Черное озеро (СИ)

Лощину можно было проклинать сколько угодно, но воду тут носили исправно — два ведра каждое утро пропихивали в отверстие в двери, что могло быть лазом для крупной собаки.

Я бы не пролез в него.

Тогда же подавали еду — две медные миски с хлебом и мясом животных, выращенных в окрестностях тюрьмы.

Арестантская одежда не была богата обилием красок и фасонов. Да что уж греха таить, она не предусматривала даже панталонов! Нарядившись в брюки и белоснежную рубаху, в которых меня когда-то арестовали, я сидел на деревянной лавке. Босой. Призрачные воспоминания о манерах не позволили мне пригласить послушницу на полку, аккуратно застеленную шкурами.

Одну я уже привел в свою постель и потом горько об этом пожалел.

Слуга богов боялась меня. Сначала я думал, что виной тому место, где она оказалась, но потом вспомнил о том, кто я и как выгляжу.

Кто бы не плёл, что девы без ума от мужчин со шрамами — они нагло врут. Пара живописных рубцов рассекают левую сторону моего лица. Одним шрам проходит через бровь и оканчивается под скулой (из-за него я едва не лишился глаза), а второй исчезает за тугим воротником рубахи. Из-за него я чуть не попрощался с головой. Третий рубец терялся на фоне других, уродуя переносицу. Этими отметинами я горжусь так же сильно, как презираю.

Послушница представилась сестрой Нерлью. Хоть я и не нуждался в том, чтобы последовать её примеру, но произнёс своё имя в ответ.

Амур Разумовский.

Голос хриплый и низкий принес освобождение. Как бы много я не думал, ни за что бы не предположил, что заговорю с кем-то так скоро.

Она прошептала тихое: «я знаю», и села на противоположный край лавки, содрогаясь от страха. Но я всё равно чувствовал запах ладана, шалфея и полыни.

Запах моей ошибки.

Нерль рассказывала мне заученную речь, спотыкаясь через каждое слово и шептала извинения, не поднимая глаз. Она поведала мне о Смерти — главном божестве, следящим за судьбой каждого из нас. На мои возражения, основанные на том, что людей слишком много, послушница кротко улыбнулась и ответила, что за мной она следит особенно пристально. Слуга богов перечисляла семь Грехов, считавшихся мертвыми, уверяя, что они живы и являются лишь тогда, когда в них верят.

Почему-то это показалось мне забавной метафорой. Когда обладал такой роскошью, как верой в меня, тоже чувствовал себя живым. Возможно, я даже был счастлив. Не помню. Слишком уж давно это было.

Нерль говорила о Грехах, как о приближенных к богине Смерти. Чем дольше слышал её проповедь, тем более укоренялся в мысли о схожести Нерли и Идэр.

Я могу солгать, что не ведал какие силы овладели моим духом и телом, но не стану. Вспоминая о том, как мои пальцы впивались в её нежную кожу и рвали её никчемную душу на куски, будоражат самые потаённые закоулки сознания.

Кто бы мог подумать, что одно лишь воображение кровавой расправы над бывшей дамой сердца принесёт мне столько о удовольствия?

Маменька бы назвала это извращенным возмездием, но разве не каждая кара за грехи извращена тем, что одни грешники наказывают других?

И пусть Нерль понесла тяжкую смерть лишь за то, что своим видом напомнила мне Идэр, я ни о чём не жалею.

Некоторые вынуждены отдуваться за чужие грехи просто по несправедливому стечению обстоятельств. Как это сделал я.

Я душил послушницу, приводил в чувства и ломал пальцы. Фалангу за фалангой. Она медленно увядала на полу, заливая кровью место, где потом годами я обедал и ужинал. Её завывания и мольбы о помощи принадлежали лишь мне и моему безумию. Ещё в них слышался голос моей невесты. Страдания предательницы — трель для моих ушей.

Она не влекла меня как женщина. Я не касался послушницы как девы, а просто…уничтожил.

— Ну, здравствуй, Амур Разумовский.

Спотыкаюсь, услышав знакомый голос. Он заставляет напрочь позабыть о размышлениях. Вообще обо всём. Земля уходит из-под ног, и голова наполняется сотнями мыслей, но я не могу поймать ни одну из них.

— Меньше, чем через пару недель тебя казнят в Святом Граде Дождя. — вмешался другой человек. За его словами следует удар прикладом в бок. Подсохшие раны, оставленные плетью, вновь кровоточат. Шум в ушах заглушает разговоры заключенных в шеренге.

Этого просто не может быть!

Солдат скрипуче хихикает и продолжает:

— Изрядно же мы потрудились, таща вас на север. Я выпью горючки, когда огласят твой приговор. Куплю себе куртизанку, добротно прожаренный кусок оленины и отпраздную твою смерть.

Это мы ещё посмотрим. Я вырву его язык и заставлю захлебнуться в собственной крови.

Она здесь.

Замедляю шаг и со всем несвойственным мне дружелюбием плету околесицу, отвлекая дружинника:

— Не переусердствуй с продажными женщинами, они знают толк в торговле. — хриплю я, едва ворочая языком после затяжного молчания. Спотыкаюсь, кажется, о корень. Кандалы характерно звякают, привлекая ко мне ненужное внимание.

Перед глазами всплывают очертания шикарной женщины. Идеальная бронзовая кожа, хищные карие глаза и цепкие лапки, готовые вырвать сердце ради пары золотых монет.

Нет, нет, нет! Только не сейчас!

Делаю глубокий вдох, будто это может затушить пожар, бушующий в груди.

— Это почему это?

Он удивлен. Еще сбавляю шаг, насколько это вообще возможно, лениво разминаю связанные за спиной кисти.

Я должен быть готов.

Из-за мешка нет возможности разглядеть собеседника, потому просто поворачиваю голову в сторону, откуда исходит голос.

— Поверь моему опыту. — Смеюсь. Звуки вырываются сиплым карканьем. — Сегодня ты покупаешь ее, а завтра она продает тебя и твои вещи на ближайшем рынке.

— В каком смысле, Зверь?

По голосу он не может быть старше меня. Походка быстрая, слегка подпрыгивающая. От него пахнет жаренным на костре мясом и сушеными яблоками. Не высокий. Ему приходится делать три шага, когда я делаю два. Солдат слишком наивен, голос его мне не знаком, да и молод, из чего можно сделать вывод, что он новобранец.

Это будет просто.

Криво улыбаюсь. Песок из пыльника тут же попадает в рот.

— Женщины очень хитрые. — заговорщицкий тон, будто делюсь с ним сокровенной тайной. — Даже самая глупая с виду дама умнее тебя.

— Неправда! — возмущенно и будто обиженно шипит дружинник, сопровождая негодование тычком дула ружья в оголенный бок. Холод металла заставляет меня едва заметно дернуться. Его явно зацепили за живое мои слова. Беспечно пожимаю плечами. Грубая мешковина царапает кожу, из-за чего она постоянно чешется.

— Девушки… — Мечтательно тяну я. — Они прекрасны. Жаль, что ты никогда не можешь быть уверенным в их преданности.

Второй человек недовольно хмыкает справа.

Она.

Слабое дуновение ветра ласково толкает в спину и мир вокруг погружается во тьму. Пение птиц и хруст сухих веток с непривычки режут слух. Ноги, ранее вязнувшие в песках, касаются твердой земли. Даже, как казалось мне ранее, неиссякаемые перешептывания заключенных сходят на нет. Дышать гораздо легче. Прохладный лесной воздух проникает сквозь ткань, донося с собой запах хвои и трав. Мы вступили в центральные леса. Ещё пару ночей, и мы окажемся у подножия Змеиных Хребтов, а оттуда до новой столицы рукой подать. Неделя, может, дней десять, и я встречусь с царем и его Советом лицом к лицу.

— Эй, красавчик, чего унываешь? — Пропевает нежный женский голос справа. Он принадлежит спутнице новобранца. Расправляю плечи, чувствуя, как дуло ружья упирается в бок. Смешок. Дева явно довольна собой. Не узнать её голос невозможно. Тяжело признаться, но я рад вновь услышать Идэр спустя столько лет.

— Зилим, прогуляйся. Я поболтаю с этим отрепьем.

Ответа я не услышал. Мы продолжаем идти. Тупая головная боль из-за палящего в затылок солнца отходит на второй план, оттесненная очередной злой шуткой Судьбы. Дама насвистывает безусловно знакомую мне мелодию, но я никак не могу понять откуда же она. Идэр будто подражает птицам, но изрядно фальшивит.

Песня из прошлого — подсказывает чутье.

Заливистое щебетание пернатых заставляет заткнуться даже пленных. Убогих шуток, что ранее так терзали слух, более не слышно. Только моя несостоявшаяся жена и птицы.

Как эту чертовку угораздило исполнять столь деликатное распоряжение? Насколько мне известно, далеко не всем простофилям позволено сопровождать «царский подарок». Глупый, глупый и самонадеянный Волган в очередной раз собрал вокруг себя идиотов. Целый отряд.

Оружие, упертое под ребра, не даёт вдохнуть полной грудью. Но даже столь небольшое недоразумение не мешает мне почувствовать внезапно накатившее спокойствие. Оно, будто туман, окутывает сознание, притупляя боль и отгоняя мучавшие меня мысли о побеге.

— Как скоро?

С губ срывается вопрос, терзавший разум годами. Собственный севший голос кажется чужим. Он, словно монстр, продирает себе путь наружу, заставляя меня прокашляться от песка.

— Скоро, скоро.

Идэр спокойна. Настолько, чтобы начать меня злить.

Изменилась ли моя предательница с нашей последней встречи? Годы моего заточения наложили видимый след на её ничем необремененный лик?

Громкий лай выбивается из тихого лаконичного пения птиц, заставляя меня дернуться в попытках понять откуда звук.

Откуда в такой глуши псы, да ещё и столь писклявые?

Мотаю головой по сторонам, но не слышу ничего кроме смеха дружинников и перешептываний заключенных, оживившихся так же внезапно, как они замолкли.

— Может, даже сейчас. — добавляет старая знакомая и бьет меня прикладом по плечу. Валюсь на колени, чувствуя, как Идэр приземляется совсем рядом. Так близко, что я чую мяту.

Я мог бы придушить ее, мне стоило всего лишь вытянуть руки. К сожалению, такой возможности нет.

Идэр, схватившись за мешок на моей голове, тянет меня вниз. Сосновые иголки и мелкие веточки впиваются в голую грудь, когда раздаются выстрелы. Затем первый крик. Укладываюсь возле Идэр, прижимаясь к земле. Кто-то падает сверху, и горячая кровь попадает мне на спину. Под увесистым телом дышать становится труднее. Упираюсь лбом в грунт, выплевывая остатки пыли изо рта.

Скоро представление закончится, осталось лишь немного потерпеть небольшие неудобства в зале. Партер уже не тот…

Шум выстрелов дробью, разрывающей тела на шмотки, перекликается со свистом стрел. В суматохе сложно сказать сколько нападавших. Не верится, что моей милой предательнице удалось собрать отряд спасателей для цареубийцы.

Впрочем, мораль имеет тихий голос, порой тонущий в звоне монет.

Все закончилось так же быстро, как и началось. После залпов мир будто бы онемел. Никаких больше птиц и голосов. В бездвижном воздухе повисли запахи пороха и металла, вытеснившие собой аромат мятой травы и свежести. Чьи-то руки вцепляются в мои плечи и помогают мне подняться, отбрасывая мертвое тело в сторону. Мужчина. Человек снимает мешок. Мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к ослепляющему солнечному свету, пробившемуся сквозь густые кроны деревьев. Пыль танцует в воздухе. Стройные стволы сосен, ровные как на подбор, обрамляют две разбитые колеи, исчезающие далеко впереди. Тела. Очень много трупов. Красные костюмы дружины, заключенные в оборванных лохмотьях, все они лежат навзничь, с запрокинутыми головами и перекошенными смертью лицами. Передо мной загорелый, вымазанный в грязи, восточный парень, в одних штанах, комично облепленных листьями. На жилистом плече висит ружье, принадлежавшее когда-то дружинникам. На прикладе красуется вырезанное изображение медведя. Пасть его раскрыта, обнажая острые зубы. Шрамы на лице и шее предательски чешутся. В черных волосах моего спасителя запутались ветки, напоминающие мне чахлые оленьи рога.

— Ну, здравствуй, Амур.

Расплывается в кривой улыбке Хастах. Его острое лицо и угловатое иноземное лицо не заточено для улыбок. Восточные жители никогда не славились своим рвением в демонстрации зубов, как, например, западные Мерянцы. Вторые скалятся по делу и без. Карие глаза моего друга хитро скользят по телам, усыпавшим собой, словно опавшие листья, лесную тропу. Спины касается холодная ладонь. Женская.

— Я же говорила, они справятся.

Идэр не обращается ко мне. Скорее, слова адресованы Хастаху. Брезгливо сбрасываю её руку не оборачиваясь. Моя предательница обходит справа и встает напротив. Совершенно такая же, как в последнюю ночь, когда я её видел. Одетая в военную форму Красной армии, она встает подле моего старого друга и самодовольно озирается по сторонам. С первого взгляда они похожи на близких родственников.

Южане все похожи между собой.

Загорелая кожа блестит от жары. Волосы стали немного длиннее и передние пряди слегка выгорели на солнце, став светло-коричневыми.

Дважды должник своей предательницы.

— Идэр, не присваивай мой гений себе.

Из-за близко прижавшихся друг к другу деревьев выходит двое парней. Высокий чернокожий мужчина крепкого телосложения, гремя цветными бусинами на свалянных волосах, подскакивает ко мне за пару размашистых шагов, по пути бросая оружие на землю. Его худой рыжеволосый спутник остаётся стоять на месте, смущенно опустив голову.

— Ты ж моя принцесса! — Громогласно прикрикивает Катунь, отрывая меня от земли, заключив в крепкие объятия. Нервно фырчу в ответ несмотря на то, что не думал увидеть их снова.

Они пришли за мной после всего, что произошло. Вернулись спустя столько лет, а я не чувствую ничего кроме усталости.

— Спасать его чтобы придушить? У нас трое и так полегли.

Кто? Почему я не помню их имён и лиц?

На мой немой вопрос Катунь стукается лбом о мою голову, протягивая:

— Нам нужно было мясо чтобы отвлечь внимание дружинников. А тебя как откопали на дороге, так и закопаем! Лучшие наёмники те, с которыми потом не нужно расплачиваться.

Его ответ меня более чем устраивает.

Хастах доволен добычей, хотя по унылому виду этого и не скажешь. Он подходит ближе к телам заключенных и конвоя. Друг, не торопясь переворачивает пропитанные кровью трупы солдат, обыскивая их потайные карманы. Трогать заключенных не имеет смысла. У нас ничего нет за душой. Может, и душ-то не имели. Когда мои ноги вновь касаются земли я не могу сдержать истеричный смех.

Несвойственно для меня.

Рыжий паренек шагает вперед. Его янтарные глаза светятся от радости, а на скуластом лице виднеются глубокие ямочки. Он улыбался так широко, что его детское лицо того и гляди треснет.

— Мы тут собрали вещичек в твоем стиле. — глупо скалясь пропел Стивер Ландау, протягивая мне мешок, похожий на тот, что был надет на моей голове.

Никто больше не посмеет ослепить меня — твержу себе.

Мнусь, но забираю подарок.

Свободной рукой худощавый мальчонка теребит рыжие кудри, перевязанные на затылке кожаным шнурком.

Как будто у него была возможность узнать какие тряпки я предпочитал в прошлой жизни.

— С трупов? — Усмехаюсь, следя за тем, как Хастах набивает мешок, прикрепленный к кожаному ремню его потертых брюк, вещицами с еще не остывших тел. Стивер смущается.

— Я клялся миловидной торговке, что это не для меня, но она все равно не захотела встретиться со мной еще раз.

Вытаскиваю серую мятую рубашку и поспешно натягиваю ее, скрывая с глаз друзей более сотни шрамов, уродующих спину и грудь. Рельеф мышц не спасает ситуацию. Там попросту нечего спасать.

— Уверен, что дело в одежде?