Помоги проекту - поделись книгой:
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
При входе в Красное фойе, бывшее до недавнего времени Императорским, Надежда попыталась расшевелить мужа, весело толкнула его плечом:
— Милый, ты что, обиделся на этих киноделов?
И снова накатила обида — ну как же так, революцию сделали Ленин, Сталин и Троцкий, Ленина в фильме показали в общей сложности не более минуты, Троцкого, как раковую опухоль, пришлось из ленты кусками вырезать, больше всех показан бесенок Антонов-Овсеенко, а Сталина они вообще и не думали показывать!
Но он запрятал обиду на самое дно сундука и с усмешкой произнес:
— Обижаются слабые. Обижаются герои Достоевского. Где-то у него сказано, кажется в «Братьях Карамазовых», что обидеться иногда, знаете ли, бывает очень даже приятно.
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании Всесоюзного производственного объединения кинопромышленности при ВСНХ СССР (Совкино). 5 февраля 1930
Подлинник. Рукописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 821. Л. 48]
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании «Совкино». 15 февраля 1930
Подлинник и копия. Рукописный и машинописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 822. Л. 65]
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании «Совкино». 15 февраля 1930
Подлинник и копия. Рукописный и машинописный текст. [РГАСПИ. Ф. 17.Оп 163. Д. 822. Л. 66–67]
Глава четвертая. Путевка в звук
В достославную эпоху правления царя Алексея Михайловича Тишайшего тесть его боярин Милославский построил себе в Московском Кремле велелепные палаты. После его смерти палаты соединили переходом с царским дворцом и в них стали устраивать первые на Москве театры, именуемые потехами, оттого и дворец боярина Милославского назвали Потешным. Там царская семья чувствовала себя уютнее и со временем переехала сюда, но ретивый сынок Алексея Михайловича, царь Петр Великий, разместил в Потешном дворце Полицейский приказ. При царе Александре Благословенном здание отдали коменданту Москвы и его канцелярии. После революции кто только здесь не обретался, а в третий год первой пятилетки сюда переехала семья фактического главы государства.
Довольно они ютились в убогих комнатах, подчиняясь блажи Иосифа Виссарионовича, считавшего, что семья Сталина не должна жить в роскоши. Новая квартира оказалась тоже не столь уж просторна, но зато у каждого своя спальня, гостям и хозяевам распахивает объятья большая гостиная, у отца просторный личный кабинет. Шкафы, диваны, кресла, стулья. Живем!
В тот полный сюрпризов день, вернувшись со Старой площади, когда уже стемнело, отец весело провозгласил любимое Сетанкино слово «Совкино». В этом слове сидела большая белая сова, сквозь тьму ночи она светила своими лучистыми глазами на экран и показывала Сетанке, а заодно и всем остальным, на что способен волшебный фонарь.
— А что будем смотрреть? — спросила Сетанка, забираясь к отцу на колени. Недавно она освоила букву «р» и произносила ее раскатисто, будто раскалывая буквой-топориком дровишки слов.
— Сюрприз.
— Так нечестно! — игриво надула губы пятилетняя дочка.
— Все ужинали? — громко спросил отец.
— Все! Все! — крутилась у него на коленях Сетанка.
Семья по-прежнему питалась раздельно, из кремлевской столовой приходили судки с харчами, разбредались по комнатам, потом опустошенные возвращались в родную гавань. Генсек ел у себя в кабинете. Любая жена подняла бы мятеж против подобного вопиющего безобразия, только не Надежда Сергеевна: она ценила новые идеалы общества, включающие и бесцеремонное обращение с завтраками, обедами и ужинами, ибо есть вещи важнее, выше и величественнее банального приема пищи.
И. В. Сталин держит на руках дочь Светлану во время отдыха в Сочи. 1934. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 12. Д. 290]
— Всем, всем, всем! — объявил хозяин семьи и народа.
— Всем, всем, всем! — повторила Сетанка, жалея, что в этих восхитительных революционных словах нет ни одной буквы-топорика.
— Одеваться, как на парад! — выступил вождь с новым воззванием. — Едем в «Совкино» на просмотр.
— Ура! Просмотр! Ура! — кричала Сетанка, и через полчаса Палосич уже вез их по апрельской Москве — рядом Сталин, у него на коленях дочь, на заднем сиденье Надежда Сергеевна и десятилетние Вася с Томиком. Все в парадной одежде, что значило просто второй, реже надеваемый вариант. У Сталина вторым вариантом служил белый китель с белыми брюками, в отличие от обыденного темно-горчичного зимнего или светло-горчичного летнего. Пиджаков, сорочек, а уж тем более галстуков, он давно уже не признавал, вы бы еще ему смокинг предложили или фрак.
— Неужели новые чаплинские посмехушки? — спросила Аллилуева.
— Нет, новый фильм Чаплина я сегодня на седьмое ноября определил, — стараясь оставаться веселым, ответил Сталин.
— Уже купили?
— Купим.
— В таком случае, небось, опять что-нибудь с Гретой Гарбо? — с большой иронией спросила Надежда Сергеевна.
— Нет, не бойся. Не с Гретой Гарбо. Но и не «Симфония ужаса Донбасса». И уж точно не «Моя бабушка», — усмехнулся Иосиф Виссарионович.
Фильм «Симфония Донбасса» представил в этом году Дзига Вертов, тоже гений, по мнению Аллилуевой. Его киностилистику Сталин в целом одобрял, находя полезное в том, что снимается жизнь страны без прикрас, сплошняком, без актеров, — наснимали в тысяче разных мест, смонтировали, и получился запоминающийся видеоряд. Как-то раз Сталину даже захотелось вслух противопоставить киноправде Дзиги Вертова киноложь Эйзенштейна и Александрова, но он сдержался, приберег для удобного случая, когда перетрушники совсем заврутся или когда Таточка их наконец разлюбит. Как разлюбила она его, своего мужа Иосифа.
Фильм «Моя бабушка» Сталин просто личным распоряжением запретил, впервые в жизни волевым решением отстранив ленту от проката. Когда они вместе посмотрели эту белиберду грузинского режиссера Котэ Микаберидзе, по лицу Надежды Сергеевны легко читалось, что она сама с трудом досидела до конца, но при виде негодования на лице у мужа она попыталась сказать что-то по поводу эксцентричного гротеска и ожившей карикатуры… Муж оборвал ее на полуслове и честно сказал, что поскольку он грузин, то и грузинское кино должно быть на высоте, а если он станет пропускать на экраны такое дерьмо, скажут: понятно, своих грузинчиков не глядя одобряет.
— Грррета Гарррбо! Грррета Гарррбо! — каркала на коленях у отца Сетанка, а сталинский «паккард» уже подкатил к Малому Гнездниковскому. Вышли под дождичек, но легкий, почти неслышный, позволявший не спеша идти к подъезду. Дышалось так хорошо, что вспомнился апрель тринадцатилетней давности, когда он так страстно влюбился в Наденьку Аллилуеву, дочь русских родителей, но выросшую на Кавказе. И лицом похожа на красивую грузинку, ей даже нравилось поддерживать слушок, будто папаша ее наполовину грузин, наполовину цыган. Как же она была хороша тогда! Да и теперь хороша, хоть и выражение лица поменялось с восторженно сияющего на печально-ироничное — «до чего же я от всего этого устала!» Совершенно не фотогенична, и ни одна фотография не передает того особого очарования, неизменно воспламенявшего Сталина тогда и теперь.
Он оглянулся на нее и залюбовался. Синий жакет, синяя юбка, белая блузка, белые чулки, черные туфельки, на плечи накинуто легкое серое пальто. Изумительно женственная походка. Нет, она перебесится и снова полюбит его. Немцы дураки и сволочи, надо своих эскулапов искать. В прошлом году она несколько месяцев пропадала в этих противных Германиях, обследовалась, лечилась, и все без толку. Летом сдаст экзамены, и поедем на Черное море. От этих занятий у нее только больше голова болит. Осенью прошлого года Надежда Сергеевна поступила на текстильный факультет Промышленной академии, хочет развивать нашу легкую промышленность.
— Познакомьтесь, это Никита Сергеевич, — вдруг заиграла глазками Таточка при виде забавного паренька, впрочем, лишь с первого взгляда паренька, а со второго видно, что уже за тридцатник и лысеть начал. — Иосиф, я тебе рассказывала о нем. Мой однокурсник.
— Сталин, — представился Сталин, будто по нему не видно, что он Сталин.
— Хрущев, — смущаясь до алого зарева ушей, пожал протянутую руку Хрущев. — Первый секретарь Бауманского райкома.
Глянув и забыв, Хозяин зашагал дальше, кинул нарисовавшемуся Чарли Чаплину, то бишь новому председателю правления «Союзкино» Борису Захаровичу Шумяцкому, очень похожему на великого американского комика:
— С каких это пор у нас секретари райкомов?
— Надежда Сергеевна лично пригласила, — отрапортовал Шумяцкий.
— И когда это ты успела? — сверкнул глазами на жену ревнивый муж.
— Пока собирались, позвонила. А что тут такого? Человек с интересными суждениями, его оценки…
— В оценках секретарей райкомов я не нуждаюсь, — рассердился Иосиф Виссарионович, он не желал, чтобы развеялись воспоминания об их первой весне, чтоб улетучилось полное надежд ожидание чего-то радостного.
Вот еще это имя — Надежда. Как оно нравилось ему тогда. Особенно — что и у него, и у Ленина жены Надежды. Но потом это неприязненное отношение к нему со стороны Надежды Константиновны все испортило. А тут еще он узнал, что при краниостенозе, как по-научному называется окостенение черепных швов, возможно со временем выпучивание глазных яблок, и не приведи бог, если у его Нади будет то же самое, что у страдающей базедкой вдовы Ильича!
Вскоре они всей семьей разместились в зрительном зале. Что будут показывать сегодня, оставалось под строжайшим секретом, знали только Шумяцкий, киномеханик Ремезов и два кинорежиссера, причем киномеханик, по иронии судьбы, с детства глухонемой, как и фильмы, которые он крутил, только что не черно-белый, а вполне даже рыжий.
— Можно начинать, — тихо произнес Сталин. Свет стал гаснуть, на экране появился букет черно-белых лилий, цветы стояли в вазе на окне, дул ветерок, и они слегка покачивались. К букету подошел юноша, лицо которого показалось главному зрителю знакомым, и, поставив ширму, скрыл цветы от зрителя, подошел к клетке с попугаем и накрыл ее покрывалом. Взял со стола кукол и бросил их под стол. Подошел к нарядной женщине и заставил ее скрыться в платяном шкафу. Наклонился к печке, открыл заслонку и подкинул туда дровишек, закрыл, встал лицом к зрителям, подняв перед собой указательный палец, как когда говорят: «Внимание!» Снова открыл заслонку, и в зрительном зале пробежал смешок — огонь в печке горел ярко-алым пламенем. Рука сорвала с клетки покрывало, а там — разноцветный попугай. Рука отодвинула ширму, а там — розовые лилии с ярко-зелеными листьями. Юноша подошел к шкафу, из него выскочила женщина уже не в черно-белом, а в разноцветном ярком платье. Он подарил ей лилии.
Всего минута экранного времени, но свет снова зажегся, и зрители от души зааплодировали.
— Вот здорово! — закричала Сетанка.
«Где же я видел этого паренька?» — думал Сталин. А на сцену перед экраном вышел смущенный человек и стал кланяться.
Он родился в Белгороде, учился в гимназии, заболел воздухоплаванием, на первых российских соревнованиях моделей планеров занял первое место и был отмечен лично Жуковским, основоположником аэродинамики. Звали его Николай Дмитриевич Анощенко. В Первую мировую войну наш белгородец сражался на фронтах в качестве военного летчика, получил награды, в том числе и Георгиевский крест, в Гражданскую подался к красным, потом занялся аэростатами и совершил почти суточный полет на аэростате… Но вдруг увлекся изобретением Люмьеров и поступил в Институт кинематографии. Изобрел кинопроектор с непрерывным движением пленки, запатентованный в Америке. Отправился изучать иностранный опыт, а когда вернулся, стал усиленно работать. И вот итог.
— Мной был изобретен новый способ аддитивной проекции «Спектроколор», — объявил Анощенко торжественно. — С его помощью отныне можно будет снимать цветное кино. В чем вы могли только что удостовериться.
Сталин посмотрел на жену. Лицо Надежды искажала боль, но она легонько потрепала его руку и произнесла:
— Это прекрасно!
Сталин поднялся со своего стула, оглядел зрителей и сказал:
— Думаю, мы можем поздравить товарища Анощенко с таким хорошим достижением и поручить ему снять документальный фильм о праздновании в этом году Первомая. Кто за?
Все дружно и радостно подняли руки.
— А теперь, товарищи, посмотрим, какой сюрприз нам подготовил другой кино… — Сталин хотел сказать «кинодел», но глянул на жену, вспомнил, как ей не нравится это его словцо, и закончил: —…режиссер.
Он сел обратно на свой стул, и свет в зале погас. На черном экране лучом прожектора стала высвечиваться медленно вращающаяся темно-серая башня Татлина, и заиграла музыка, напоминавшая звуки вьюги. На нижнем ярусе башни высветилось белыми буквами: «Путевка в жизнь — производство Межрабпомфильм», и дальше луч прожектора выхватывал с ярусов башни изначальные титры: «над фильмом работали — Н. Экк, немой сценарий — А. Столпер, Р. Анушкевич, оператор — В. Пронин, художник — И. Степанов, звуковой сценарий — Н. Экк, Яков Столляр…»
— Какое оригинальное решение, — сказала Надежда Сергеевна.
Муж зыркнул в ее сторону. Решение и впрямь совершенно неожиданное и интересное. Но — башня Татлина! Этот художник-авангардист, чокнутый футурист, основатель русского конструктивизма, мечтал о строительстве спиралевидных вращающихся зданий с вынесенными наружу несущими конструкциями. Башня, названная его именем, рассматривалась одновременно как памятник Третьему Интернационалу и как грандиозное здание для многочисленных учреждений. Она была поставлена на кубическое основание с периодом полного поворота вокруг своей оси в один год. На нем нижняя часть круглой пирамиды с циклом вращения в один месяц, следующий ярус — в одну неделю, далее — в сутки, а самая верхняя часть — с полным оборотом в течение часа. Что и говорить, захватывающее дух сооружение, да только средств в двадцатые годы на подобное строительство — шиш. И в итоге башня, ставшая главным мировым символом конструктивизма, не имела будущего, и даже все ее макеты со временем куда-то таинственно исчезли. А сам Татлин, прославившись еще и проектом летательного аппарата с остроумным названием «Летатлин», преподавал теперь скромненько во ВХУТЕМАСе, и мало кто о нем помнил.
Режиссер не мог не знать отношения Сталина ко всем этим конструктивизмам и футуризмам, которые он сердито называл архитектурной инфлюэнцей, а Надежда Сергеевна издевалась над ним: Иосиф Виссарионович у нас любит под старину, рюшечки-завитушечки, всякий там ампир, все, что навсегда кануло в Лету, и только нэпманы со своими мещанскими вкусами к себе в дом тащат. Вращающаяся башня в самом начале фильма рассердила главного зрителя, но он все еще хранил в себе весенний радостный настрой и даже шепнул Татке, желая и ее вывести из ставшего обычным желчного расположения духа:
— Башня Таткина.
Она снисходительно улыбнулась, оценив попытку сближения. Буквами на весь экран: «Композитор Як. Столляр, звукооператор Е. Нестеров», — и теперь уже почти все догадались, в чем сюрприз. И только после композитора и звукооператора тоже большими буквами: «Режиссер Н. Экк».
Режиссер Н. В. Экк. 1930-е. [ГЦМК]
Как и Эйзенштейн, Экк родился в Риге. И тоже начинал в театре у Мейерхольда. Настоящее имя — Юрий Витальевич Ивакин, но почему-то стал Николаем Владимировичем, а псевдоним Экк — экспериментатор кино. Ишь ты, поди ж ты! Ну все причины послать его куда подальше. Но Сталину он вдруг, вопреки всему, понравился: хорошее, открытое лицо, зачесанные назад волнистые волосы, подвижный и явно без прибамбасов в башке, и вот на тебе — башня Татлина! Теперь уже вся озаренная ярким светом. Ну, посмотрим, что дальше.
Нарочито выделенными в титрах буквами: «звук снят по системе „Тагефон“». Молодой выпускник физмата Московского университета Павел Тагер пять лет назад изобрел оригинальную систему звукового кино, основанную на модуляции светового потока, и назвал ее своим именем, но два года добивался патента, и лишь теперь его детище получило настоящую путевку в жизнь.
Первый интертитр: «1923 год». На экране — лицо в кепке и с дымящейся козьей ножкой в зубах. Следующий интертитр: «Будьте уверены, свой в доску». Очень важно, какие первые звуки войдут в советское кино. Первый звук — заводской гудок, потом свисток милиционера и паровозный гудок. Труд, порядок, движенье. Хороший ход. Интертитр: «Фомка Жиган», Михаил Жаров. Персонаж и актер. Где-то он его уже видел и запомнил… Ах да, года три назад, в «Человеке из ресторана» по повести Ивана Шмелева, хорошего писателя, жаль, сбежавшего в эмиграшку. Фильм снял Яков Протазанов, и главному зрителю тогда очень не понравилась игра хваленого Михаила Чехова. Ах, Моцарт сцены, ах, человек с тысячью лиц! А в протазановской ленте играл официанта Скороходова нарочито слюняво и глупо, безобразно переигрывал. Сталин тогда так и заявил, и вскоре Моцарт сцены не вернулся с гастролей по Германии, видите ли, устал от революционных перемен в России, туда и дорога! От эмигрантской жизни, поди, не так устанешь, паяц.
А вот Жаров в «Человеке из ресторана» запомнился, там он играл наглого официанта, беззастенчиво обирающего богатых пьяных посетителей, вор, но ведь, собака, экспроприирует у экспроприаторов, и причем так лихо, с веселой мордой. Яркий и перспективный актер.
Письмо А. Коутса И. В. Сталину о производстве звуковых фильмов в СССР. 3 июня 1931
Подлинник. Машинописный текст. Подпись — автограф А. Коутса. [РГАСПИ. Ф. 558.Оп 11. Д. 756. Л. 75]
Но какие будут первые слова? Что станет нашим советским «Минуточку, минуточку, вы еще ничего не слышали»?
И строй блатных голосков запел: «Жил-был на Подоле Гоп-со-смыком». Ну уж нет, товарищи, это никак не годится! Главный зритель поерзал на стуле и стал смотреть эпизод, как в углу беспризорники во главе с Мустафой режутся в картишки, а потом воруют чемодан у богато одетой раззявы в хорошем пальто и передают его Жигану. Первые слова, сказанные с совпадением звуков и шевеления губ: «Гражданка, вы уронили рубль». Опять не то. Зря вы, товарищи, хлопаете в ладоши. Нужна какая-то ударная фраза, с которой пойдет советское звуковое чудо.
Лелька по кличке Мазиха в исполнении Марии Гонты перехватила чемодан у Жигана и усвистала с ним в трамвае.
— Папа, это Грета Гарбо? — спросила Сетанка.
— Точно, она, — засмеялась Надежда Сергеевна ехидно, потому что Мария Гонта ну никак не похожа на бешено популярную голливудскую шведку, в которую, по ее твердому убеждению, муж влюбился, когда года три назад они вместе смотрели фильм «Соблазнительница». Грета Ловиса Густафссон, известная под сценическим псевдонимом Грета Гарбо, играла женщину, умело соблазняющую мужчин, и играла так эротично, что главный зритель Страны Советов невольно взволновался. Внутренне себя проклиная, он хотел смотреть на ее влекущие, чарующие движения, а проклятые интертитры назойливо вторгались: пять секунд Елена, десять — длиннющие титры, и так постоянно.
Когда придет звук, никакой наглый интертитр не влезет и не станет мешать любоваться женской красотой!
Впрочем, красавицей Грету Гарбо Сталин и сам не признавал, ему не нравились кокоточные девицы парижского типа, он любил томных кареглазых женщин с тяжелыми длинными волосами, как у его любимой Таточки, его царицы Тамары. И теперь, после кражи чемодана, на экране полетела в небо пышная шевелюра, и хорошая женщина, не такая, как Лелька Мазиха, стала их расчесывать.
— Как у тебя грива, — шепнул главный муж страны своей жене, и главная жена ответила секундной улыбкой.
В светлом счастливом доме мать, отец и сын наряжаются в чистые одежды, и мать говорит: «Отец, а ведь Кольке нашему сегодня пятнадцать лет исполнилось». Сталин посмотрел на сына и пасынка. Пройдет еще пять лет, и они тоже станут пятнадцатилетними, вполне взрослыми. Примерно в таком возрасте он стал увлекаться марксизмом. Хороший роман есть у Жюля Верна — «Пятнадцатилетний капитан», вот бы по нему фильм сделали.
Мать отправилась за покупками, чтобы отметить день рождения сына; возвращаясь домой, возле подъезда пыталась задержать одного из беспризорников, укравшего пару яблок, тот сделал ей подсечку, она упала и ударилась затылком о заледеневшую ступеньку. Сталин ощутил, как вздрогнула бедная жена, смотреть такое ей, которую так измучили головные боли… Он робко взглянул на нее. Она поморщилась, но сдержалась.
Умирающая мать приподнялась на постели, преодолевая боль, она простонала: «Колька, сын!..» Могли бы, вообще-то, всей семьей в магазин сходить, а то, видите ли, папаша с газеткой уселся, а сынуля — к радиоприемнику и в наушники нырнул. Сходили бы втроем, не случилось бы несчастья! Рука матери красиво взлетела в воздух и упала безжизненно. Приехала скорая помощь, врач послушал сердце и безжалостно произнес: «Мы мертвых не возим». Застывшее лицо матери…
Поделиться книгой: