Помоги проекту - поделись книгой:
— Это да, гастроли выматывают. За два месяца устаёшь больше, чем за полгода дома.
— Именно. А представляешь — год за годом в разъездах? Милан, Мадрид, Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Мельбурн, Сидней…
— Представляю, — вздохнул папенька, — представляю…
Но успокоился.
Мы вернулись в дом, в семейный круг, и минут через двадцать папенька сказал, что пора и честь знать, что мы устали, что нам нужно отдохнуть.
На прощанье девочки вручили Анне заграничный подарок, предметы дамского туалета и косметику. А я папеньке — набор пластинок «Десять главных премьер 1977», оперные записи с партитурой, либретто, фотографиями.
Где он их ещё услышит, те премьеры?
Вечер прошел уютно и спокойно. Спели колыбельную, смотрели на небо.
В понедельник я копал картошку. Ми и Фа мне помогали. А Лиса и Пантера отправились в город, руководить «Поиском», оставив мне килограмма три рукописей. Читай, раз ты читатель!
Я и не прочь. Но после картошки.
Уродилась на славу, будем считать хорошей приметой. Неспешно выкапывал, одна сотка — три часа. Вышло шестьдесят шесть вёдер, каждое вмещает девять килограммов картофеля, проверено. Недурно, совсем недурно. У дедушки бывало и побольше, но год на год не приходится. Зато отборная, гладкая, и, как обещает Андрей Петрович, кудесник огорода, отлично сохранится до будущего лета. Неспешно разложил клубни под навесом, пусть немножко подсохнут. Обещанный антициклон не опоздал, ветерок не жаркий, не холодный, овевал мое чело, и чувствовал я приятную истому потрудившегося на земле интеллигента. Не дармоед городской, сам, своими руками собрал урожай!
А тысячи и тысячи студентов, научных сотрудников, инженеров и прочих лиц как бы умственного труда, сейчас собирают урожай на колхозных полях. Чувствую ли я с ними единство? Нет. Я собрал урожай для себя и близких, как какой-то единоличник доколхозного времени, они же трудятся на благо всей страны, а шире — всего прогрессивного человечества. Какое же может быть сравнение?
Но чувствовал я себя почему-то отменно.
Воскресные газеты обо мне уже не писали. Хватит. Довольно уже написанного. Нет, конечно, я теперь буду частенько появляться на страницах и «Комсомолки», и «Советского Спорта», да и другие газеты не прочь взять у меня интервью или осветить соревнования с моим участием.
Но совершенно не хочется — участвовать. Сгоряча я пообещал сыграть в чемпионате страны, а теперь думаю: нужно ли? Знаю, собираются играть Геллер, Таль и Нодирбек. Понятно, пока я ел, они смотрели. Ну, не ел, а играл. Им и самим теперь хочется.
А мне это зачем?
А нужно.
Выступить, показав, что есть в пороховницах не только порох, а много чего. А потом заняться другими делами. У меня и список уже составлен. На половину записной книжки.
И это только в первом приближении. Общий план, не детальный. Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert — это дело хорошее. Куда лучше панического бегства. Но сейчас я не знал, что ждёт меня завтра.
Папеньку-то я ободрил. Но сам уверен не был. Слова Тритьякова — это только слова. Благие намерения. Тритьяков по большому счёту человек-то незначительный. Значительность ему придаёт Андропов. Без него он ноль без единицы. Ну, не ноль, конечно, но вполне может быть задвинут куда-нибудь на дальнюю пыльную полку. Что будет с маменькой, решают на уровне Андропова, генерал лишь передал мне слова Юрия Владимировича. Не будет Юрия Владимировича, политика изменится. Как? Не знаю. Может, прибавится строгости. Или, напротив, приоткроют форточку на полпальца?
А Юрий Владимирович вряд ли переживёт этот год. В некрологе напишут либо «скоропостижно», либо «после долгой продолжительной болезни». И всё.
