Черный Василек. Наекаэль (СИ)

Тишина.

Она уже говорила это множество раз. На секунду все старые вопросы всплыли у нее в голове. «Кто я?», «За что мне это?», «Кто вы?», «Что мне делать?». Множество вопросов и ответов всплывали один за другим. Но о чем же еще узнать, если к утру знания вновь сотрутся из памяти? Фигура в сумасшедшем темпе закрутилось под ее рукой, фрагменты менялись местами, и вытесняли друг друга. Она уже знала все о своем прошлом и будущем, про себя, кажется, спрашивать уже было нечего. Про родителей? Про страну? Спросить про планету? Нет это точно глупость… объединить это все.

— Кто вечно скрывается в тени подле меня?

— Отличный вопрос. — В полной тишине прошептал над ухом Ньярлатхотеп. — Смотри. — Он указал одним из щупалец куда-то вверх.

Анка проследовала за его указанием. Толпа вокруг вновь наполнилась движением и гомоном, непроницаемый шум заполнил все. Люди копошились, кричали, ругались один на другого, и умоляли, падали, и поднимались вновь. Но это все было внизу, вокруг нее. А поодаль, образуя по периметру кольцо, высоко в небо, к самому солнцу, от земли поднимался ряд гигантских фигур.

«Кто это?» — немой вопрос застрял у нее в горле.

«Ратибор, Рейнальд, Охотник, Предатель, Хранитель, Хенкер, Князь, Безликий, Дракон, Иива» — образы и слова калейдоскопом проносились в ее голове.

— Ах. — Вздохнула она, не в силах вынести это. — Перестаньте! — Закричала она, хватаясь за голову.

— Теперь хватит, — раздался в голове ухмыляющийся шепот Ползучего Ужаса. — Пора вставать. — Гул теней вокруг перерос в громкий, дикий плач. Зеленя трава, бывшая под ногами, смазалась, и все вокруг пришло в движение — водоворот. Солнце исчезло, будто его никогда и не было, а воющие призраки стали превращаться в цветные фигуры, затягиваемые в воронку, те же, что еще могли, бежали от нее, пытаясь спастись, но сила, с которой их тянуло внутрь, много превосходила их слабые ноги. Только фигуры — титаны неподвижно нависали над толпой, продолжая свой немой разговор.

— Нет, — подумала она, — если я проснусь, то опять все забуду.

Пересилив поток мыслей, она, чувствуя, как воронка теней утягивает и ее, закричала.

— Хоть одно имя, я хочу помнить хотя бы одно имя, когда проснусь. — Она сорвалась на плач. — Иначе какой от этого толк?

«Имя, имя» — зашелестело вокруг. Анку уже затянуло в водоворот фигур, и она стремительно летела мимо них вниз. Обернувшись, она увидела приближающуюся Землю, а спустя мгновение и крышу своего дома, к которой прямо сейчас направлялась. Собравшись с силами, она развернулась к ней спиной, отчего руки потоком вытянуло наверх. Она с удивлением рассмотрела их: левая была полностью человеческой, в то время как вместо правой было продолговатое черное щупальце.

— СКАЖИТЕ! — Прокричала она в пустоту, и с удвоенной силой провалилась в бездну.

«Василек слеп, но Ломеион видит все».

— Ломеион, — прошептала она сквозь сон.

— КУ-КА-РЕ-КУУУУУУУУ. — Раздалось со двора.

Резко проснувшись, девушка подскочила на кровати. Поверхности простыни и одеяла были противно-влажными от обильно пропитавшего их пота. Голова раскалывалась не милосердно. Она помнила, что ей приснился очень странный сон, но ни одной детали от него не осталось. Посидев с минуту, она обнаружила в стонущем сознании ниточку, уходившую в глубины сна, но никак не смогла за нее уцепиться. «Лом, омела, мел, енот?».

