Жизнь наоборот

— Д-да.

Она едва не рыдала, но держалась изо всех сил. Самое обидное, что Воронцов сидел рядом и его руки мелко подрагивали. Дима явно сочувствовал Алине, но помочь ничем не мог. Оперативник всегда остаётся один на один с судьбой и начальством. Даже если этот оперативник — вполне себе симпатичная блондинка с длинными, как итальянские макароны, ногами. Алина уже передумала улыбаться. Она возвышалась над всеми: высокая, прямая, с прищуренными от злости глазами.

— Без этих твоих «кажется», плиз! — бросил Батанов.

Алина прикусила губу и отодвинулась от Воронцова, чтобы не видеть его подрагивающие пальцы.

«Буду стоять до последнего патрона!» — подумала она.

— Так вот, никакая это не банда! — сказала Алина, угадывая движение рук Димы Воронцова: он сжал пальцы в кулаки и надавил костяшками в стол.

«Переживает за меня», — обрадовалась Кузина.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулся сонный Батанов.

Его глаза заблестели то ли в предвкушении предстоящего позора Алины, то ли от радости грядущего раскрытия резонансного преступления.

— Это были свои!

Оперативники глухо замычали, но на сей раз мычание означало факт коллективного осуждения. Коллеги сомневались в сообразительности и смекалке Кузиной. Она окинула надменным взглядом присутствующих и продолжила, слегка сбиваясь на эмоции:

— Это были свои! Грабители пришли в знакомое помещение, они были уверены, что их не задержат.

— С чего ты взяла?

— Дело в том, что дверь в магазине запирается в 22.00. Продавец открывает по звонку. По словам Ларисы-продавщицы, грабители ворвались в половине двенадцатого, а не в 22.30, как было заявлено. Она не помнит приметы преступников. Твердит про два пистолета и две сумки. У грабителей не могло быть две сумки. Забирал кассу один, второй стоял — со слов Ларисы. Так что, описание событий не соответствует реальному положению ситуации. Она путается в показаниях, а собственник магазина — Иван, уклоняется от опроса. Позвольте, Константин Петрович, вызвать Ларису и Ивана в отдел?

В этом месте Алина вспомнила, что она уже вызвала потерпевших в отдел, не испросив заранее разрешения у руководства. И от собственной самостоятельности и инициативы Алине стало теплее на душе. И ничего, что пошли уже вторые сутки, как она на работе. Зато у Воронцова перестали дрожать руки. Парень разжал кулаки и слегка развалился на стуле. Успокоился.

— Молодец, вызывай, опрашивай! Дорошенко, останешься в отделе за старшего. А я в — Главк. Алина, подготовь справку о результатах патрулирования!

Все разом шумно выдохнули и разом поднялись. Трудная ночь осталась позади. Коза отпущения всех выручила. Всегда бы так!

* * *

В дверь громко постучали. Да что там постучали — затарабанили. Там-там-там! Грохот, как на войне. Хотя Алина никогда не принимала участие в военных действиях, а артиллерийскую канонаду только по телевизору слышала, да и то вполуха. Впрочем, телевизор она не смотрит ровно с того дня, как пошла работать в уголовный розыск. Теперь у неё каждый день на войну похож.

— Войдите!

Снова грохот, борьба с дверной ручкой, наконец, в кабинет вошла, точнее, ворвалась парочка из магазина «24 часа».

— У вас дверь сломана! — пробасил Иван недовольным тоном.

— Да! — поспешно подтвердила Лариса.

«С мужчинами-оперативниками так бы не разговаривали. Видят во мне девушку, а не сотрудника полиции».

— Ну, не дверь, а ручка, — вежливо согласилась Алина.

Почему-то не хотелось втягиваться в скандал на ровном месте.

— Сами приглашаете, а дверь не открывается, — обидчиво констатировал Иван, оглядывая скудную обстановку крохотного кабинетика.

— Здравствуйте! — Алина училась на ходу.

На грубость лучше ответить приветствием, чтобы охладить пыл потерпевших. Вполне возможно, эти двое мнимые потерпевшие.

— Почему вы закрываетесь? — продолжал придираться Иван.

— И снова «здравствуйте!» — упорствовала Алина.

Лариса, не спросив разрешения, уже присела на стул у двери. Иван стоял столбом, насупившись, продолжая нагнетать внутренний гнев.

— Присаживайтесь! Вот здесь, — Алина кивнула на стул, стоявший у стены.

Она помолчала, придумывая первую фразу, способную ввести Ивана в разумное состояние. Пока он кипит, как электрический чайник, ничего толкового не получится.

— Постою! Мы спешим. Говорите, что надо.

Алина вытащила из стола два листа чистой бумаги и протянула Ивану.

— Опишите приметы преступников. Ещё раз. Те описания, что вы уже давали, нам не помогли. По вашим описаниям мы никогда никого не найдём.

— А вы ищите! Это ваша работа. Наша — людей кормить, а ваша — защищать нас. Ищите!

— Да, — подбросила свой пучок соломы Лариса, — ищите! Мы уже всё написали.

Алина вздохнула. Напрасно старалась. Бумага сиротливо повисла в воздухе. Потерпевшие не желают повторения процесса.

— Всё да не всё! Ничего, посидите, может, вспомните что-нибудь. Ваши документы, пожалуйста!

Оба безмолвно положили паспорта на стол. Алина взяла паспорт Ивана и увидела белорусский адрес:

«А-а, так он из Белоруссии. И Лариса оттуда же. Земляки. Может, они муж с женой? Штампа нет. Сожители, скорее всего».

Кузина удивилась собственной смелости. Впервые заговорила на профессиональном языке, пока, правда, мысленно. Ещё недавно слово «сожитель» пугало её, она внутренне сжималась, словно слышала нецензурную брань.

— Вы вместе живёте? — спросила она, перелистывая страницы.

— Почему вместе? — вскрикнула Лариса. — Ничего не вместе. У нас всё отдельно!

Иван хрипло засопел. Сейчас снова закипит. Алина посмотрела в окно, на стол, на стену. Что она хочет понять? Что? Это обычный грабёж. «Глухарь». Можно понять поведение потерпевших. Оба уставшие, обычные люди, они хотят спать, есть, мыться. И она тоже устала. А ещё целый день впереди.

— Ваша регистрация не совпадает с местом проживания. Будьте добры, напишите адреса, где вы снимаете жильё.

Она снова протянула два листа бумаги. На этот раз всё обошлось вполне мирно. Иван и Лариса быстро записали адреса и посмотрели на дверь.

«Понимают, что никто не будет искать грабителей. “Глухарь” он и есть “глухарь”», — подумала Алина, протягивая паспорта.

— Я вам позвоню ещё, — сказала она многозначительным тоном.

Впрочем, Алина не собиралась им звонить. В эту минуту перспектива раскрытия преступления казалась настолько безысходной, что ей хотелось как можно быстрее избавиться от этой парочки. Иван и Лариса догадывались, о чём думает симпатичная девушка за казённым столом. Никто никого искать не станет. Примет преступников нет. Свидетелей нет. Ничего нет. Вместо инкассации произошла кассация. В большом городе таких ограблений совершается великое множество. И этот грабёж — иголка в стоге сена.

После ухода потерпевших в закутке остался тяжёлый запах. Хотя внешне оба выглядели вполне благополучными людьми, не бомжи, не с улицы. Предприниматели, продуктами питания торгуют. Алина открыла окно и проветрила помещение. Продержаться бы до вечера. Дома сейчас хорошо, мама ждёт, может, она что-нибудь вкусненькое приготовила. При мыслях о доме стало немного легче. Хотя со вкусненьким не выгорит. Мама не любит готовить. Вечно жалуется на отсутствие денег. Пенсии матери на жизнь не хватает, а оклад дочери целиком ушёл на обновку. Всё равно дома хорошо. Алина сдвинула бумаги в стол и схватилась за телефонную трубку. Звонил дежурный.

* * *

По дороге в дежурку встретился Денис Хохленко. Немного вертлявый, глаза бегающие, весь дёрганый какой-то. Сейчас начнутся насмешки. Кузина приняла боевую стойку.

— Ну что, Алина Юрьевна, есть перспективы по грабежу? — спросил Хохленко, пряча взгляд.

Непонятно, о чём он думает. Хочет казаться своим, всегда пристанет, что-нибудь скажет, и непременно ласковое, приятное, но от его добрых слов становится мерзко, а в бегающие глазки невозможно заглянуть, ускользают.

— Перспективы всегда есть! Даже в морге! — бодро отчеканила Алина.

Слегка прижавшись к стене, она благополучно миновала раскинутые руки Хохленко. Почему в мире столько несправедливости? Если бы на его месте появился Воронцов с распростёртыми объятиями, как было бы славно! Не судьба, вместо Димы дорогу перегородил противный Хохленко. Но пришлось изображать милую девушку.

— Рад за тебя, — приуныл Денис, видимо, поверил в перспективы раскрытия грабежа.

Пусть верит. Главное, что дорогу уступил.

— А ты как? — соблюдая формальности, крикнула на бегу Алина.

— Домой отпустили!

От неожиданности Кузина споткнулась и чуть не упала, но вовремя притормозила. Очередная несправедливость! Всех по домам распустили, а её дежурить заставили. И куда Воронцов подевался? Неужели, забыл попрощаться? Ах да, они же коллеги. Братья по разуму. А с братьями обращаются по-братски. Алина мотнула головой и понеслась дальше по коридору.

В дежурной части ждал участковый. На территории района новый грабёж. Двое в масках ворвались в магазин впритык перед инкассацией, два пистолета, две сумки… Всё по прежней схеме. Магазинчик из серии «24 часа». Просроченные продукты, переклеенные ярлыки, устаревшая маркировка. Явочное место для ночных посетителей. Странно, но и это происшествие можно было внести в разряд житейской несправедливости. Ночной грабёж расценили как резонансное преступление, а утренний записали в разряд обыденных. На осмотре места происшествия всего два сотрудника: участковый и оперативница. А ночью согнали весь личный состав отдела. Пригнали под барабанную дробь, жёстко и бескомпромиссно, зато сейчас тишь и гладь, словно ничего и не случилось. Алина торопливо записывала показания продавщицы. Собственник магазина находился в отъезде. Закончив с рутинной обязанностью, Алина обратилась к участковому:

— Это ваша территория?

— Не-а!

В его возгласе звучало неприкрытое ликование. Было чему радоваться. Преступление совершено на чужом участке. Участковому меньше мороки.

— Алинка! Ты пиши здесь, пиши, а я пошёл?

Вопрос поставлен правильно. В явном ликовании сквозит утверждение. Участковый вознамерился слинять. Алина хотела возмутиться, но передумала. А что подумает продавщица ограбленного магазина? Скажет, что сотрудники на осмотре места происшествия полаялись, как собаки. Потом греха не оберёшься. Кузина махнула рукой, соглашаясь. Иди, мол, иди, куда тебе вздумается. Она никак не могла вспомнить имя этого парня, а ведь они каждое утро встречаются на оперативном совещании у начальника отдела.

Беда с этими именами. В памяти совсем не держатся. А ещё говорят о феноменальных способностях оперов. Алина приуныла. У неё нет феноменальных способностей. Никаких. Её рвёт при виде обезглавленного трупа. Она не знает, о чём спрашивать потерпевших. А в данный момент вообще наступило полное отупение. От усталости хотелось лечь прямо на пол. Участковый под сурдинку убежал, и Алина подумала, как всегда невпопад, что у него приятный парфюм. Дорогой запах, какой бывает у богатых и успешных мужчин. В голове крутились пустые и никчёмные мысли: зачем участковому поливаться туалетной водой перед выходом на место происшествия? К тому же его имя упорно не всплывало в памяти, оставаясь за границей сознания, отчего Кузина злилась и никак не могла закончить процедуру с оформлением протокола. Путались цифры, кассы и инкассации. Кто и когда должен был приехать, почему опоздали, не предупредили, допустили?..

— Почему инкассаторы утром приезжают?

— А они вчера в пробку попали! Так и не доехали — ни утром, ни вечером. А вы чайку не хотите?

Продавщица включила огромный чайник. Алина покосилась на шумевшую посудину. Это не чайник, а титан, целая железнодорожная цистерна. Пока он вскипит, наступит поздний вечер. Придётся обойтись без чая.

— Нет, спасибо!

Алина полистала паспорт, и вдруг что-то кольнуло, будто изнутри царапнуло висок незримой иголкой. Продавщица родом из Белоруссии. Кажется, она из одного района с продавщицей Ларисой. Они землячки.

— Марина, как давно вы у нас?

— Где это у «вас»? — насторожилась Марина.

— В Петербурге?

Алина никак не могла заставить себя говорить, как все — «в Питере, Питер, из Питера!», не нравилось укороченное название любимого города.

— В Питере-то? Да года два уже, — думая о чём-то своём, сказала Марина.

Они помолчали, стараясь угадать, о чём думает каждая из них. Алина пыталась сопоставить факты, а Марина судорожно размышляла над странными вопросами. Вроде с регистрацией всё в порядке, штампы на месте, с участковым полное понимание. О чём задумалась милая сотрудница полиции? Делать ей нечего. Может, взятку вымогает? Марина искоса оглядела Кузину. Курточка модная, новенькая, ботиночки, будто только что с витрины, джинсы с дырками на коленях. Всё, как надо. Ей бы не в полиции работать, а по подиуму расхаживать.

— Я вас приглашу в отдел. Завтра. Или послезавтра. Придёте?

Алина собрала бумаги и засунула в папку. Всё-таки справилась с протоколом. Руки перестали дрожать. Она глянула на часы: до конца дежурства ещё целых четыре часа!

— Приду. Отчего не прийти?

И впрямь, почему не прийти в отдел по приглашению? Марина не удивилась. А могла бы возразить: мол, задайте все вопросы прямо сейчас, не тяните кота за хвост, пока гражданка Белоруссии проявляет законопослушание и демонстрирует лояльность к правоохранительным органам. Они сухо попрощались. Марина больше не предлагала угоститься чайком. Обе были вежливо-бесстрастны. Каждая осталась при своём мнении.

За оставшиеся четыре часа Алина выезжала ещё четыре раза: на разбой, на два грабежа и сработавшую сигнализацию. Последний вызов оказался ложным. Наверху кто-то забыл закрутить кран, и шальная вода залила первый этаж, замкнув все электрические приборы, включая охранительные. А когда пришло время идти домой, Алина надеялась, что дежурный предложит ей машину, но он сделал вид, что не заметил жалобных взглядов девушки. И она отправилась пешком.

Когда Кузина ввалилась в квартиру, она не чувствовала ни ног, ни рук, ни головы. Вместо тела была какая-то липкая масса, напоминавшая сладкую вату. Елена Валентиновна подхватила падающую дочь и потащила в ванную, по пути ругаясь и приговаривая, что в притонах и шалманах можно набраться вшей и разных других паразитов. Сначала Алине нужно отмыться и лишь после этого идти отдыхать. Непокорная дочь молча повиновалась. Она знала, что в таких случаях Елене Валентиновне лучше не возражать. Одно ничего не значащее слово — и вместо материнской ласки можно огрести добрую затрещину. А рука у матери крепкая.

* * *

В аптеке на Сенной толпились люди: они стояли, разбившись на очереди в три кассы, остальные четыре не работали. Духота и долгое ожидание вызвали в посетителях неприкрытую агрессию. Кто-то скандалил, кому-то наступили на ногу, несколько человек никак не могли уяснить, откуда начинается очередь. Так шумно бывает на вокзалах, рынках и в супермаркетах. Это те самые места, где любой обитатель каменных джунглей может открыто и безнаказанно проявить своё одичание. Когда шум заполнил собой всё помещение до потолка и, угрожая вырваться на Московский проспект, стал упорно долбиться в пластиковые окна, открылась ещё одна касса. Когда-то сухопарая и миловидная, но со временем погрузневшая женщина напоминала собой оплывшую и потухшую свечу. Угрюмый взгляд из-под низко опущенных век, тонкие волосики, вытянутые в ниточку поджатые губы составляли зловещий портрет какого-то чудовища, по ошибке одетого в женскую одежду.

— Мне, пожалуйста, что-нибудь от иммунитета, — просунулся в окошечко старичок, уставший от долго стояния.

— Что-нибудь? — визгливо переспросила женщина, слегка приоткрывая сонные глаза.

Старичок содрогнулся. На него уставились два слезящихся среза; сразу было не понять, что это, но это были глаза — узкие и безграничные, как смотровая щель. Они всасывали в себя, как насос. И там, в глубине, безумствовала бездонная пропасть.

— Да, — с достоинством вскинулся старичок, — что-нибудь от иммунитета.

— Нет таких лекарств. И болезни такой нету! От иммунитета не лечат. А тебе уже ничего не поможет! — яростно прошипела женщина, прикрывая смотровые щели, видимо, боясь самой себя, чтобы не наброситься на посетителя через крохотное окошечко. — От иммунитета только кладбище помогает.

Шёпот исходил такой яростью и злобой, что невольно перешагнул через барьер и достиг ушей каждого, кто толкался в очередях аптеки. Люди на миг замерли, затем в толпе появился ропот, постепенно нараставший по системе: громко-ещё громче-совсем громко. Народное возмущение выплеснулось на проспект, побесилось, поплясало и, не найдя сочувствующих и поддерживающих, вернулось в аптеку и покатилось в другую сторону помещения — туда, где сидела заведующая.

Она только что пообедала. Несмотря на обилие кафе и закусочных в районе Сенной площади, нормально перекусить было негде. Возможность отравиться преобладала над возможностью утолить голод за сравнительно небольшие деньги. Все офисные и учрежденческие работники таскали с собой контейнеры с домашней едой. Аптечные сотрудницы мало чем отличались от офисных, к тому же перерывы на обед были регламентированы, поэтому очереди в аптеке в середине дня оказывались грандиознее и скандальнее, чем утром и вечером.

— Чего там? — пробурчала заведующая аптекой.

Она только что начала готовить чайную церемонию, что в условиях тесного пространства сделать не так-то просто и занимало много времени. На столе, заваленном бумагами-счетами, стояло блюдечко с домашней выпечкой.

— Опять ЭТА чудит!