Помоги проекту - поделись книгой:
Здание на Арбате, в свое время перестроенное великим Шехтелем в стиле модерн, называлось «Художественный электротеатр», но к середине двадцатых годов его звали то «Художественный», то «Электротеатр». В первые годы существования его однажды посетил Лев Толстой, злобно плевался, потом здание купил Ханжонков. Во время революции юнкера держали здесь пленных большевиков, и Максим Горький отсюда вызволял своего заигравшегося сыночка, а после революции «Художественный» стал первым кинотеатром Госкино и поменял название.
18 января 1926 года здание было не узнать. К фасаду пристроили огромную модель броненосца с торчащими во все стороны орудиями и трепещущими флажками, а на мачте — алое знамя. Весь обслуживающий персонал «Художественного госкинотеатра» — администраторов, билетеров, контролеров, оркестрантов, буфетчиков и киномехаников — обрядили в одежду матросов: бушлаты, белые штаны, бескозырки и фуражки с надписью «Князь Потемкин-Таврический», контролеры на входе стояли с винтовками, отрывали от билетов половину и насаживали на штыки. С эстрады в фойе пели не романсы и арии, а «Яблочко» и марш революционных матросов. В самом фойе, переименованном в кают-компанию, красовались еще один макет броненосца, флаги, якоря, спасательные круги. Спасибо, что в буфете не висели говяжьи окорока с копошащимися в них червями.
Билеты давным-давно были распроданы, и добыть лишний — разве что с маузером выйти на площадь перед входом, где крутился паренек, одетый юнгой. Он пел «Эх, яблочко», а в воздухе между его раскрытыми ладонями повисало маленькое румяное яблочко, но не настоящее, а из папье-маше и оттого совсем легонькое.
Нынче Сергей уже так не волновался, как три недели назад, слух о премьере в Большом распространился по всей Москве и за ее пределами, вряд ли после такого триумфа можно было ждать провала. Приятно не опасаться, не дергаться, вести себя с достоинством. Не надо слюнями склеивать недомонтированную пленку, не надо бегать по коридорам, прислушиваясь к реакции зрителей. А зрители теперь отзывались чуть ли на каждый кадр фильма, к финалу аплодисменты не утихали, а когда поднималось красное знамя, оживали алупкинские львы, стреляли по генеральскому штабу, кинотеатр чуть не развалился от мощных оваций.
И. В. Сталин в автомобиле у Большого театра, после закрытия XVI съезда ВКП(б). 1930. [РГАКФД]
На сей раз, в отличие от Большого театра, из руководства страны присутствовали единицы, да и не высокого ранга, но, когда броненосец вышел навстречу царской эскадре, в зале раздалось:
— Сталин!
Все взялись оглядываться и увидели, что в ложе слева в окружении Ворошилова, Молотова, Калинина и Бухарина стоит главный зритель. Нынче не в белом кителе, а в защитном темно-зеленом. И последние минуты шла нескончаемая овация, восхищение фильмом смешалось с восторгом перед пришедшими членами обновленного Политбюро, из которого 1 января «вычистили» Каменева. И тогда же, в первый день Нового года, на Пленуме ЦК подавляющим количеством голосов Сталина переизбрали на пост генерального секретаря.
И снова вся съемочная труппа выходила на сцену кланяться, только теперь им принесли много цветов. Со сцены они видели, как, похлопав в ладоши, Политбюро удалилось из ложи. Будут ли они снова на банкете? Честно сказать, Эйзенштейну не хотелось. Он и так все эти двадцать пять дней после Большого театра места себе не находил, боялся, что за ним приедут. Ну, не арестуют, было бы за что, но состоится неприятный разговор со Сталиным, и неизвестно, чем все кончится. Мысль о том, чтобы принять приглашение Троцкого и наведаться к уже опальному вождю революции, не раз посещала его, но он ее отгонял, а Перка спорила:
— Теперь тебе к Сталину двери навсегда закрыты. Поезжай к Троцкому. Может, он и впрямь будет кино заниматься. И его в эту отрасль как раз-таки и сбагрят.