У нас всегда умирают либо так, либо этак. От геморроидальной колики, как Петр Третий, апоплексического удара, как Павел Первый, и так далее, и так далее. Состояние здоровья Ленина было глубочайшей тайной, все думали — отдыхает, гуляет в Горках, с детишками хороводы водит, с печниками о русской словесности беседует. Вот-вот поправится и возьмёт вожжи в руки. Сам Калинин шестнадцатого января двадцать четвертого года на тринадцатой конференции РКП(б) уверял делегатов: скоро, скоро, потерпите немножко.
Скоро, да.
Смерть Брежнева — что я знал о ней? Лишь то, что из того, что я знал и видел, она представлялась мне весьма неожиданной.
А сейчас? Будет следствие, нет?
Представляю, как Александр Павлович повелевает: расследуйте смерть папеньки! И Екатерина Алексеевна требует: расследуйте смерть моего драгоценного мужа! Немедленно! По всей строгости! Невзирая на!
Но, в отличие от третьего Петра и первого Павла, Андропов а) умён, б) знает, что его убили, в) у него есть время, несколько недель, возможно даже, месяц-другой, и есть аппарат для «отыскать и покарать». Назначить преемника он не сможет, но предварительно расставить фигуры — пожалуй. И здесь многое зависит от того, что уготовлено Андрею Николаевичу Стельбову. Моему фактическому тестю, деду моей дочери. Удержится Стельбов в Политбюро? Или возглавит обком Чукотского автономного округа?
Чего гадать, жизнь покажет.
А Чижик, что Чижик. О Чижике сейчас никто не думает. Чижик сам о себе подумать должен.
И я думаю, думаю, думаю.
Рвануть в Париж? Прямо-таки слышу: «Михаил Владленович, вы провели тяжелейший матч, вернули в страну шахматную корону, и теперь просто обязаны отдохнуть! Хотите Сочи? Ялту? Ваш любимый Кисловодск? На месяц, на два, не стесняйтесь, вы это заслужили!»
Нет, надоело по чужим углам, пусть даже лучшим в своём роде. Хочу быть здесь, дома. Под собственной крышей.
А Париж никуда не денется. Я так думаю. Более того, уверен. Другое дело — буду ли я в нём. Но по моим расчетам — буду. Как сказала Галина Брежнева маменьке, сейчас главное не высовываться. Следовать линии партии. Быть как все.
Уже не получится. Я, помимо прочего, знаю о болезни Андропова.
Ну и что? Знаешь, и знай на здоровье. А будешь свиристеть — скажут, что сошел с ума. Кто поверит, что вчерашнего студента пригласили на консилиум к Андропову? Никто не поверит. А если кто и поверит — промолчит. Во избежание.
Я решил съездить в город. Время только три, Ми и Фа под присмотром бабушки Ка спят, а мне нужно двигаться. Перемещаться в пространстве и времени. И если во времени перемещаешься безо всякой помощи, нечувствительно, то в пространстве иначе.
В пространстве я перемещаюсь на автомобиле «ЗИМ».
Машина возрастная, куплена дедушкой ещё на старые деньги, но выглядит молодо и едет бодро. И отчего бы не ехать? «ЗИМ» стоит на диспансерном учете у опытного автомобильного доктора, барона Шифферса, своевременно получает профилактические курсы омоложения, и на пенсию не собирается. Хотя меня и подзуживают, поменяй, мол, на «Волгу». Или «Чайку» ждёшь?
Не жду, не жду. Ничего не жду. Нужно будет — приду и возьму.
Неторопливая езда способствовала благоприятному расположению духа. Ехать из Сосновки в Чернозёмск — это не из Багио в Манилу. Никаких наводнений и оползней, и движение куда спокойнее. Хорошо!
И по городу тоже хорошо: машин умеренно, все едут аккуратно, останавливаются у светофоров, и терпеливо ждут. Это не лихой беспорядочный поток машин в Маниле.
Я даже представил, что еду по Маниле — и тут же вернулся в реальность. Не хочу в Манилу.
Подъехал к институту, припарковался рядом с новой «Волгой». Прошёл внутрь, уже и не свой, но ещё не совсем чужой.
Сразу — в библиотеку, к заведующей.
Евгения Максимиллиановна приходу не удивилась.
— Что, Чижик, новых книг привезли?
Мы с девочками покупаем себе книги по медицине, не только советские, но и зарубежные. Те, которых в Союзе нет. По программе и рядом. А потом дубликаты отдаём в библиотеку на общее пользование.
— Нет, Евгения Максимиллиановна, не в этот раз. Напротив, я бы хотел кое-что у вас забрать.
— Что же?
— Помните, журналы хотели сдать в макулатуру, а я их под лестницу в каморку уволок? Вот их и взять. То есть не взять, а купить. Всё по закону: наш журнал, «Поиск», выкупит их у вас по безналичному расчету, не подкопаешься. Деньги, конечно, достанутся не библиотеке, а всему институту, но тут уж вы сами разберётесь.
Евгения Максимиллиановна не обрадовалась. Скорее, огорчилась.
— Где ж вы, Чижик, были раньше?
— Я? На Филиппинах, в Багио.
— В пятницу пришли пожарные, с проверкой. Увидели журналы, хотели составить акт, но смилостивились, просто вывезли журналы, на том и обошлось.
— Вывезли?
— Ну да. Говорю же — смилостивились.
— На своем транспорте?
— Они их в макулатуру отвезут, сказали, у них, у пожарных, тоже план по макулатуре. Ко взаимному удовольствию. Так что…
— Жаль, жаль… Елена Максимиллиановна, могу ли я что-нибудь сделать для библиотеки? Деньги у меня есть.
— Деньги, Чижик, и у института есть. Книг нет. Тех, которые нужны — нет. Учебная литература — вся по разнарядке. На разнарядку выделенных денег хватает, да только и разнарядка часто не выполняется. Обещали пятьдесят учебников по госпитальной терапии, выделили тридцать, по фармакологии вместо сорока — опять тридцать, и так далее. Поэтому мы накупим всякой, скажу так, непрофильной литературы — чтобы фонды на будущий год не срезали. И будет она лежать, занимать место, пока не подойдет время списания.
— Понятно, — ответил я.
И мы расстались.
Пожарные, которые сами вывозят пожароопасную макулатуру, вместо того, чтобы составить акт и выдать предписание?
Пожалели, ну, конечно.
Пожарные.
Глава 3
Аудиенция
Предчувствие меня не обмануло: у входа в библиотечный сектор собралось человек двадцать, всякий норовил что-то спросить, пожать руку, похлопать по плечу, а то и по спине. Ну да, я — достопримечательность, а к достопримечательности каждому хочется прикоснуться. В Стокгольме это маленький Нильс, в Копенгагене — Русалочка, а здесь, стало быть, я.
Приветливость у меня выше средней, в обычных условиях на четыре по пятибалльной шкале. Но сейчас, после матча, моя приветливость истощилась, просела, и на людей малознакомых и вовсе незнакомых распространяется слабо. Наш-то курс выпущен, всё. А с младшекурсниками общался я редко, знакомств среди них не имел, тем более среди первокурсников. А тут как раз они, первокурсники — их в эту осень от колхоза освободили, пусть-де учатся. А остальные курсы на полях, за исключением сельхозотрядовцев, да и те тоже на полях, на тех, где платят полной мерой, без обмана. Студенту есть хочется не меньше, чем колхознику, порой даже больше, но у него ни огорода нет, ни кур, ни коровы, никакого натурального хозяйства. За всё приходится платить чистоганом, и потому вопрос заработка есть первейший вопрос выживания. Колхозники хитры, поднаторели в риторике, работать-де нужно по велению души, а не из-за денег, вы же комсомольцы. Но против сельхозотрядов слабоваты они, колхозники. Хочешь обмануть бурденковца — готовься положить партбилет на стол, и насуши сухарей впрок, а то потом некогда будет. Не пустая примета, председатель колхоза «Светлый Путь» товарищ Герасимчук получил свои четыре года общего режима, и теперь никакой нам не товарищ. Там, в «Светлом Пути», помимо обмана сельхозотрядовцев много чего вскрылось, но началось-то всё со студентов. И это поняли.
Все эти мысли мельтешили, пока я позорно бежал, вернее, перегруппировывался: пошёл не к главному выходу, а боковой лестницей поднялся на второй этаж, на третий, быстрым шагом перешёл в другое крыло и начал спускаться. Из нашего института шесть выходов, на случай пожара и прочих происшествий, но открыты лишь два. Первый, он же главный, и второй — в ректорском крыле, куда я попал.
На лестнице меня и перехватила девушка лет двадцати двух или около того. Симпатичная. Но не студентка. У студенток во взгляде я вижу вопрос, а у этой девушки — ответ. Она точно знает, что, где и почём в этой жизни. Ну, мне так кажется.
— Чижик? — спросила она меня, выдавая, что в институте недавно: меня здесь знают все, скажу не без гордости. За шесть-то лет учёбы примелькался. Она тоже знает, но больше по фотографиям, по программе «Время», а вживую видит впервые.
— Чижик, — согласился я.
— Вас хочет видеть Аполлинарий Галактионович, — сказала она.
— А вы, собственно, кто?
— А я, собственно, его секретарь, — и, поскольку я продолжал стоять, добавила: — Нина Аркадьевна.
Сказала это с видом снисходительным, с видом человека, ухватившего Господа за бороду.
Другой бы пошутил, мол, такая молодая, и уже с отчеством, но я не другой. Дедушка научил: с женщинами шутить позволено только в самом крайнем случае, а над ними — никогда.
— Хорошо, Нина Аркадьевна, я сейчас приду.
— Я вас провожу, — секретарша явно мне не доверяла.
— Проводите, — покорно сказал я.
Аполлинарий Галактионович Мурфенко, ректор нашего института, фигура легендарная. Обыкновенный студент никогда не переступает порога его кабинета, и даже не мечтает об этом, как космонавт не мечтает ступить на поверхность Солнца. Я студент не вполне обыкновенный, но чтобы пересчитать, как часто я бывал в кабинете ректора, хватит пальцев одной руки. Ещё и останутся пальцы.
Приёмная, она же секретарская комната, обновилась. Пахнет свежей краской — видно, летом был ремонт. Мебель новая, с претензией, хотя старая мне нравилась больше. В углу — радиола «Эстония», тоже новая. Зачем стоит — не знаю. Не думаю, что у Аполлинария Галактионовича есть время слушать пластинки. Может, на случай экстренного сообщения ТАСС?
— Подождите, — она оставила меня посреди приёмной, а сама прошла в кабинет ректора. Вернулась через пять секунд.
— Аполлинарий Галактионович приглашает вас, — сказала она на четверть градуса теплее, нежели прежде.
Я и вошёл.
Нет, этот кабинет не изменился. Да и чего ему меняться? Мебель классическая, вечная, старинный письменный прибор немецкого серебра, книжный шкаф с синими томами Ленина, красными — Большой Советской Энциклопедии, и болотно-зелёными — энциклопедии медицинской. На стенах портреты Ленина, Бурденко, Андропова и Гришина.
А сам Аполлинарий Галактионович вышел из-за стола и сделал два шага мне навстречу.
Однако! Никогда прежде такого не случалось.
— Здравствуйте, Миша! Что же вы к нам не заходите?
— Здравствуйте, Аполлинарий Галактионович. Как это не захожу, если я здесь? Только пришёл в себя после перелёта, и в родной институт!
— Да? А что же не прямо ко мне? Всё огородами, огородами… Пришлось посылать Ниночку, — он запнулся, — Нину Аркадьевну.
Я призадумался. С чего бы это я мог вдруг зайти к самому ректору? Чисто теоретически — с чего бы?
Ректор вернулся в кресло, рукой указал мне моё место. Стул.
— Видите ли, Аполлинарий Галактионович…
— Понимаю, скромничаете. А у нас к вам предложение, серьезное предложение. Нам бы хотелось, чтобы вы произнесли актовую речь!
Однако…
— Аполлинарий Галактионович! Да кто я такой, чтобы читать актовые речи?
— Опять скромничаете! Вы — прекрасный пример для молодежи! Отличник учёбы, спортсмен, имеете правительственные награды! — говорил он слова правильные, но выходило так, будто учитель хвалит первоклашку: молодец, Миша, можешь, когда постараешься, и стишок выучить, и крючочки нарисовать почти без помарок.
Поделиться книгой: