Будут расставания

— Двенадцать! — сказал мастер громко и недовольно. — Кончай дежурить. Патрулю спать.

Они повернули в поселок. Шли вдоль решетчатой ограды сквера. Листья, прихваченные морозцем, шуршали под ногами.

Артур сидел за столом и брился. Теперь он делал это каждый день: хотел, чтоб над верхней губой проступили усы.

— Отдежурил? — пробурчал он, не отрывая глаз от зеркала.

— Бритву только портишь, сынок! — усмехнулся Николай Васильевич.

— Не жалей, батя. Скоро перейдем на электрическую, ближе к передовой технике.

Мастер Откосов прошелся по комнате, потирая холодные ладони.

— Я за прогресс, но эта бритва — подарок. Мастер Лориш, из немцев, что работали на строительстве, подарил… Мы дружили… Потом он уехал на монтаж Среднеуральской ГРЭС. Бритва, значит, — память.

Загремев стулом, Артур встал из-за стола и пошел на кухню. Вернулся оттуда умытый, розовощекий, с волосами влажными и взлохмаченными. Был Артур смел взглядом, высок, с тяжелой отцовской походкой. Только руки материны, с нежными смуглыми пальцами.

— Спать ложись, — посоветовал отец, все еще усердно потирая озябшие ладони.

— Рано, батя. Детское время…

— Детское! Третья смена заступила.

Артур поднял голову и улыбнулся светло, совсем по-детски.

— Третья? Здорово! Ты, батя, только мыслями о кочегарке и живешь…

— Что? — Николай Васильевич опустился на диван.

— Я говорю: дымит кочегарка…

Мастер рассмеялся. Его не рассердил ответ сына, только чуть неприятно было слышать вместо добродушного «старушка» презрительное «кочегарка».

— Почему же кочегарка, Артур?

— Старье, — сказал сын, — дымит… Дышать нечем. Вот перевести бы ее на отопление газом! А то среди города и такие трубы…

— А когда я приехал в Зарянск, на этом месте мы с матерью твоей, покойницей, ягоды собирали. А Лориш на уток охотился. Город мы построили.

— Вы! — крикнул вдруг, разгорячившись, Артур. — А теперь это не пойдет… Зачем терпеть старье?

— Старье! — мастер начинал забывать, что говорит с сыном. Привстав с дивана, Откосов сказал, как в бригаде, повышая голос: — Ты бывал на станции — а что ты видел? Ни черта ты не видел! Морально и теперь станция не устарела…

Артур замахал руками:

— Не надо, не надо! Сейчас ты скажешь, что гидрозолоудаление внедрили у вас, что золоуловители придумали у вас, что топки Кригера впервые поставили у вас… Все это я слышал, но есть атомная станция, есть Ургун!

— Ургун! И тебе Ургун нужен. А знаешь, что кадры там с нашей ГРЭС? Директор — наш! Начальник электроцеха — наш! Мы были первыми. Пойми, сынок.

— Пойми, запомни и гордись! — засмеялся Артур. И без паузы заговорил совсем о другом. — Батя, а ты кого пригласишь? Все-таки мне семнадцать лет — дата.

— Да! — Николай Васильевич вздохнул: ему в семнадцать лет никто не устраивал дня рождения. И в восемнадцать, и в двадцать пять. Мастер завидовал сыну. — Кого позову, сынок? Вахрушева… Ну, еще кого-нибудь.

— А я, — с подъемом продолжал Артур, — шесть парней из нашего класса и девять девчат.

— Девчонок с излишком! — хитро прищурился отец.

— Ну, их всегда должно быть несколько больше…

Николай Васильевич направился в кухню. Там, попивая горячий чай из тяжелой фаянсовой кружки, рассуждал сам с собой о сыне: «Откуда что берется? Я в его годы только и знал, что тачку толкать… А он!» Откосов чувствовал, что начинает вроде бы стесняться сына. Сын становился непонятным. «Щи варит лучше меня, английские книжки читает. Марочные вина пьет. Пьяным его не видел, а знает же о таких винах откуда-то! Материн комод ему мешает. Торшер давай в комнату. И станция плоха. Не тот масштаб! Нет, ты сперва научись тут работать. Узнай рабочие традиции, рабочую хватку перейми. А потом на Ургун. Эх, десятиклассники, грамотные очень! Ну-ну, поглядим. — Настроение у Откосова стало благодушным. — Поглядим, а теперь спать пора».

— Артур, пока не забыл! — крикнул он. — Завтра вечером я занят. Приготовишь ужин и еще… Мне тут должен позвонить парень — Дмитрий Лазнов… Скажешь, что я, конечно, не передумал. Пусть он приходит в отдел кадров.

— Ладно! — ответил Артур. — Иди спать. А я на кухне почитаю еще.

— Добро! — отозвался мастер. — Так не забудь о Лазнове, а то в цех он может не дозвониться.

ТРЕТИЙ ЖИЛЕЦ

Ночью Федора разбудил взволнованный шепот.

Осторожно повернувшись от стены, он открыл глаза, чувствуя, как неуютно в незнакомой комнате. Тени были не спокойны. За окнами шумел в деревьях ветер.

— Рита, останься. — Мужской шепот был едва разборчив.

— Смешной, тише…

— Да не бойся. Он спит.

Федор сдерживал дыхание. Стало жарко, сердце заколотилось.

По седым стенам не уставая плыли тени. Где-то в небе мимо луны пробегали легкие тучки. Федор медленно отвернулся к стене и зажмурил глаза. Не было желания подсматривать чужие ласки — даже так не хотел изменять своей Валентинке.

Дверь чуть скрипнула.

— Не обижайся… Я ухожу. Спокойной ночи…

Федор вздохнул облегченно. Услышал, как зло и торопливо чиркает спичками сосед, стараясь закурить. Федор открыл глаза, повернулся на спину и долго лежал так, вдыхая аромат крепкой сигареты. Потом кашлянул, сел на постели, протянул руку к пиджаку. Ему тоже захотелось затянуться горячим дымом.

— Ты… давно здесь? — услышал он.

Федор помолчал, разминая папиросу, зажег спичку.

— Что я, сам вселился? Комендант послал.

Другим, более приветливым голосом, сосед спросил:

— Что рано лег? Мы с женой пришли из гостей и… сюрприз!

— Устал. Из института приехал и лег…

— Ну, ладно. Давай спать… Как хоть тебя зовут, сюрприз?

— Федором.

— А я — Илья!

Ильи не стало слышно. И Федор словно опять остался в комнате один. Прислушиваясь к редким шагам в коридоре, к шуму тополиных веток за окном, лежал, думал. «Давно не встречались с Валентинкой. У нее дел по горло. А мне и вовсе некогда — лекции, практические… И в цехе надо сдавать минимум на рабочее место. Схем столько. Разберись. Может, правы были сестры: пойти бы в техникум? Институт тяжеловато осилить. — И улыбнулся себе, наблюдая, как ярко вспыхивает лунный свет на никелированной спинке. — Вообще-то всегда было тяжело. Десятый класс как кончал? В армии, заочно. Занимался после службы, когда все спали. Вытерпел. Только похудел тогда».

Вспомнилось Федору, как весной этого года, демобилизованный до срока из саперных войск, вернулся он на рудник в поселок Лазурный. По-вечернему от земли пахло теплой влагой и первой зеленой травой. Солнце катилось за степной горизонт. На жарком диске обозначилась темная линия далекого, днем не видимого бора. Склоны песчаного отвала — в тенях, острый гребень — в закатных отсветах.

— С благополучным возвращением! — встречали его соседи.

Хромовые сапоги скрипели, каблуки впивались в податливый песок дороги. Выйдет ли Валентина? Ждала ли его?

Все небо в полосах алого заката. Розовеют беленые трубы домов, и вершины берез в палисадниках становятся розовыми. И Валентина тоже вся розовая, как веселый огонек. Бежит к нему.

— Федя! С приездом!

А потом был пир. Пили за возвращение. Валя сидела рядом, в праздничном красном платье. И волосы ее были золотые и мягкие, ласкали его щеку. Старшая сестра Клавдия, высокая и статная, глядя на них добрыми, в сеточках первых морщинок глазами, усмехалась.

— Ишь, голуби…

Ольга, пощипывая конец толстой русой косы, говорила отцу:

— Быть к осени свадьбе.

Отец молчал, слушал всех. На столе лежали его большие смуглые ладони.

…Федор видел Валентинку и слышал смех ее сейчас в темной комнате, где быстрые тени касались потолка.

«Вот немного привыкну к новой работе, — рассуждает он, закрывая глаза отяжелевшими веками. — Привыкну к занятиям в институте и пойдем с Валей в кино. А через год поженимся».

Среди ночи ветер притих, наступила тишина. Все уснули, даже ночная дежурная тетя Луша.

С первыми звонками трамваев темнота стала редеть. В город приходило неяркое осеннее утро.

Проснулась тетя Луша, поправила платок на голове. Взяла с тумбочки список-побудку. Позевывая, пошла вдоль коридора, останавливаясь у нужных дверей.

— Ребятки! Ребятки! — стучала она. — Вставайте.

Федор открыл глаза и сразу сел, сбросив ноги с кровати. Увидев Илью, он громко поздоровался.

Илья обернулся. На мгновенье упрямо сжал губы, но тут же улыбнулся, протянул руку.

— Будем знакомы. Косотуров!

— Полугоров. Стажируюсь на монтера в электрическом цехе.

— Наш цех! Я слесарем там. Из армии, что ли?

Они стояли посреди комнаты. Федор был крупнее Ильи, с плечами атлета и с бурой от солнца шеей, с лицом добродушным и спокойным.

— Из армии. Решил учиться в институте и работать на ГРЭС.

— Правильно сделал! — одобрил Илья. — Давай одеваться… Ты женат?

— Нет еще, — улыбнулся Федор.

— Невеста, наверно, есть?

— Есть!

— Запишись в очередь на квартиру. А то будешь, как я, с женой на разных этажах жить…

— Надо. Это я учту. Да неудобно как-то… Только пришел — и квартиру…

В открытую форточку тянуло морозным воздухом. В конце коридора тетя Луша стучала в двери:

— Ребятки! Ребятки! Пора, вставайте!

ДЕВУШКИ

Два года назад Рита жила с матерью в поселке среди гор. Училась в школе и мечтала о педагогическом институте. Она и сейчас ночами слышит, как шумят лиственницы на перевалах и гонимые ветром озерные волны бьют в берега.

Когда весеннее солнце высушивало бездорожье, в поселок приезжали электрики с Зарянской ГРЭС. Они ревизировали оборудование и маленький генератор на озерной плотине. У электриков был катер. Вечерами они возвращались в поселок. Береговое эхо разносило напряженный стук мотора. Рита надевала шерстяное платье, укладывала в прическу легкие светлые волосы. Илья приходил усталый. Мать сухо здоровалась с ним: считала, что мужчина под тридцать лет не пара для дочери-десятиклассницы.

Начинало темнеть, луна выбиралась из-за гор. Пастухи-башкиры гнали скот в ночное. Густой туман приплывал в долину, стирал звезды с неба. Илья и Рита шли неровной тропкой.

— Мама будет ругать меня, — говорила Рита.

— Ну беги, — тихо отвечал Илья.

— Сейчас, — соглашалась она, но продолжала стоять, прижавшись щекой к его плечу.

Окончив школу, Рита приехала в Зарянск. Друзья Ильи потеснились, освободили комнату. Комендант Опухтин сделал вид, что не заметил, но через месяц, остановив Илью в коридоре, сказал:

— Косотуров, я молчу, но ты о квартире все же хлопочи. Так в общежитии проживать не положено. Ремонтируют же дома для молодоженов. Добивайся.

Шло время. О квартире Илья вспоминал редко.