Но чутье подсказывало Сергею: не надо никуда рыпаться. Теперь же фактом своего появления главный зритель показал, что не гневается и признает факт появления такого фильма весьма значительным. Но в фойе, где замерли в ожидании накрытые столы, ни Сталина, ни его спутников не оказалось, и он почувствовал разочарование. Впрочем, длилось оно недолго. Минут через десять, после первых радостных тостов, в фойе появился человек-гвоздь, подошел к Эйзенштейну и сказал:
— Сергей Михайлович, вы не хотели бы покинуть данное застолье и сменить его на другое?
У выхода из «Электротеатра» их ждал старенький рыжий фордок «Жестяная Лиззи», они уселись на заднее сиденье, и водитель повез их в Кремль.
Сталин встречал в своем кабинете, за обеденным столом сидели все те же Ворошилов, Молотов, Бухарин и Калинин, им только что подали закуски и вина, белые и красные, в хрустальных и стеклянных графинах. Человек-гвоздь тоже получил приглашение за стол, сел, важно положив рядом с собой кожаную папочку. Никаких женщин, и Эйзенштейна привезли одного, а значит, разговор предстоял серьезный. Сергея поразило, что Сталин налил себе в бокал сначала белое, потом туда же красное вино, пополам. И сразу взял слово:
— Мы все считаем выход фильмы «Броненосец „Потемкин“» хорошим достижением советского кино. Кому-то что-то нравится, кому-то что-то не нравится, но в общем и целом эта фильма являет собой нечто, что мы имеем право предъявить миру. Давайте за это выпьем.
Зазвенели бокалы, все выпили. Закусывали белым кавказским сыром, тамбовской ветчиной, волжской рыбкой. После нескольких тостов пошла наконец важная беседа.
— Честно признаюсь, товарищ Эйзенштейн, — начал разговор Сталин, — я не большой поклонник вашего искусства. Точнее, не именно вашего, а всего современного направления. Мне оно кажется каким-то… суетливым. Мельтешит. Современные деятели зрелищного направления заменили искусство аттракционом. Таков и ваш манифест, если я не ошибаюсь.
— Совершенно верно, товарищ Сталин, — ответил режиссер, стараясь совсем чуть-чуть пригубливать из бокала и больше наседать на закуску. — Монтаж аттракционов. Эту же методику я ведь и в фильмах использовал, как в первом, так и во втором.
— Но ведь театр и кино — это не цирк, правда, товарищи?
— Пожалуй, да, — ответил Калинин.
— Однако эффект, производимый на зрителя, феноменален, — возразил Бухарин.
— Не спорю, — кивнул Сталин. — Если бы не эффект, я бы товарища Эйзенштейна не пригласил сюда. Мы, товарищ Эйзенштейн, видим в вас перспективного режиссера для создания целой эпопеи, которая бы всему миру показала, что такое наша революция, какой была Гражданская война и каких достижений мы добились, придя к власти. Достижения есть, а впереди их будет все больше. Мы создадим великую индустриальную страну и полностью изменим аграрный сектор экономики. Нам, знаете ли, тоже не помешают эффекты. Правильно, товарищ Эйзенштейн?
— Правильно, товарищ Сталин, — тихо ответил Сергей Михайлович, млея от известия, что ему хотят поручить продолжение.
— Вот и хорошо. После пятого года нам надо увидеть на экране семнадцатый и все остальные. Во всей красоте и величии. Но у меня есть вопросы, которые меня волнуют, и хотелось бы получить на них ответы.
— Слушаю вас внимательно.
— Давайте пройдемся по некоторым местам «Броненосца „Потемкин“», а мой помощник мне поможет, он подобрал материалы.
Человек-гвоздь в ответ глухо покашлял.
— Начнем с того места, где расстреливают на Воронцовской лестнице. Она все-таки как правильно называется? Воронцовская или Ришельевская?
— Ее и так, и сяк называют, — сказал Бухарин. — Вообще-то у нее нет официального наименования. Большая одесская лестница, а уж народ ей самые разные имена дает.
— Иван Павлович, — обратился Сталин к человеку-гвоздю, — какого числа в пятом году был расстрел на Большой одесской лестнице? Сколько человек погибло, сколько ранено?
— К сожалению, Иосиф Виссарионович, никаких сведений об этом кровавом преступлении царизма мне не удалось отыскать, — ответил человек-гвоздь.
— Вот как? — лукаво сыграл удивление генсек. — Стало быть, вы плохо работаете, и вас следует уволить, товарищ Товстуха. Правильно я говорю, товарищ Эйзенштейн?
— Не было, товарищ Сталин, — ответил режиссер, сглотнув слюну. — Этот эпизод я целиком и полностью выдумал, у Нунэ его не было в сценарии.
— Нунэ?
— Нины Фердинандовны, нашей замечательной сценаристки.
— Так она армянка, если Нунэ?
— Армянка. Этот эпизод возник случайно, а потом мы поняли, какое важное значение он имеет.
— Сергей Михайлович стоял наверху, ел вишни и сплевывал косточки, они отскакивали, и так родилась идея эпизода, — сказал Бухарин. — Правильно?
— Забавный эпизод, но никаких вишен не было и в помине, — засмеялся Эйзенштейн. — Это потом придумал в шутку Григорий Александров. Мой ассистент. Иной раз из него прет такая хлестаковщина!
— Да и не могут вишневые косточки, только что выплюнутые, скакать, — добавил Калинин. — Они влажные, сразу прилипают.
— Вот если бы режиссер выронил корзину с вишнями, так они бы заскакали по ступеням, — вставил свое слово Ворошилов.
— Я просто стоял наверху и увидел бег ступеней сверху вниз, и это дало взлет фантазии, увиделись сотни ног, панически бегущих, убегающих от пуль.
— Но ведь потомки будут полагать, что расстрел был, а его на самом деле не было, — возмутился Сталин.
— Да и хрен бы с ним! — крякнул Ворошилов. — Пусть полагают. Потом и в учебники впишем. А вот про брезент…
— Погоди, Клим, с брезентом, — остановил его хозяин кабинета. — Мы еще с лестницей не разобрались. Вот люди бегут вниз, по ним стреляют, и они вполне могут прыгать влево и вправо, разбежаться по холму и тем самым спастись. Но они продолжают глупо бежать по лестнице вниз, подставляя свои спины под выстрелы. Где тут логика поступков?
— Здесь логика кинокадра, Иосиф Виссарионович, — набираясь смелости и гордости, ответил Эйзенштейн.
— Но зритель не дурак, товарищ режиссер, — возразил Сталин. — Посмотрит один раз — эффектно, посмотрит другой, третий раз, а на четвертый задумается, почему так глупо ведут себя люди на лестнице, они же не стадо баранов. Или, когда у женщины мальчика ранило, она его хватает и несет навстречу стреляющим солдатам. Она что, дура?
— Она в отчаянии и полагает, что сможет остановить солдат, — ответил режиссер.
— Женщина в первую очередь будет думать, как спасти ребенка, — сердито пыхнул только что раскуренной трубкой Сталин. — И та другая дура, которая с коляской, она должна была схватить малыша, прижать к себе и прыгнуть или вправо, или влево, убежать в сторону от лестницы, ведь понятно, что по бокам солдаты стрелять не станут.
— Но тогда, — возразил Сергей Михайлович, — кино не получило бы два мощнейших кадра, оказавших такое сильное воздействие на эмоции зрителя.
— Зато оно получило два глупейших кадра, и зритель, способный рассуждать логически, это сразу заметит. И получается, что вы рассчитываете на поверхностного зрителя, — начинал закипать хозяин кабинета.
— Коба, — сказал Бухарин, — но в Большом театре полторы тысячи участников нашего съезда устроили овацию после просмотра фильма. И мы тоже хлопали. Получается, весь цвет партии состоит из поверхностного зрителя?
Н. И. Бухарин. 1920-е. [РГАСПИ. Ф. 329.Оп 1. Д. 22. Л. 10]
— Все были под впечатлением событий съезда, радовались победе тех, кто объединился вокруг Иосифа, а потому и фильму восприняли благосклонно, — вставил свое суждение Калинин.
— Это тоже фактор, — согласился Молотов.
— Да, товарищ Эйзенштейн, мы вашу фильму восприняли хорошо и считаем ее зародышем подлинно пролетарского кино, — сказал Сталин. — Потому и пригласили ко мне в кабинет. Здесь, кстати, очень редко стол накрывают для гостей. И сегодня накрыли ради разговора с вами.
— Это большая честь для меня, — откликнулся режиссер.
Вошла подавальщица с тележкой, уставленной двухъярусными алюминиевыми судками, раздала каждому по судку.
— Борщ, — ехидно улыбнулся Сталин, открыв свой судок. — Не бойтесь, не такой, как на «Потемкине». В тюрьмах нам нередко доводилось есть борщи и супы из тухлого мяса, и ничего, выжили. Но матросы на броненосце молодцы, что подняли восстание. Только получается, если бы не борщ, они б и не подумали восставать. Так ведь?
— Точно! — рассмеялся Молотов.
— Нет, не так, — возразил Эйзенштейн. — Тухлятина и черви стали последней каплей терпения. Не это, так что-то другое подвигло бы матросов к бунту.
— А ведь и впрямь камень железный, — засмеялся Сталин. — Знаете ли, товарищи, что фамилия Эйзенштейн…
— Означает «железный камень», — встрял Бухарин. — Уж немецким-то мы владеем. Коба, перестань мучить человека, дай ему нормального борща поесть. Без червей.
— Я не мучаю, — поднял бровь хозяин кабинета. — Мне очень нравится этот молодой и крепкий кинодел. Он способен за себя постоять. И потому я ему доверяю. Терпеть не могу хлюпиков. Но могу же я поделиться своими сомнениями относительно иных его приемов.
— Брезент, к примеру… — начал Ворошилов.
— Погоди, Клим, со своим брезентом, — перебил его Сталин. — Вот там на лестнице тетка с идиотской улыбкой, очень похожа на одну нашу общую знакомую. — Он глянул на своих товарищей и по их ухмылкам понял, что они знают, кого он имеет в виду: Крупскую, кого же еще. — В пенсне такая. И в конце у нее что-то странное с глазом, то ли пуля попала в глаз, то ли казак нагайкой пригрел, кровь хлещет, а пенсне при этом целое осталось. Да и вряд ли бы она с простреленным или просто выбитым глазом стояла и орала. Упала бы и каталась по земле от боли. У вас, товарищ Эйзенштейн, получается, что персонажи действуют вопреки логике, выполняют то, чего от них хочет режиссер. Ваши персонажи не свободны, они крепостные крестьяне, рабы режиссера.
Бухарин громко хмыкнул, но не нашелся, что возразить. Борщ исчезал из тарелок медленно, мешал интересный разговор, затеянный человеком, который доселе как-то не проявлял себя внимательным кинозрителем, а уж тем паче — столь строгим кинокритиком.
— Не боюсь показаться нудным, — продолжал Сталин, — но мне бы хотелось, чтобы в зарождающемся советском кино главенствовала правда жизни. Знаю, что хотите возразить, и сразу скажу: правда жизни и правда искусства. Пусть эти две правды, как равноценные две сестры, идут рука об руку по дороге к нашему зрителю.
— Ну, ты, Иосиф, не зря стихи писал, — засмеялся Ворошилов. — Ишь, как загнул про две правды! Я тоже про правду жизни. Вот брезент…
— Сейчас, погоди, дойдем до брезента, — снова не дал ему «брезентовать» свою мысль Сталин. — Иван Павлович, скажите, как был убит матрос Вакуленчук?
Человек-гвоздь прокашлялся, раскрыл папочку, полистал страницы и заговорил с наиважнейшим видом:
— Артиллерийский унтер-офицер Черноморского флота Вакуленчук Григорий Никитич. Кстати, он Вакуленчук, а у вас в фильме почему-то Вакулинчук. Это почему?
— Вот как? — вскинулся Эйзенштейн. — Это, товарищи, просто описка. Недосмотр.
— Уроженец Волынской губернии, — монотонно продолжал Товстуха. — На флоте зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Но при этом вошел в «Централку» — Центральный комитет по подготовке восстания на Черноморском флоте. Когда на броненосце «Потемкин» начался бунт, другой артиллерийский офицер, лейтенант Неупокоев, предпринял попытку разоружить восставших матросов, и Вакуленчук выстрелом из винтовки убил его наповал.
— То есть первыми кровь пролили восставшие? — спросил Калинин. — Не знал!
— Так точно, — ответил человек-гвоздь, — а уже после этого другой офицер броненосца Гиляровский смертельно ранил Вакуленчука, и тот свалился за борт, а в море его подобрали матросы, стоявшие на шлюпке-шестерке возле трапа. Далее матрос Матюшенко организовал расправу над офицерами, были убиты Гиляровский, командир корабля Голиков, лейтенант Тон, старший врач Смирнов и еще трое. Тела выбросили за борт.
— Мертвых?
— Так точно, товарищ Сталин.
— Вот видите, товарищ Эйзенштейн, как происходило на самом деле, — покачал головой хозяин кабинета. — А у вас все по-другому. Офицеров просто бросают за борт. Живых. И вместо киноправды получилась киноложь. Раньше народу лгали царские сатрапы, теперь что же, мы будем народ обманывать?
— И еще раз повторю, товарищ Сталин, — волнуясь, но держа себя в руках, ответил Эйзенштейн. — Есть моменты, когда режиссер, во имя достижения цели, имеет право изменить документализму.
— Этого мне не понять, — возразил генсек. — И не принять. Надо находить ту правду, которая сама выполнит роль агитатора. На лжи далеко не уедешь. У вас в фильме офицер стреляет Вакуленчуку в затылок, и Вакуленчук еще какое-то время жив, цепляется за жизнь. Давайте сейчас выстрелим кому-нибудь из нас в затылок и посмотрим, долго ли он способен барахтаться?
— Если можно, то не мне, — засмеялся Бухарин. — У меня дочка маленькая.
— У меня вообще жена на сносях, — улыбнулся Сталин.
— И у меня, — поспешил добавить Молотов.
— А я просто не согласен, чтоб мне затылок дырявили, — возмутился Калинин.
— Кстати, Коба, — заиграл своими маленькими глазками Бухарин, — а ты не заметил, что в фильме Вакуленчук очень на тебя похож? Особенно когда горячо выступает с голым торсом.
— Я не Троцкий, горячо никогда не выступаю, — поморщился Сталин. — А уж тем более с голым торсом.
— Хотите, мне стреляйте, — пожал плечами Эйзенштейн.
— А как вы удостоверитесь, что Вакуленчук не мог с пулей в голове продолжать жизнедеятельность? Я, конечно же, шучу, — успокоил всех Сталин. — Подобные эксперименты на людях мы проводить не будем. Климент Ефремович, вы что-то про брезент хотели…
— И про брезент, и про бескозырки, — оживился Ворошилов. — Откуда вы взяли, что матросов, когда расстреливали, накрывали брезентом? Ведь брезент потом придется зашивать, а он должен быть целый. Где вы такое видели?
— А мне это место понравилось, — вдруг встал на защиту режиссера генсек. — Они еще живые, но брезентом их уже отделили от живых. Чтобы превратить в мертвецов.
— Вот видите, товарищ Сталин, здесь правда искусства победила в вас правду факта, — обрадовался Эйзенштейн.
— А бескозырки! — возмутился Ворошилов. — В конце матросы их гроздьями швыряют за борт, бессмысленная трата имущества, как и в случае с брезентом.
— Зато как красиво смотрится, — вновь похвалил Сталин. — Восставший броненосец, с него сыплются бескозырки, в этом символ свободы, и он наезжает прямо на зрительный зал. Какая смелость оператора! Он что, в последний миг вместе с камерой успел сигануть в сторону?
Поделиться книгой: