообще веселый человек. Пойдемте, я вам кое-что покажу. Нарочно привез. Можно сказать, с умыслом.
Все четверо вернулись в столовую под коринфскими колоннами, расселись за столом; у Сталина в руках оказалась папка с документами, он раскрыл ее и достал пожелтевшие от времени страницы, с любовью стал их разглядывать:
— Вот какой славный подарок сделали мне азербайджанские товарищи. Личное дело Иосифа Джугашвили, заведенное в бакинском жандармском управлении тридцатого марта одна тысяча девятьсот десятого года.
— Ого! — удивился Горький. — Хотел бы я тоже такое иметь на себя.
— Вот, какой я был тогда. — Сталин показал всем заглавную страницу со своими фотографиями, анфас, в профиль, в полный рост. Усатый и бородатый брюнет, слегка всклокоченный, глаза с хитринкой, довольно примечательная личность.
— Красивенький, — усмехнулся Горький.
Сталин вновь повернул лист к себе и стал вычитывать из него:
— Возраст по наружному виду: тридцать — тридцать два. Год и месяц рождения: восемьсот семьдесят девятый, декабрь. Рост: один метр и шестьдесят девять сантиметров. У вас сколько, Алексей Максимович?
— Метр девяносто три, — ответил Горький.
— Верзила. Нам до вас расти и расти. У вас, Борис Захарович?
— Метр шестьдесят четыре, — крякнул Шумяцкий.
— У вас? — повернулся Сталин к Александрову.
— Какой назначите, такой и будет, — засмеялся режиссер.
— Я что вам, Прокруст?
— Метр семьдесят шесть, Иосиф Виссарионович.
— Не бойтесь, не подрежу. — Сталин сердито посмотрел на Александрова и продолжил знакомить всех с самим собой: — Телосложение худое. Объем в пояснице семьдесят сантиметров. Волосы черные, волнистые, густые. Борода и усы. Цвет лица: желтовато-белый. Рябое. И вот, товарищи, главное. Посмотрите сюда. Выражение лица — веселое!
Сталин снова развернул для общего просмотра лист, и все, присмотревшись, нашли указанную им графу, где действительно значилось: выражение лица — веселое.
— Ты гляди! — рассмеялся Горький. — Даже такие приметы обозначали, черти полосатые!
— Так вот, товарищи, — лукавым голосом продолжил Сталин, снова повернув к себе жандармскую карту. — Веселое. Посмотрите внимательно на выражение лица нашего сегодняшнего советского народа. Оно тоже веселое. Потому что во всем у нас наметились грандиозные успехи. И в индустриализации, и в сельском хозяйстве, и в торговле, и в международных отношениях, и в создании крепкой и мощной Красной армии. А вот киноискусство, к сожалению, не успевает за темпами хозяйственного строительства. Киноискусство, товарищи, по-моему, задержалось во вчерашнем дне. Известно, что народ любит бодрое, жизнерадостное искусство, а вы не желаете с этим считаться. Больше того, в киноискусстве не перевелись люди, зажимающие все смешное. Алексей Максимович, кажется, вы писали, что если главный герой никогда не вызывает смех у читателя, то это не настоящий главный герой, а шаблонный. Вы ведь не против веселого, смешного, правда? Помогите расшевелить талантливых литераторов, мастеров смеха. Вы, товарищ Шумяцкий, поставьте своей задачей создание веселых картин, чтобы в зрительных залах хохотали, как когда смотрят «Огни большого города». А вы, товарищ Александров, с вашим искрометным остроумием эту задачу должны выполнить. Ну, что скажете?
И. В. Джугашвили (Сталин) (из Бакинского губернского жандармского управления). 30 марта 1910. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 1647. Л. 10]
Григорий Васильевич заморгал, переваривая сталинское предложение, и не удержался от вопроса, о чем тотчас и пожалел:
— Вместе с Сергеем Михайловичем?
Сталин мгновенно рассердился:
— Я разве сказал, вы и Эйзенштейн? Нет, товарищ Александров, вы и только вы. У Эйзенштейна свой путь, и мы не будем мешать ему, не будем навязывать ничего такого. Пусть работает в своем ключе. А вам давно пора выйти из его тени и самому стать значительной величиной. Ведь вы с ним снимаете на равных, а все равно говорят: фильмы Эйзенштейна. Никто не скажет: фильмы Эйзенштейна и Александрова. Вы с ним как сиамские близнецы, а вся слава достается ему. Я думаю, с этим пора покончить. Разделить сиамских братьев.
— Я тоже давно так считаю, товарищ Сталин! — горячо поддержал Шумяцкий.
— Ну вот, видите. Народу нужны хорошие советские комедии. И вы, товарищ Александров, их создадите. Я смотрел внимательно комедии Протазанова. И «Процесс о трех миллионах», и «Праздник святого Йоргена». Хорошие фильмы. Но они — сатира на буржуазное общество. Такое направление стоит продолжать. Но нужны хорошие комедии о нашем современном советском обществе. Легкие, веселые, жизнерадостные. Я смотрел «Закройщик из Торжка» того же Протазанова, другие подобные картины разных режиссеров. Смешно. Но в них высмеиваются гримасы НЭПа, а это уже вчерашний день.
— Вчерашний? — спросил почему-то Горький.
— Да, Алексей Максимович, — кивнул Сталин. — Пережитки НЭПа еще чувствуются, но это уже как рябинки на моем лице. Отметины от оспы остались, а сама оспа давно ушла в прошлое.
— С вашим образным мышлением, Иосиф Виссарионович, вам бы рассказы писать, — сказал Горький, наполняя рюмки и бокалы. — Не пора ли нам выпить за будущее советской кинокомедии?
— Самое время, — поднял свой бокал с вином генсек, чокнулся со всеми, слегка пригубил, и в этот момент в столовую вошло некое пьяное существо, тщедушное и плешивое, и сказало:
— Гляньте, какое тут общество! — причем первую букву в последнем слове произнесло, как немецкое «ö».
Тотчас за спиной у пьяного человека выросла фигура хорошенькой женщины лет тридцати, в ее лице смешались негодование, испуг, стыд и одновременно смешливость, как у некоторых жен, привыкших охотиться за своими мужьями, чтобы те не пили, и эту охоту воспринимающих за некую повседневную игру. Она сгребла пьяного человека в охапку:
— Ну куда ты вырулил! Я же просила! За это не получишь сегодня больше ни капли.
— А я хочу с этими людьми выпить, — сопротивлялся плешивый. — Тут, кажется, мой отец и еще пять-шесть достойных персонажей. Вон тот на Чаплина похож. А вон тот, гляньте, и вовсе на Сталина.
— Тимоша! — покраснев со стыда, как знамя Страны Советов, крикнул Горький. — Уведи ты его немедленно!
— Пойдем! А я говорю, пойдем! — тащила женщина, почему-то названная мужским именем, и в общем-то без труда справилась с довольно хлипким пьяницей, но осталось подозрение, что она на самом деле не слишком спешила увести его, устраивая своего рода представление, и даже позволила ему сбить огромную китайскую вазу. Заявленная в начале нынешнего собрания в качестве чеховского ружья вазища «выстрелила» — грохнулась на пол и, конечно же, по всем законам кинематографа, раскололась на кусочки, полетевшие под ноги присутствующим. Эйзенштейна в вазе не оказалось. Горький не сдержался и матерно выругался, Сталин посмотрел на него с сожалением и произнес обычное в таких случаях:
— На счастье.
— Да на какое счастье! — негодовал великий пролетарский. — Сплошное несчастье. С самого своего дня рождения как начал, так до сих пор это счастье продолжается.
— А я вот не люблю дни рождения отмечать, — сказал Сталин. — Славословия все эти. Всякий раз думаю: поскорее бы кончилось. Знаете что, товарищи, я полагаю, Алексею Максимовичу пора уже от нас отдохнуть.
— Иосиф Виссарионович! — взмолился Горький, но ему явно не хотелось, чтобы пьяное существо вернулось и публично чудило. И он не стал уговаривать, упрашивать. Тем более что главный гость решительно настроился на уход, подкрепленный убедительным аргументом:
— Надежда Сергеевна, знаете ли, сегодня плохо себя чувствует, я за нее волнуюсь, хочу поскорее увидеть. Повидались, ужин был прекрасный, ребята даже искупались, главное дело мы обговорили. Пора и честь знать.
Поднявшись со стула, Александров неприязненно посмотрел на серое пятно, оставленное его влажными трусами, насквозь промочившими брюки, ну да ерунда, высохнет. Он от души пожал сухую и крепкую руку Алексея Максимовича, расшаркался в восторгах:
— Жду с нетерпением продолжения «Самгина», читал в Америке, нобелевский комитет просто ослы, это величайший роман современности! Но я уверен, они очухаются.
— Я тоже, я тоже, — расчувствовался Горький, — хоть кино вообще не люблю, но ваши фильмы смотрел не без любопытства. А нобелевские ослы не просто ослы, а козлы вонючие, это вы правильно заметили.
Когда они выехали, уже совсем стемнело.
— А как это место называется? — спросил Александров. — В котором живет Алексей Максимович.
— Горки, — сказал водитель.
— Позвольте, а разве Горки не на юге? Где Ленин скончался.
— Там тоже Горки. Так уж бывает. Разные места, а называются одинаково.
— Горький в Горках. Остроумно! — засмеялся Григорий Васильевич. — А это были его сын и жена сына?
— Да уж, — вздохнул Сталин.
— Даже в Америке наслышаны о его пьянстве, — с сожалением сообщил режиссер. — А почему Алексей Максимович невестку назвал Тимошей?
— Да не знаю, — ответил Сталин. — Так у них почему-то повелось. Горький в Горках, а сын — горький пьяница. Жена хорошая… Правда, говорят, погуливает. Две дочки, Марфуша и Даша. Всем обеспечен. Живи — не хочу. А он пьет.
Александров заметил, что, когда Сталин волнуется и сердится, грузинский акцент невзначай проклевывается. Сейчас он сказал не «пьет», а «пёт».
— Беда! — вздохнул режиссер. — А отчего так?
— Говорят, мечтал стать знаменитее отца, да рылом не вышел, чувствует себя ущербным. — Сталин поспешил сменить тему: — Ну а что там Мексика?
— Мексика — чудо, — с восторгом ответил Григорий Васильевич. — Смешно: когда мы поначалу намеревались плыть в СССР через Японию и уже купили билеты, американские хлыщи-газетчики поспешили напечатать трогательные репортажи о том, как мы прощались с Юнайтед Стейтс, как сели на теплоход и, отплывая, плакали, махая платочками. А мы тем временем сдали билеты и собирались в Мексику. И мы ее всю объездили. — Александров замолчал, вспоминая; глядя в окно «паккарда» на пасущихся в большом количестве лошадей конезавода, он видел в них мексиканские табуны.
— Я слышал, попали под землетрясение? — спросил Сталин.
— Было такое, — отозвался Григорий Васильевич. — Мы даже сделали небольшой фильм об этом. Жаль, что не можем показать, Синклер все себе заграбастал и не отдает, буржуйская морда. Там много сильных кадров. Старинный испанский пантеон, откололась и рухнула стена, скрывавшая множество ячеек, и они открылись взору, как пчелиные соты, в каждой ячейке — гроб, на скелетах старинные испанские костюмы, кружевные воротники, жабо, длинные волосы на черепах с пустыми глазницами. Потрясающе! И вот какая самая пронзительная мысль. В тот день церкви оказались полны верующих, был какой-то религиозный праздник. Люди пришли молиться Богу, просить о помощи, а вместо этого их добрый Боженька наслал такое бедствие! Купола храмов падали на головы несчастных, заживо погребая их под тяжеленными обломками. Большинство людей и погибло-то как раз в храмах. Ну и где, Бог, твоя доброта?!
— Да, печально, — вздохнул Сталин. — Мне кажется, Богу давно уже нет дела до людишек. Его не трогают их беды, их судьбы. Ну, а что-нибудь веселое?
— Веселое? — оживился Александров. Поля сменились густым темным лесом. — Смешно было в Техуантепеке. Это такой тропический район. Пальмы, бананы, попугаи, крокодилы, колибри. Мы снимали нарядных девушек и женщин в длинных красивых платьях, но кто-то из местных умников сказал, что с помощью кинокамеры можно увидеть их голыми. Разразился скандал, нас чуть не закидали камнями. Потом все проверили, что видно в глазок объектива, удостоверились, что все в порядке, извинились.
— А что, не изобрести ли и впрямь такой аппаратик? — игриво засмеялся Шумяцкий.
— Даже не думайте! Я вам покажу! — в шутку пригрозил Сталин.
— Да такое просто невозможно, — усмехнулся Александров.
— Разве раньше кто-нибудь думал, что возможно показывать на киноэкране поступки и действия людей, совершенные в прошлом? — возразил Иосиф Виссарионович. — Э, люди еще не такое изобретут, вот увидите! Мы будем ехать в машине, а нас можно будет в это время показывать в Америке или в Мексике.
— Уже ведутся такие опыты, — сказал Александров. — Наш русский инженер Зворыкин, живущий в Америке, представил изобретенные им кинескоп — приемную трубку и иконоскоп — передающую трубку. Я, правда, не успел увидеть, как и что он показывает, но аппарат с помощью этих двух трубок передает движущееся изображение на расстояние.
— Трубок? — удивился Сталин, разглядывая свою курительную трубку. — Ну-ка, трубочка, покажи мне что-нибудь. Как там моя жена, к примеру?
— Это другие трубки, Иосиф Виссарионович.
— Да что я, не понимаю? Кстати, у нас в СССР тоже не сидят на месте. В этом году впервые осуществлена передача движущихся изображений по радио. С помощью передатчика, сконструированного инженером Архангельским. Вот так-то, господа американцы. А вы говорите… Как там? Джи?
— Больше не буду это «джи» говорить.
— Стало быть, Синклер все ваши снятые материалы захапал и не отдает?
— Огромное количество материала. Целый двухчасовой фильм «Да здравствует Мексика!» — Александров увлекся и стал подробно пересказывать содержание ленты. Не сразу увидел, что «паккард» вот уже минут пять стоит возле дачи в Зубалово, а увидев, постарался покороче закончить: — В этом фильме мы показали, как мексиканский народ шел от древности, от дремучей безнадежности, к современному революционному сознанию. И вы не представляете, до чего же трудно было снимать! Сколько нам палок навставляли в колеса. Все боялись, что в наш фильм вползет змея революции. И директор Хантор Кимбро, и продюсер Эптон Синклер, и многие другие делали все, чтобы не осуществился гениальный замысел Сергея Михайловича. А в итоге действительно захапал отснятый материал, и я теперь не знаю, как нам переправить его в СССР. Помогите, товарищ Сталин!
Сталин молчал. Потом повернулся к сидящим на заднем сиденье, протянул им руку для пожатия:
— Работайте, товарищи! Товарищ Удалов, отвезите товарищей Александрова и Шумяцкого по домам.
И, выйдя из машины, зашагал к дому. Навстречу ему выбежала радостная рыжая дочурка лет шести, бросилась на шею с поцелуями, он усадил ее на правую руку и понес. А водитель Удалов уже разворачивался и отъезжал со словами:
— Очень любит свою Сетанку.
От Зубалово до центра Москвы ехали больше часа. Расслабившись, Александров ощутил в себе те двадцать или сколько там рюмок водки, опьянел, слушая рассказы трезвого Шумяцкого о том, что нынче творится в «Союзкино». Фактически он начал руководить с января, созвал совещание директоров кинопредприятий и творческих работников студий о путях реконструкции советского кино, обратился к председателю Совнаркома Молотову с программой, нормальной, а не такой хилой, какие выдвигал его предшественник Рютин, провел конференцию сценаристов, начал открывать звуковые кинотеатры и с гордостью заявлял, что объявил войну великому немому.
— Первого февраля, — рассказывал он, — мы открыли Центральную фабрику «Союзкино». Надеюсь, со временем она станет нашим Голливудом. Товарищ Сталин лично присутствовал и на торжественном открытии, и на первом съемочном дне. Очень хорошо, что вы возвратились, а то с начала года набирали силу слухи, что станете невозвращенцами. Кстати, в июле в Москву приезжал Сесиль де Милль, товарищ Сталин очень ценит его работу «Кармен», он восторгался размахом социалистического строительства в СССР, говорил, что многому можно поучиться у Экка с его «Путевкой в жизнь», а вас с Эйзенштейном считает лучшими режиссерами современности.
— Да? Только что-то этот Сесиль там нас не замечал, даже ни разу не встретились. — Александров откровенно зевнул, как зевают, чтобы показать: отвяжись! Но Шумяцкий вошел в раж. Видимо, Сталин ему поручил осветить успехи. И снова обрушил на слушателей мощный поток информации. Александров то выныривал из него, то опять погружался, несомый куда-то в светлое будущее.
— Президиум ВСНХ одобрил предложенный мною план производства киносъемочной и кинопроекционной аппаратуры. У нас, Григорий Васильевич, тоже немало достижений, не только у вас в Америке. В этом году Сергей Образцов выпустил объемные звуковые мультипликационные фильмы «Дьяк и баба» и «Минуточка». У нас вышло постановление о развитии детского кино. В мае приехал Алексей Максимович, мы сняли сразу две документальные фильмы — «Наш Горький» и «Буревестник трех революций». На Московской фабрике «Союзкино» экранизировали «Тихий Дон» Шолохова. Правда, нашлась целая группа товарищей, потребовавшая запрета, развернулась дискуссия, даже общественный суд над картиной. Кипят у нас страсти, кипят!..
Вот сволочь, попивал себе лимонадик и сидит теперь разглагольствует, а Александрова клонило в сон, и он едва слушал бодрую трепотню Шумяцкого, скорее бы уж Москва!
— Довженко снимает звуковую фильму «Иван». Трауберг приступил к постановке звуковой картины, «Для вас найдется работа» называется. А Эрмлер учудил: подал заявление о своем уходе из режиссуры. Сердится, что до сих пор не утвержден сценарий его картины «Песня». А сейчас я лично руковожу проведением в жизнь большой программы «Союзкино». Добиться трех миллиардов посещений против семисот миллионов в прошлом году. Чтобы валовой оборот составил один миллиард против трехсот миллионов в прошлом году. Отчислять государству от двухсот до двухсот сорока миллионов рублей прибыли в виде налогов и других оборотов с кино… Ха-ха! Дураки думают, что наше кино сидит на шее у государства. Да под моим руководством оно уже приносит столько прибыли, что давно превосходит затраты на него! В десятки раз превосходит. Это рог изобилия. Только в Америке оно обогащает проклятых буржуев, а у нас оно кормит государство рабочих и крестьян.
Да он чокнутый на своих планах, этот советский Чарли Чаплин, строчит, как из пулемета, о достижениях и программах!
— Мы построим гигантскую пленочную фабрику, сто пятьдесят миллионов погонных метров пленки, только снимайте, товарищи кинематографисты. В ближайшее время откроем сто двадцать мощных кинотеатров средней вместимостью на тысячу мест каждый. В прошлом году у нас было четыре звуковых кинотеатра, впереди нас ждет строительство трех с половиной тысяч!
Делегаты XVI Всероссийского съезда Советов в кулуарах съезда: режиссер и автор фильма «Чапаев» С. Д. Васильев, сын Чапаева — А. В. Чапаев, руководитель советского кинематографа Б. З. Шумяцкий, комиссар 11-го стрелкового корпуса Е. И. Ковтюх. 1935. [РГАКФД]
Какие грандиозные планы, думал Александров и уже почти спал, а голос Шумяцкого шурупом ввинчивался в его голову:
Поделиться книгой: