Звёздный сын Земли

От одиночества, от тишины самые здоровые люди сходят с ума, у них появляются галлюцинации… Врач включает ленту записей, и раздаётся живой, улыбчивый голос Гагарина: "Земля! Я — космонавт. Сегодня пятое августа тысяча девятьсот шестидесятого года. Московское время — восемь часов сорок минут. Приступаю к завтраку. Та-ак… морковное пюре… По случаю вашего прибытия на Землю, Юрий Алексеевич, сегодня праздничный завтрак!"

Однажды все очень встревожились: датчик дыхания "не писал". Спешно включили телевизор и лишь тогда в полутьме с облегчением разглядели фигуру спящего Гагарина: ладонь под щекой, грудь ритмично вздымается… Уф!

"Лампочки на столе у Юрия замигали: красная, красная, белая. Он посмотрел в табличку и прочитал: "Поправьте датчик дыхания".

Так, молча, разговаривала с космонавтом Земля. И понемногу он привык к её немому разговору. Но озорство не оставляло его и в этой обстановке. Он начинал болтать сам с собой, зная, что за толстыми стенами с электронной начинкой его услышат.

"Он вспоминал, кто должен дежурить в тот день, и говорил, не рассчитывая на ответ. "Зин! А Зин! — доносилось из динамика. — Ты сегодня дежуришь? Как там моя Валя? Передай ей, что я тут обжился".

Прошло ещё несколько дней. По эту сторону камеры знали, что сегодня затворничеству наступит конец. Но Гагарин ничего не подозревал, для него бесконечное время продолжало тянуться и тянуться…

Неожиданно из динамика донеслось странное мурлыканье под нос.

— Вот порвались шнурки… — пел Гагарин. — Пора готовиться к записи… Сколько мне дали электродов… Один электрод с жёлтым шнурком… Другой электрод с зелёным шнурком… Третий электрод с красным…

"Мне было непонятно всё это, — пишет Апенченко, — и психолог Фёдор Дмитриевич просто объяснил: "Иссякли впечатления в камере. Вот он и ищет новых приключений. Поёт, как казах, обо всём, что видит".

В характеристике, составленной перед его полётом, было сказано: "Реакция на "новизну" (состояние невесомости, длительная изоляция в сурдокамере, парашютные прыжки и другие воздействия) всегда была активной; отмечалась быстрая ориентация в новой обстановке, умение владеть собой в различных неожиданных ситуациях. Уверенность, вдумчивость, любознательность и жизнерадостность придавали индивидуальное своеобразие выработке профессиональных навыков".

ПЕРСТ ФОРТУНЫ

У генерала Каманина много всего за спиной. "Голова в сединах, грудь в орденах", — можно сказать о нём, хотя он ещё не так и сед. В двадцать четыре года он спасал в полярном море челюскинцев; девушки тогда пели по всему Советскому Союзу:

Моё сердце ранено Лётчиком Каманиным.

С газетных страниц смотрел юноша, стремившийся всеми силами удержать на лице деловое, даже слегка насупленное выражение…

С Гагариным они встретились впервые в начале марта 1960 года.

Но Николай Петрович не был для Юрия совсем чужим: начальник Саратовского аэроклуба Григорий Кириллович Денисенко, тоже Герой Советского Союза, фронтовой товарищ Каманина, часто рассказывал о своём однополчанине.

Думаю, что с годами генерал — человек, как мне показалось, вовсе не сентиментальный — привязался к своим питомцам, чувствовал себя уже неотторжимым от них. В его дневнике проскальзывают озабоченные, почти родительские нотки.

5 апреля 1961 года, когда они прилетели из ещё заснеженной Москвы на Байконур, где над высокими песчаными барханами дул сухой "афганец", Николай Петрович Каманин записывает:

"В автомашине по дороге на аэродром, в самолёте и сейчас, когда я пишу эти строки, а космонавты играют за окном в волейбол, меня неотступно преследует одна и та же мысль: кого послать в первый полёт — Гагарина или Титова? И тот и другой — отличные кандидаты… Есть ещё несколько дней, чтобы сделать выбор. Невольно вспоминаются дни войны. Тогда подчас было трудно решать вопрос, кого посылать на рискованное задание; оказывается, во много крат труднее решить, кого из двух-трёх достойных сделать участником всемирно-исторического события".

Проходят сутки, Николай Петрович снова обращается к заветной тетрадке. Вот ещё одна его запись.

"Весь день наблюдал за Гагариным, вместе обедали, ужинали и возвращались в автобусе. Он ведёт себя молодцом, и я не заметил ни одного штришка в разговоре, в поведении, в движениях, который не соответствовал бы обстановке. Спокойствие, уверенность и знания — вот его характеристика за день… Ребята давно уснули, а я в раздумье сижу над дневником…"

8 апреля состоялось заседание Государственной комиссии. Полётное задание пилоту космического корабля "Восток" подписывают Королёв и Каманин. "От имени ВВС я предложил первым кандидатом Гагарина Юрия Алексеевича, а Титова Германа Степановича — запасным. Комиссия единогласно согласилась с предложением".

9 апреля, воскресенье.

"В конце дня я решил не томить космонавтов и объявить им решение комиссии. По этому поводу, кстати сказать, было немало разногласий. Одни говорили, что решение о том, кто летит, надо объявлять на старте; другие считали — надо сделать это заранее, чтобы космонавт успел привыкнуть к мысли о полёте.

Я пригласил к себе Юрия Гагарина и Германа Титова и сказал как можно более ровным голосом:

— Комиссия решила: летит Гагарин. Запасным готовить Титова.

Не скрою, Гагарин сразу расцвёл своей улыбкой. По лицу Титова пробежала тень досады, но это только на какое-то короткое мгновение. Герман крепко пожал руку Юрию, а тот не преминул подбодрить товарища: "Скоро, Герман, и твой старт".

А накануне полёта, после обеда без тарелок и вилок, из космических туб, Юрий неожиданно сказал Каманину:

— Знаете, Николай Петрович, я, наверно, не совсем нормальный человек.

— Почему?

— Завтра полёт. Такой полёт! А я совсем не волнуюсь. Ну, ни капли не волнуюсь. Разве так можно?

Наверно, всё это так и было, хотя каждое событие имеет столько окрасок, сколько людей о нём вспоминает.

Инженеру-испытателю Юрий запомнился в предстартовые дни совсем другим — не улыбчивым, не беззаботным:

"Юрий увёл меня в сторону от испытательной площадки, и мы прогуливались вдоль монтажно-испытательного зала копуса. Он долго молчал, молчал и я. Юра поднял голову и грустно сказал:

— Ну вот, скоро и расставание…"

А вот какое впечатление осталось у академика Королёва:

"В своей жизни я повидал немало интереснейших людей. Гагарин — особо значительная, неповторимая личность. В дни подготовки к старту, когда у всех хватало и забот, и тревог, и волнений, он один, казалось, оставался спокойным, даже весёлым. Сиял, как солнышко… "Что ты всё улыбаешься?" — спросил я его. "Не знаю. Видимо, несерьёзный человек". А я подумал: побольше было бы на нашей земле таких "несерьёзных" людей… Один случай меня особенно изумил. В то утро, перед полётом, когда Юрий одевался в свои космические доспехи, я заглянул в "костюмерную" и спросил: "Как настроение?" — "Отличное, — ответил он и, как обычно, с ласковой улыбкой произнёс: — А у вас?" Он пристально вглядывался в моё сероватое, уставшее лицо — не спал я ночь перед стартом, — и его улыбка разом погасла. "Сергей Павлович, вы не беспокойтесь, всё будет хорошо", — сказал он очень тихо".

РУССКИЙ ИКАР

Хвала и честь одиноким путникам, идущим в темноте, наугад, к далёкому блуждающему огоньку истины. Их открытия, которые они потом принесут людям, измученные и опустошённые, подобно Прометею, разгорятся яркими солнцами. Их не забудут. Имена их священны.

Но вот 12 апреля 1961 года нашей эры от Земли отрывается первый человек, герой и любимец века. И его облекает соучастие многих. Он уходит далеко от них, но не остаётся одиноким.