— С добрым утром, солнышко, уже проснулась? — Широко распахнув дверь, спросила, войдя внутрь, женщина. Она была высокой. Когда-то. Но сейчас сутулость и возраст сократили ее рост на пару дюймов. Длинные каштановые волосы обильно поседели. Но вот что не менялось, сколько Анка себя помнила, так это авантюрный огонек в глазах мамы и ее добрый взгляд.

Встряхнувшись, она отбросила дурные мысли, загнала подальше головную боль, и обернулась к матери, натянув на лицо улыбку.

— Ломеион. — Уверенно сказала она, и поперхнулась.

— Чего? — Виолетта была готова услышать много чего, но непонятное слово выбило ее из колеи. — Если я узнаю, что это какое-то новое ругательство, получишь по ушам. — Сказала она не то в шутку, не то всерьез.

— Эээ, не знаю… само сказалось. — Проблеяла она, собираясь с мыслями. Ни значения слова, ни его применения на ум не приходило. Даже составить словосочетание не вышло. Очевидно было только одно — это и есть та ниточка, что соединяла это утро со сновидением. — Во сне приснилось. — Уверенно произнесла она. Это же не ложь, правда?

— Странные вещи тебе снятся, то морские гады, то слова. — Она хмыкнула. — Опять не выспалась, небось?

— Угу… — Грустно хлюпнула Анка, чувствуя, что вот-вот свалится назад без сил.

— Ну тогда, прежде чем снова заснуть, посмотри, что мы тебе приготовили. — Раздался из-за двери бодрый голос отца.

Анка снова оглянулась. Теперь на пороге стоял среднего роста мужчина. Его грязно-коричневые волосы ничуть не поседели, хотя он был старше мамы почти на десять лет. Морщинистое лицо с горбатым носом и сжатыми карими глазами лучилось довольной улыбкой. Улыбка вообще была самым красивым элементом его лица.

— А ну закрой глаза. — Доверительно подмигнул он ей.

«Что за игры?» — мимолетно пронеслось у нее в голове, — «будто я ребенок». Покорно закрыв глаза, Анка принялась ждать. Спустя пару секунд на своей шее она почувствовала отцовские пальцы.

— Открывай. — Торжественно сказал он, закончив возню.

«Ну и?» — подумала она, снова начав видеть. Потом сообразила, что произошло, и провела рукой по груди, нащупав появившийся там шнурок. Пальцы сами собой скользнули к основанию, и Анка поднесла к глазам округлый предмет. Получше разглядев его, она оторопела, замерев с открытым ртом.

— Закрой, а то муха влетит. — Со смехом произнесла мама.

— Э… э. Это что, жемчуг?

— Да, и не простой, а настоящий морской, выловленный в самой Финляндии, между прочим. — Гордо произнес папа.

— Голландии. — Улыбаясь, сквозь зубы процедила Виолетта.

— А, да, да… точно. — Смутившись, поправился он.

— Так красиво. — Ошарашено сказала Анка. Хоть на всем шнурке жемчужина была только одна, она того стоила. Идеальная форма, гладкость, и прекрасный перламутровый перелив дополнялись внушительным размером. — Но откуда? Она же наверняка стоит кучу денег?

— Не даром твой папка сыскал славу торговца, каких поискать. — Он выпятил грудь. — О моей лавке по всей Европе ходят легенды.

— И правда, ведь в Европе ты не найдешь второго места, где тебя обсчитают трижды за одну покупку. — Еле сдерживая смех произнесла мама, но потом все-таки сорвалась и рассмеялась. — А потом ты покажешь, что купил друзьям, они опозорят тебя и засмеют за то, какое это барахло.

— Эй, женщина, — обиженно ответил тот, — я честный торговец, не надо позорить мое имя на глазах моей дочери.

Родители стали подначивать друг друга, перемывая косточки, а Анка все не могла отвести взгляда от украшения. Скоро спор перешел на громкие тона, а потом взрослые дружно рассмеялись и замахали руками.

— Мама, папа, — выходя из ступора, произнесла Анка. Родители успокоились, и повернулись к сидящей на кровати девушке, — спасибо вам огромное. — Чуть ли не плача закончила она, и одним движением обняла обоих.

Ночная рубашка намокла в районе плеча от маминых слез, а довольный отец, зажав женщин в свои широкие руки, проговорил:

— С днем рождения, доченька, однажды ты передашь его тому… кого выберет твое сердце, и если он окажется хорошим человеком, то вернет его, чтобы наша стариковская жемчужинка и дальше украшала нашу… прекрасную жемчужинку. — Он кашлянул, не слишком довольный своей импровизацией.

— Подумать только, пятнадцать лет. — Всхлипнула мама, и крепче уткнулась в плечо.

— Спасибо, спасибо, спа… — только и могла выговаривать Анка, не в силах высказать всю благодарность, которая едва ли была связана с подарком.

Августовское солнце нежно ласкало длинные каштановые локоны. Держа плетеную корзинку в руках, Анка вприпрыжку шла по дороге к лесу. Ветхие хибары старой деревни угнетали девушку, но, сколько она не просила родителей, те на отрез отказывались перебираться в город. Отец говорил, что не хочет жить там же, где занимается делом, что это плохо влияет на эттикческий фон, или что-то в этом роде. Что это за фон такой, он никогда не озвучивал, но звучало серьезно, поэтому вопросов у нее не возникало. Мама же утверждала, что не хочет отдаляться от родной земли и отцовского дома, в котором родилась, и намерена умереть. Брр. Хотя дом и наводил тоску своим состоянием и внешностью, внутри него было вполне уютно и тепло. Спасибо отцу, у них всегда были деньги. Спасибо маме — еда, грех жаловаться. Любопытство, конечно, разжигала комната, дверь в которую никогда не открывалась. Родители запрещали ей делать это, и сами не пытались на ее памяти, но почему? Кто знает. Мама что-то рассказывала про последнюю волю ее ушедшей матушки, бабы Марны, но ничего конкретного не рассказывала. «Видимо там за дверью какая-то ужасная тайна» — в какой-то момент решила она. Но за годы так ни на дюйм не приблизилась к разгадке (сколько не дергала ручку потихоньку, дверь была будто вмурована). Бабушку Анка почти не помнила, а то, что помнила, уже смазалось в сознании годами.

«Ломеион», — подумала она, припоминая утреннее пробуждение. «Что же это значит»? Где-то сбоку залаяли собаки, но стоило ей повернуться в их сторону, как они поджали хвосты и попрятались в конуры. Имя? Место? Предмет? Не ясно. Она сжала губы, пытаясь хоть что-нибудь сообразить. Соседские бабки бросали в ее сторону косые взгляды, женщины прикрывали собой малых детей, но Анка научилась это игнорировать. Мама говорила, что крестьяне не любят людей, зарабатывающих своей головой больше, чем руками, а отец как раз был из таких. Ненависть, граничащая со страхом, направленная к самой Анке была ей не понятна. Как и со многим другим, с этим молодой девушке пришлось смириться. Она неторопливо дошла до леса, и уверенно двинулась вглубь, оставляя за спиной деревню и ряды деревьев. «Ломеион». Ничего даже отдаленно похожего на это слово не приходило в голову, ни одной ассоциации. От увиденного сна в памяти не осталось и следа, сказки на ум не приходили. Может кто-то из старших на улице говорил в один из тех разговоров, которые она случайно подслушала, проходя мимо. Хотя было бы странно, ведь пива с таким названием представить она не могла.

Задумавшись, Анка не заметила, как подошла к тому месту, где все деревенские собирали ягоды, туда же нужно было и ей. На полянке стояла стайка из четырех девушек ее возраста, обиравших кусты малины. Заметив их, Анка растерялась, и замялась, раздумывая, уйти ей, или закончить начатое. Девушки шушукались, заливались звонким смехом, и толкали друг друга кулачками. О чем они? Анку никогда не звали в такие междусобойчики, а даже когда она приходила, специально ли, по воле случая, сторонились ее. Уже задумавшую отойти по глубже в лес переждать, Анку настиг крик одной из соседок.

— Анка-а, давай к нам. — Громко позвала конопатая курносая девчушка, самая старшая из всех. Ее сарафан был отделан самым красивым орнаментом, который придумала и вышила она сама. Предмет гордости и завистливых вздохов, по крайней мере Анкиных. Хотя другие девушки тоже посматривали на Гразину едва ли не синея от зависти.

Робко шагнув вперед, Анка заметила, как зашипели на Гразину другие. До этого она еще размышляла, идти, или отказаться, но теперь, поднявшееся из глубины души возмущение не оставило ей выбора. Хмыкнув, и сжав левую ладонь в кулак, она, печатая шаги, двинулась на встречу судьбе. Нет, ей не грубили, ее никогда не прогоняли, если она окажется рядом, не отказывались ей отвечать, и не отворачивались, переглянувшись. Просто отводили взгляд. Ее никогда не звали гулять ни девушки, ни парни (что было особенно обидно), разговаривая с ней, дети старательно выбирали каждое слово, а оказавшись рядом, поскорее доделывали дела и уходили подальше. В целом напряжение постоянно висело в воздухе, когда она пыталась общаться с остальными. Даже животные обходили ее стороной, будто весь мир отделяло от Анки нечто непостижимо непроницаемое. Не было этого разве что между ней и родителями. Хвала Господу хоть за это.

— Ты чего нос повесила, ну? — Гразина хмыкнула, и хлопнула ее по плечу. Другие девушки чуть посторонились парочки. Из всей деревни более-менее дружелюбно к Анке была расположена разве что она. Не то, чтобы подруга, но какой-никакой близкий человек, Гразина видела реакцию окружающих на Анку, и по возможности старалась помочь, хоть большинства вопросов и избегала.

— Сон плохой приснился. — Резко потеряв боевой запал, пробормотала она, срывая и опуская в корзину первые ягоды.

— Сны-сны, — скорчив рожицу, передразнила она, — хватит уже во снах этих свойских витать, а то под венец никто не возьмет.

— Да надо больно, — как показалось ей самой, твердо произнесла она, — сама-то вон тоже в девках ходишь.

— Ну так-то до поры, до времени. — Гразина доверительно подмигнула. — Платье-то подвенечное, чай, уже висит.

— Ого. — Удивленно произнесла Анка с плохо скрываемой завистью. — Красивое?

— А то, — гордо ответила девушка, — чай сама вышивала, не матушка. Та-то только эти, как их там, фарш-соны умеет сделать. А дальше уж моя работа, гляди. — Она доверительно провела рукой вдоль подола. — Ну а ты как? — Нахваставшись продолжила она. — У тебя, чай, день рождения со дня на день, готовишься?

— Уже, — смущенно проговорила Анка, — сегодня.

— Ого, — воскликнула собеседница и почесала голову, — ты уж прости, замоталась я, позабыла. Поздравляю сердешно, от всей, так сказать, души. — Сказала она, ставя корзину на землю.

— Ага. — Без капли расстройства ответила Анка. То, что кто-то из местных вообще помнит о дне ее рождения было приятно само по себе, Гразина старалась поздравлять ее последние несколько лет.

— Ну и чего стоишь то? — Будто ожидая продолжения произнесла конопатая.

— Чего? — Удивленно обернулась Анка, и тут подруга схватила ее, крепко сжав в объятья.

— М м, м м. — Замямлила Анка, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Чего бубнишь, говори громче. — Заливаясь смехом, сказала Гразина, — В здоровом теле дух тоже должен быть здоровым. — И отпустила девушку, давая ей с наслаждением отдышаться. От неожиданности та уронила корзинку, благо что ягод в ней пока не было даже до половины. — Чего тебе подарили-то? — Нетерпеливо произнесла она, переминаясь с ноги на ногу.

Анка хотела было ответить, но воздуха в груди все не хватало, так что она запустила руку под воротник и потянула за шнурок, вытаскивая на свет украшение.

— Ах! — Хором вздохнули все девушки, неожиданно оказавшиеся вокруг, как только дело дошло до подарков.

«Вот так красота», «Вот это да», «Ого» — раздавалось вокруг.

— Этож, чай, как корова стоит, если не две. — Оторопело проговорила Гразина, повертев жемчужину в руке. — Эх, хорошо, когда батя торгаш!

Завистливый шепот вокруг все нарастал, и Анка, наконец разогнувшись, победоносно произнесла.

— А то!

Мало-помалу перешептывания перешли в гул, гул в гомон, а гомон… в нормальный разговор. Неожиданно для них самих, девушки стали расспрашивать Анку сначала про семью, потом про одежду, потом и про нее саму. Разговор же в свою очередь перерос в спор, спор в сплетни, сплетни в ссору, и так далее, утягивая Анку за собой в далекие, неизведанные дали. Пока корзинка заполнялась, она узнала про тяжесть рутины доения коровы, выгуливания козы, прополки грядки. Узнала, кто из парней дурак, и почему, в таких подробностях и вариациях, что странно становилось, как их до сих пор носит земля. «Этот проходу не дает, тот пахнет плохо, третий подглядывает, четвертый не смотрит». Не обошли стороной и родителей, от которых, на удивление, большинство девушек были не в восторге. Даже ямы на дорогах и те умудрились обсудить, хотя каким боком это было здесь, понять было решительно невозможно.

Когда солнце вошло в зенит, они спохватились, подняли с земли корзинки, и медленно перешептываясь двинулись к домам. Из-за неопытности в подобных разговорах Анка все больше молчала, но, как ни старалась скрыть это от самой себя, получала удовольствие, не сравнимое ни с чем, из бывших до этого в ее жизни.

— Эй, девчонки, а что это там? — Вдруг проговорила одна из них, указывая ну куст малины, чуть в стороне от дороги. Он был плотный и особенно колючий, так что дети никогда не лезли его обирать, но сейчас почему-то шевелился.

Анка захотела что-то сказать, мысли, навеянные сном, словно стали на шаг ближе, но Гразина приложила палец к ее губам. Жестами она показала что-то остальным. Куст тем временем затих и перестал подавать признаки жизни. Ничего не понимая, Анка отошла чуть в сторону и принялась наблюдать. Что-то для себя уяснив, девушки разделились: Гразина подняла с земли крупную палку, остальные же пошли дальше по дороге, громко топоча, и приговаривая, что, де, показалось. Анка ждала. Когда остальные отошли на приличное расстояние, куст зашатался вновь.

— АГА! — Победоносно закричала Гразина и ткнула палкой прямо в малинник. В ответ куст хрюкнул, и шатнулся с удвоенной силой. — Вылезай, чего спрятался, не успокоилась она, и еще несколько раз ткнула в кустарник.

— Грррр-ах. — Хрипло принеслось из его глубины в ответ. Девушка пошатнулась. Подружки, ушедшие дальше зажимали рты от еле сдерживаемого смеха, и, когда Гразина к ним обернулась, едва не попадали на траву от хохота. Та захотела что-то сказать, но не смогла, обернулась к Анке и махнула рукой, в сторону зарослей, попутно оседая без сил. Лицо ее было бледное, как мел. Анка округлила глаза, подняла голову. Из кустов медленно высовывалась огромная мохнатая морда с крупным черным носом, и вымазанным ягодами ртом. Под дружный смех подруг Гразина закатила глаза и с хлопком упала навзничь.

— Вррр-ааагрх. — Проревел медведь, выламывая часть растения, и поднимаясь на задние лапы. Анка вскрикнула, отпрыгивая назад, и уперлась спиной в дерево. Хохот в мгновение ока сменился синхронным воплем, под аккомпанемент которого медведь угрожающе поднял лапы, и направил всю свою тушу на лежащую на земле девушку.

«Нет» — пронеслось у Анки в голове: «НЕТ!». Не в силах смотреть на это, она закрыла глаза руками, чувствуя, как уходит из-под ног земля. Послышался громкий стук, и новый крик Гразины разорвал воздух.

— СТОЙ! — Крикнула Анка, махнув рукой в сторону зверя, всеми силами желая, чтобы он исчез.

«Хенкер».

Время будто остановилось. Послышался негромкий треск, воздух запах грозой. Боковым зрением Анка заметила волосы, развивающиеся вокруг нее на ветру. По ним прыгали, изгибаясь, голубые искры. Медленно переведя взгляд, она увидела, как они, объединяясь, перескочили на одежду, собрались на руках, и перетекли в ладони. Словно замкнувшись, электрическая дуга зависла одной стороной между ее рук, а другой ударилась в землю, подняв в воздух сноп грунта. Шокированная Анка продолжила свой взгляд к медведю, и, словно по велению ее глаз, электрическая дуга, дергаясь то влево, то вправо, и вырывая из земли клоки чернозема, направилась к зверю, а когда достигла его, между мордой медведя и ладонями девушки что-то промелькнуло, и безумно яркая, ослепляющая вспышка с оглушающим грохотом вырвалась из ее пальцев и ударила в толстый мех. Зверь засветился так, что, казалось, из-под кожи проявились жилы. Еще мгновение, и он вспыхнул в таком пламени, что до земли не долетели даже кости. Круглыми глазами Гразина смотрела, на опускающийся на ее сарафан пепел, еще секунду назад бывший монстром, пытавшимся ее убить. В полной тишине она обернулась к Анке. Ахнула, и зажала рот рукой. Девушки впереди снова закричали, но теперь это не был крик страха, это был дикий вопль безумного ужаса. Падая и спотыкаясь, они ринулись прочь, едва не задыхаясь от плача. Анка оглянулась на себя, с удивлением обнаружив, что между ступнями и землей едва ли не ладонь пустого пространства. Заметив это, она шлепнулась на траву, не удержала равновесие, и вновь уперлась на дерево. Схватила рукой волосы, которые понемногу замедляли свое движение и оседали на одежду. Уже без удивления отметила, что ветра в лесу не было.

«Ведьма», «проклятье Марны», «отродье» — гулким шепотом отзывались улицы, когда Анка вошла в деревню. На подходе к ней, Гразина, до этого плетшаяся рядом, остановила ее, и хрипло прошептала: «Чтобы не случилось, не дай себя схватить. Ты спасла мне жизнь, и я буду вечно благодарна тебе за это, но сейчас… прости» — добавила она, и убежала вперед, вытирая со щек слезы. Анка понимала. Если их увидят вместе, подруга окажется в той же опасности что и она.

Девушка шла по улице, видя, как крестьяне захлопывают ставни, вешают замки на ворота, спешно загоняют скотину, и заводят в дома собак. С хлопком захлопнулась дверь и у нее за спиной. Мама молча указала на другой проем, пару шагов, и Анка оказалось в своей комнате. «Боже, за что?» — произнеслось у нее в голове. «Должно быть я еще сплю» — неожиданно подумала она. Трещащие голубые искры будто до сих пор покалывали ее пальцы, заставляя слезы наворачиваться на глаза. Произошедшее никак не укладывалось в голове, но боль и память упорно убеждали ее в реальности случившегося. Еще немного посидев так, она всхлипнула, а потом уснула.

Проснулась Анка от громкого стука. Выглянув в затянутое бычьим пузырем окно, она дернулась, увидев вдалеке обозленные лица крестьян. Кто-то стучал в дверь, кто-то в стены. Они взяли с собой все, что подвернулось: вилы, свечи, соль и иконы. Грохот усиливался, нарастал треск, от секунды к секунде все больше это напоминало какой-то бесовской шабаш. «Открывай», «Выходи, бесовское отродье», «Мать ихняя с демонами водилась, и дочка, и внучка, ведьмы проклятые». Анка схватилась за голову. По коридору стучали шаги родителей, как раз в тот момент, когда, громко скрипнув, сошла с петель дверь. Гудящая толпа ввалилась в помещение, и девушка уже приготовилась было к худшему, как вдруг гудеж сменила тишина.

— Три шага назад, отребье. — Прозвучал из коридора властный голос Виолетты.

Анка вскочила с кровати, дернула на себя дверь, и, зажмурившись, шагнула вперед. Тишина.

— Кто из вас, уродов, первый хочет болт промеж глаз, пусть выйдет вперед. — Анка широко распахнула глаза, уставившись на отца, стоящего со взведенным тяжелым арбалетом в коридоре, закрывающим собою проход вглубь. За его спиной, положив руку на мужнее плечо стояла мама, сжимая в руке кухонный нож. — Ну, в штаны понаделали, душегубы? Чего, ждали, что ворветесь сюда, и ребенка мне погубите, ссволочи. — Мужчина с трудом подбирал ругательства от распирающей его ярости, но Анка видела, что, несмотря на все это, ему было по-настоящему страшно: волосы на голове стояли дыбом, и рыжеватые локоны на глазах покрывались сединой. — Быстро объясните, что тут происходит.

Толпа зашуршала, и тут из ее глубин прозвучало:

— Твоя дочь чуть до смерти мою внучку не довела, да и то не велика заслуга, ежели моя ногами не так быстро перебирала, не сносила б головы, знамо дело. — Старческий голос хрипел и прерывался, длинная осмысленная речь давалась говорившей с трудом, в подтверждение чего, из глубин пришедшей в движение толпы вперед выпихнули отбивающуюся девочку, одну из тех, что собирала ягоды. Ее глаза вертелись в орбитах, сердце колотилось на столько бешено, что левое плечо дергалось в ритм его ударов. Сопротивляясь своему положению, она скребла ногами землю, пытаясь втиснуться назад, в спасительные ряды, вырывала руки и извивалась. Но крестьяне не ослабляли хватки, и крепко удерживали ее впереди, закрываясь, словно щитом.

Увидев это, Анка скривилась. Недавний ужас и переживания сменило тошнотворное отвращение. Не люди, а стая червей, пресмыкающихся перед ее порогом. Сами едва на землю не падают от страха, еще и без того перепуганную пичугу за всех отдуваться выставляют. И это вместо того, чтобы отблагодарить? Ненависть нежной волной стала подниматься из глубин ее души. Паразиты. А паразитов давят. Воздух вокруг запах грозой, а на улице потемнело, будто небо затянули тучи, но никто словно этого не замечал. Толпе, правда, это и не было нужно.

— Ведьма, — прошептал кто-то на ухо другому, — ведьма, — прохрипела дряхлая старуха, — ведьма, — прокричал на суке грач, — ведьма, — нежно прошептала на ухо тень.

— Ведьма? — Прокричал звонкий голос из толпы, когда та уже почти ринулась внутрь. — Да какая она ведьма? — Из среды гомонящих крестьян вперед протиснулась веснушчатая девчонка. — Не знаю, что там этим дурехам привиделось с жару, а она, чай, от меня медведя отпугнула, так громко крикнув, что тот в лес убег. — Говоря это, она продралась сквозь сплошную стену спин, под неодобрительные шепотки, прошмыгнула под ложем взведенного арбалета, и схватила Анку за руку, загораживая от людей собою. — Что, скажете лучше, чтоб меня медведь задрал, а? Так вы значит получается?

Несколько замедленно Анка опустила взгляд на свою ладошку, и сжимавшую ее горячую и влажную ладонь подруги. Что это? Минутное помутнение прошло, как будто его и не было, а на улице стало светло как прежде. Злость, вытеснившая до того тревогу, улетучилась, и в душе девушки не осталось ничего, кроме пустоты. Опустошенно она уткнула лоб в плечо Гразины, и тихонько захлюпала.