Ощущение братства, взаимной ответственности, чувство плеча сопровождает его и несёт более плавно и надёжно, чем реактивная струя.

Стоя между небом и Землёй, прежде чем войти в ракету, запеленаться в ремни, он только улыбнулся и поднял обе руки кверху.

— До скорой встречи!

"Теперь с внешним миром, с руководителями полёта, с товарищами-космонавтами я мог поддерживать связь только по радио".

И пока длилась часовая готовность к старту, между ракетой и Землёй шёл диалог. Он был то озабоченно-деловым, когда с Юрием разговаривали Королёв и Каманин, то дружески-шутливым, если подходил Попович. Всё это напоминало прощальные полчаса на вокзале.

Гагарин. Как слышите меня?

Земля. Слышу хорошо. Приступайте к проверке скафандра.

Гагарин. Проверка телефонов и динамиков прошла нормально, перехожу на телефон.

Земля. Понял вас отлично. Данные ваши все принял, подтверждаю. Готовность к старту принял. У нас всё идёт нормально. Шесть минуток будет, так сказать, всяких дел… Юра, как дела?

Гагарин. Как учили (смех).

Земля. Займите исходное положение для регистрации физиологических функций.

Гагарин. Как по данным медицины — сердце бьётся?

Земля. Вас слышу отлично. Пульс у вас шестьдесят четыре, дыхание двадцать четыре.

Гагарин. Понял. Значит, сердце бьётся.

Земля. Объявлена десятиминутная готовность. Как у вас гермошлем, закрыт? Доложите.

Гагарин. Вас понял: объявлена десятиминутная готовность. Гермошлем закрыт. Всё нормально, самочувствие хорошее, к старту готов.

Земля (голосом Королёва, который сидит сейчас на командном пункте, напряжённо сведя плечи). Минутная готовность. Как вы слышите?

Гагарин (чуть приподняв голову за прозрачным забралом гермошлема). Вас понял, минутная готовность. Занял исходное положение.

А когда раздалась последняя команда "Пуск!" и ракета ринулась вверх, Гагарин лихо, бедово, с чисто русским пренебрежением к тяготам и опасности-сказал своё знаменитое "Поехали!", подбадривая не себя, а тех, кто остаётся.

Ракета очень медленно, томительно медленно тронулась с места…

Стрелки показывали 9 часов 07 минут по московскому времени. Свист и всё нарастающий гул — гигантская ракета задрожала всем своим корпусом и медленно, очень медленно оторвалась от стартового устройства.

В эти мгновения он уже не испытывал ни ошеломления, ни восторга. Всё было точным и размеренным в его сознании. Только одно могло показаться странным: когда росли и росли перегрузки, с Земли голос Королёва ему сообщил, что прошло семьдесят секунд после взлёта. Он ответил бодро: "Самочувствие отличное. Всё хорошо", а сам подумал: "Неужели только семьдесят? Секунды длинные, как минуты". Но тотчас утешился воспоминанием: "На центрифуге приходилось переносить и не такое".

Одна за другой стали отделяться ступени ракеты. Их топливо выгорело; они сделали своё дело — вынесли корабль на орбиту.

И вот тяжесть схлынула, а затем Гагарина словно подняло из кресла: он повис на ремнях в том направлении, которое ещё за секунду перед тем считалось верхом. Между его громоздким скафандром и сиденьем кресла образовалась прослойка пустоты.

Раньше, на тренировках, Юрий находился в состоянии невесомости несколько секунд, пока самолёт низвергался вниз. Сейчас это странное, похожее на затянувшийся сон ощущение, когда "и руки и ноги стали будто совсем не моими", должно продлиться более часа.

Юрий взял бортовой журнал и начал вести записи. Почерк его не изменился, чёткость букв та же. Это порадовало его. Минуты теперь понеслись неимоверно быстро.

Он бы, пожалуй, поудивлялся этому, если б мог отдать внимание чему-то другому, кроме космической работы. Но он впитал и это ощущение, оставив его про запас…

Однако одно мощное чувство всё-таки пробивалось сквозь заградительные кордоны. Он ощущал токи солидарности, которые поднимались к нему от людей, оставшихся на Байконуре.

Земля. Как самочувствие?

Гагарин. Самочувствие отличное. Машина работает нормально. В иллюминаторе наблюдаю Землю. Всё нормально. Как поняли меня?

3емля. Вас поняли!

Как никогда прежде, он испытывал счастливое сознание своей причастности к их мыслям и надеждам.

Гагарин. Продолжается полёт в тени Земли. В правый иллюминатор сейчас наблюдаю звезду. Она проходит слева направо по иллюминатору. Ушла звёздочка. Уходит, уходит…

Мир необычайно расширился; Гагарин чувствовал себя его первооткрывателем. И это не было преувеличением.

Да, Землю — бледно-сапфировый шар, окольцованный зарёй, — эту Землю до Юрия не видел никто.

— Красота-то какая! — воскликнул он, видимо совсем забыв, что его лёгкий голос, схваченный микрофоном, уже полетел из пределов внеземных обратно на Землю.

…Итак, Юрий мчится со скоростью, близкой к двадцати восьми тысячам километров в час. Под ним поблёскивают тёмным металлам океаны, в размывах облаков видны континенты.

"С душевным трепетом всматривался я в окружающий мир, стараясь всё разглядеть, понять и осмыслить. В иллюминаторе отсвечивали алмазные россыпи ярких холодных звёзд. До них было ещё ой как далеко, может быть, десятки лет полёта, и всё же с орбиты к ним было значительно ближе, чем с Земли".

Подлетая к жёлтой Африке — так удивительно, что она оказалась в самом деле жёлтой, как на школьной карте мира! — Гагарин спохватился, что ведь уже почти опоясал Землю.

По московскому времени было 10 часов 15 минут. Через десять минут включалась тормозная двигательная установка.

Корабль сошёл с орбиты, и плотные слои атмосферы встретили его упруго, как морские волны. Гагарину они показались стеной огня. Он невольно с беспокойством взглянул на термометр: нет, в кабине двадцать градусов тепла, как и прежде. Пока что всё шло хорошо.

К нему возвращалась тяжесть. Юрий напряг мускулы, готовясь встретить перегрузки. У него было литое тело.

Юрий обладал натурой, которая требовала действия. По складу своего характера он всегда жил в сегодняшнем. Каждое его желание облекалось в поступок.

Неожиданное обрушивается на многих, как буря, и сбивает с ног. Но истинный герой обладает врождённой небоязнью новизны, способностью приближать к себе завтрашнее чудо всего лишь на расстояние вытянутой руки.

Поэтому знаменитое гагаринское спокойствие, его дружелюбная невозмутимость перед любой переменой судьбы были не следствием недостатка воображения или бесчувственностью, а лишь знаком того, что он внутренне всегда был готов к подвигу.

"Восток" приближался к Земле. Все системы сработали отлично; Юрий благополучно опускался. И тут его покинули деловитость и напряжение. На минуту он стал тем, кем и надлежало ему быть сейчас, — Самым Счастливым Человеком На Свете. Он вспоминает:

"От избытка счастья я громко запел:

Родина слышит, Родина знает…"

Внизу уже хорошо различалась Волга и знакомый город за оградой нагих весенних холмов. Дважды знакомый: по учёбе в техникуме, по занятиям в аэроклубе. Значит, он возвращается не только на Землю, не только на Родину, по в обжитые, любимые им места.

…Несколько обгоревший железный шар приземлился на вспаханном поле.

ВСТРЕЧА

В это же самое утро Валентина Ивановна Гагарина в своей квартире на подмосковной станции занималась обычными домашними делами. В Москве холоднее, чем на Байконуре или в Саратове; окна были плотно закрыты, день обещал остаться облачным… Валентина Ивановна покормила малышку Галю, разбудила, умыла и усадила завтракать старшую.

Муж её улетел уже неделю назад. Накануне ночью они долго разговаривали, представляли своих крошечных дочерей выросшими, даже замужними. Целая жизнь проигрывалась в воображении.

С тех пор каждый день и час она ждала известий. И всё-таки утром опоздала включить телевизор. Сообщение о полёте было уже передано: Гагарин в космосе!