Ладно, будем контачить с "органами" на голубом глазу, изображать лоха и ходить по лезвию. Никуда не деться, никуда, если уж со всех сторон обложили. Сопят в затылок, издевательски хрюкают...

"Хоть убей, следа не видно,

Сбились мы, что делать нам?

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам...."

А такое вам не снилось ли, Александр Сергеевич? Взрывы в Москве, убийцы в театре, юные наркоманы, малыши, стреляющие в родителей, сожители поедатели трупов. Пельмешки, приготовленные из бывших собутыльников для угощения следующих. Отрезанная голова любимой вместо футбольного меча на весенней, гогочущей спортплщадке. Сыночек, сожженный в топке по причине тесноты проживания. Эх, много, слишком много бесов... Или вот, история, не имеющая аналогий в учебных заведениях вашего исторического периода, Поэт. Два верзилы нарядились в черные плащи, ворвались в кафетерий собственной школы. Вначале разнесли ногу пулей однокласснице и объявили: "Не волнуйтесь, ребята, через несколько минут вы все будете мертвы." После чего расстреляли жмущихся к полу от ужаса соученикам и преподавателей. Двенадцать трупов, двадцать три раненых. В солнечный апрельский день симпатичной американской школы "Колумбайн".

Севан отлично помнил строки из дневника одного из них: "Я жду не дождусь момента, что бы кого-нибудь замочить. Я пойду в место, где много народа и все взорву. Если меня застрелят - наплевать. Мне хотелось бы убить и ранить как можно больше сограждан и, главное, всех этих спортсменов, которые стремятся преуспеть в жизни, быть счастливыми, милыми, помогать бедным, бороться с насилием, осторожно водить машину, не загрязнять окружающую среду, быстро мыться под душем, что бы не расходовать воду, кушать здоровую пищу и не курить. Всем подобным я говорю: Заткнись и умри!"

Севан мысленно просмотрел свою сорокатрехлетнюю жизнь, сплошь состоящую из перечисленных американским ублюдком смертных грехов - хорошо учился, обожал баскет, гонял в футбол, здоровался со старшими, стремился преуспеть и семь раз бросал курить... "Заткнись и умри, ты слишком много размышлял о счастье и имел подлость заботиться о других" - сказал он себе, подумав, что назначенный ему на сегодня анонимом встреча может поставить точку в чреде жизненных "преступлений".

Накануне по мобильному телефону позвонил некто и прогнусавил в трубку:

"- Необходим контакт. Без свидетелей. Ровно в полночь мы найдем тебя сами"

Может запугивают, может - шутка, а ещё вернее - сигнал. Сигнал от тех, кому Севан мог помешать. "Найдут сами"! Это значит - адресок можно не называть и о передвижении в пространстве не беспокоиться - сами все вычислят. Завидная осведомленность. Он приехал в пустой поселок, прихватив пивко и удержавшись от приобретения сигарет.

В 23.30 Севан включил телефон - он тут же зазвонил. Ага, значит, дачный адресок всезнайки не вычислили!

- Слава богу, наконец-то дозвонился! Весь день вас разыскиваю, Семен Осипович. Крайне важное сообщение. Необходимо встретиться, - прокричал в ухо взволнованный Трошин.

Севан мысленно чертыхнулся и назначил встречу в понедельник в пирожковой - хоть позавтракать удастся нормально, если живым останется. Попрощавшись с энтузиастом сыска, он положил телефон перед собой. На дисплее менялась цифра, показывающая приближение назначенного анонимом часа. Но никто не звонил и не стучал в дверь.

Ровно в полночь Севан встал, с последним сомнением бросил взгляд на лежащий на тумбочке "стечкин" и лениво потянулся. Ничего не менять! Никакой паники в разомлевшем от тепла и тишины теле, никаких резких движений. Ступая смуглыми ступнями по белоснежному насту, он вышел на крыльцо, глянул ещё раз на часы, подсветив узкий прямоугольный циферблат, оглядел заметенный снегом палисадник и тут же заметил листок, приколотый к балясине глубоко всаженным лезвием. Рукоятка охотничьего ножа - старого, дедова, была холодной, но листок сохранил девственную свежесть, словно только покинул ящик письменного стола. Несколько секунд назад кто-то проник в сад, перемахнул три ступени крыльца, приколол записку лежавшим на скамейке ножом и скрылся. Но ничего не слышал настороженно ждавший визита человек и не обнаружил следов. Сугробы не тронуты и пуховички на штакетнике забора не сбиты. Лишь легкие разводы потревожили снежный покров на притоптанной тропинке, словно кто-то прошелся по ней метлой.

"Удивляться нечему" - сказал себе Севан, прочитав текст, написанный на листке лиловыми чернилами и вдруг почувствовал озноб, будто сиганул в полынью.

Записка была короткой - тот, кто умел видеть и проходить сквозь стены, назначал ему свидание.

12

На следующее утро Филя сидел за угловым столиком пирожковой в районе Садового кольца и давал развернутые показания высокому брюнету. Обладатель чеканного профиля и озерного прозвища подливал в стакан собеседника из цветастого чайника ароматный травяной чай с запахом мелисы.

Филя расстегнул зеленую китайскую куртку и активно взялся за пирожки с капустой и грибами. В небольшой теплой комнате, декорированной под русскую избу имелось несколько пустых столиков, покрытых скатертями с деревенскими петухами. За стойкой мудрил над самоваром одетый под Куклачева парень и тихая песнь про замерзающего в степи ямщика лилась из-за часов с кукушкой.

- Прошу ещё раз прощение за беспокойство, Семен Осипович, но уж очень меня это смутило - мужик странный такой, весь черный и на лотке Ермолая Орфеева спрашивает - в мягком переплете! Вышел из иномарки с затемненным стеклами. Номер я запомнил.

- Да ты ешь, небось всю ночь в ясновидении практиковался, - скривил насмешливо уголки чувственных губ Севан. В куртке с откинутым капюшоном, с влажными кудрями над смуглым лбом он казался совсем молодым и совершенно не засекреченным. Внятно описав вчерашний эпизод с лысым покупателем, Теофил расслабился, разговорился:

- Вчера после смены поехал домой и все думал, думал... Печь натопил, на снег вышел - я в Люберах в старом доме проживаю. Считай - загородный особняк, - со смаком прихлебывал чай экстрасенс. - Вышел и что-то мне не по себе стало. Тишина и шорох такой, словно дворник переулок метет. Откуда ночью дворник в нашей дыре?.. Я ещё с творогом скушаю. - Он деликатно потянулся за очередным пирожком. - А на снегу следы от метлы!

Севан внимательно глянул исподлобья на ясновидящего. Вот типчик попался - может самый загадочный и есть: то ли что-то в самом деле чует, то ли знает, то ли разыгрывает, цену себе набивает.

- Слушай, а ты давно таким проницательным стал, Теофил?

- Филя. Так проще, Семен Осипович.

- Севан. Так красивей. Расскажешь про дарование свое или это секрет?

- Не секрет - чудеса в решете. Суровым реализмом и не пахнет поверить трудно. Уж очень китчевая "живопись" - как лебеди на базарных ковриках эпохи соцреализма, - Филя снял куртку и повесил на олений рог, служивший вешалкой. - Я ведь аспирантуру по кафедре филологии кончал, когда чуть под суд не загремел. Ну, это вы знаете.

- Знаем. И что ты, как руководитель экспедиции виноват в криминальном инциденте не был. Оставил без присмотра своих подопечных по причине уважительной.

- В горячке лежал. Как в трясину забрел плохо помню и как из неё меня местный житель выгреб - тоже. Деда этого Чучундром звали. Так он и выглядел - старичок-лесовичок. Травами поил, голову тряпьем каким-то укутывал бормотал, бормотал заговоры. Вынырну из жара, глаза открою, а во мраке седые патлы белеют и голос дрожащий причитает невнятно. Однажды очнулся - в избе никого, огляделся - не то вечер, не то утро - оконце крохотное, а за ним серо и ничегошеньки непонятно. Стены темные, а один угол солнцем светится. Из него икона в окладе с каменьями глядит и фотопортрет женщины, очень на нее, то есть на Деву Марию, похожей - глазища на узком лице огромные, чернющие, а в них скорбь безмерная. Поднялся, подхожу, рассматриваю - а там в углу все бревна позолоченные, аж жаром горят! Вспоминаю, как бормотал мне сквозь сон дел, что открыл он золотой источник, потому от людей и прячется. Ведь если где богатство - там жадность, а жадность - родная сестра смерти. Все они - демоны себялюбия из одного семейства. Ну, в общем, у него сильно значительная история выходила я даже как эпос записать хотел. Мы ж фольклор собирали этнографическая экспедиция. Так вот дед сообщил: в глуши лесной, чаще заповедной Живой источник бьет. Сквозь него солнце лучи посылает раз в году, когда с другой стороны Земли стоит. Весь шарик, значит, по тайному ходу, что прямо по оси просверлен, просвечивает и отливаются те лучи в чистое золото. Сила в источнике непомерная. Духи тьмы, что всему живому враги, только этой живой воды опасаются... Это я вкратце изложил. Тут и у здорового крыша поехала бы, а я в горячке, может даже в бреду - особо впечатлительный стал.

Едва оклемался, вышел из избы и побрел в лес прямо на свет, который из чащи пробивался и мне дорогу указывал. Слабенький, теплый... Я такой уже однажды в детстве видел у заброшенного карьера - думал - инопланетяне. А может, мы тогда с Колькой и придумали все...

Шел, шел, покачиваясь от слабости и чуть не свалился. Березку есенинским образом обнял, глаза таращу. Передо мной поляна, окруженная низкими тоненькими деревцами, как на картинах Нестерова. С краю поляны вроде холм из валунов округлых навален, а у его подножия - озерце, ну не больше бассейна, что на арене цирка для дельфинов делают. Только вода в нем воронкой заворачивается и как карусель кружит. Да не вода вроде расплавленное золото огнем светит. И кругом - все золотое! Деревья, трава, камни!... А среди волн - девушка плещется... Голова золотая - то показывается, то скрывается. Протер я глаза - нет, не мерещится. Нимфа эта порезвилась, на берег выходит. Нагая и словно позолоченная. Тонюсенькая, как прутик, прямо "девочка на шаре" Пикассовская. Только живая... Настоящая, это точно, и мокрыми волосами чуть не до колен облеплена. А к ней пес из-за камня выходит - огромный, лохматый, с плешивым боком и в мою сторону щериться. Показывает желтые клыки, задирая черную блестящую губу. Она его за загривок взяла, у ноги посадила - нашептывает что-то ласковое. Потом выпрямилась и шагнула прямо ко мне. Остановилась в трех шагах, смотрит... Смотрит так, словно я инопланетянин или святой.

- Ты кто? - спрашиваю. А самого в жар бросило, аж между лопаток струйка побежала.

- Дочь Источника, - отвечает тихо, напевно, что интересно по-русски.

- Я давно тебя видела, тебя дед лечил. И ещё много-много раз видела в ночном озере.

Обернулась, подняла с травы лоскут какой-то плетеный и как простыней замоталась:

- Ты можешь остаться жить с нами. Только никогда не ходи в эту воду она заберет тебя, - посмотрела на меня пристально, сдвинув светлые бровки, потом вдруг развела руками ветки золотые и в кусты брызнула, как перепуганная козочка.

Вернулся я в избу - Чучундр глядит мрачнее тучи.

"Зачем, говорит, Тею мою караулишь? Никто не должен её знать. Она для другой жизни назначена"

И тут услышал я ещё одну сказку о дочке Источника, которую нашел будто бы дед шестнадцать лет назад у кромки воды. А рядом сосуд с жидким золотом - расплавленным солнечным светом. Оно, мол для Теи - источник жизни. "Только об этом теперь нам с тобой одним должно быть ведомо. Если прознают лихие люди или скользкие тени тьмы - уйдет в глубь Источник, згинет Тея и солнце никогда больше не согреет землю. Поклянись на образе этом, что молчать будешь и уходи". Поклялся я... - Филя замолк, упорно глядя в пустую чашку. - Такая вот история вышла.

- Прости, - Севан шутливо зажал уши, - я ничего не слышал, задумался.

- Я так и полагал, - Теофил хмуро глянул сквозь очки и продолжил. Попрощался я с дедом и ушел. Стрекоча припустил во всю прыть. Споткнулся, глядь - моя знакомая под дубом сидит, ждет, словно мы здесь свидание назначили. В венке из желтых кувшинок, грызет яблоко - маленькое, лаково-красное. Рядом беленькая козочка с шальными глазами и пес драный.

- Это его медведь когтем зацепил, а дед вылечил. Я прощаю, что ты уходишь. Так надо. Только очень жалко. Мне тебя спросить много надо. Очень много везде тайны.

- Ты сама - тайна, - лепечу я в полном недоумении, потому что вижу живая девчонка, только худенькая и нежная неимоверно. Кожа тоненькая, прозрачная, аж голубые жилки просвечивают и волосы длинные, как нити золотой паутины - легкие, на ветерке порхают. Личико строгое и вдумчивое.

- Тайна очень большая! - согласно кивает мне неземное создание. - Она везде. Расскажи про лампочку. Правда, что в ней частичка солнца прячется? А куда она девается, когда свет не горит?

- Это электричество, - я зажег фонарик. - Ты в школу не ходишь?

- Мне нельзя. Я слабенькая, должна много возле огня греться и в Источнике, когда он не злой, силу получать. Но я читать могу. Очень много слов читала. У деда книга есть старая - 1936 года. Там про электричество не сказано. "Учебник геометрии для средней школы" называется и ещё другие. А про электричество я сама много знаю. Все теплое и живое происходит от солнечного золота. Жизнь - тепло, свет. Ночью луна и черно. Страшно. Зима смерть.

- Верно говоришь. Вся земная энергия - от солнца. А ночью всем темно и страшно. У каждого человека глубоко внутри страх притаился, - бормотал я бодро что попало, потому что не знал, что она обо всем-то на самом деле знает. Что для неё Жизнь и Смерть.

- Бояться плохо, - она поднялась, протянула тонкую руку и дотронулась до моего лба. Словно током от пальчиков её прозрачных, невесомых ударило. А она ладони мне на глаза положила и зашептала что то. Потом говорит:

- Я тебе силу дала. Что бы ты меньше боялся и лучше в темноте видел. Теперь уходи и забудь все. Вспомнишь, когда понадобится.

...Филя вздохнул:

- С тех пор я слегка крышей подвинулся и больше нужного чувствую. А она за весь разговор ни разу не улыбнулась... Не верите. Я клятву не нарушал, никому про это до сих пор не рассказывал. Только теперь чувствую, что мне сила нужна. Всем нам, кто с Уничелом сражаться должен.

- Похоже на сон, - Севан взял ватрушку и решился, наконец, пожевать. А иронизировать над услышанным не стал. Уж больно серьезно рассказывал ему свою историю парень.

- Не думайте - я наркотой не балуюсь. В психдиспансере на учете не состою. Сочиняю, правда, немного. Стихи.

- Стхи... - вздохнул Севан и резко изменил тему: - Так мужчина в черном тебе не понравился?

- Насторожил! Зачем ему в мягкой обложке? Почему Орфеев и Воронин? У классиков авангарда аудитория узкая. Но главное - бритый он, а на загривке пятно, словно чернилами брызнули. Пятно лиловое, вспухшее, так и кажется, что вся спина такая. Формой напоминает очертания Южной Америки.

- Может, татуировка?

- По виду родимое. Лицо не рассмотрел - он боком стоял, - хмурил брови экстрасенс, прихлебывая чай. - Вы когда его возьмете, обязательно меня позовите. Могут вскрыться любопытные факты.

- Это непременно. Спасибо за наводку, за доверие, и за соблюдение конспирации, - Севан поднялся. - Пора на службу. Буду держать тебя в курсе.

- Мне лучше звонить по Московскому, как прежде, или на трубу Жетону мы рядом работаем. - Филя чиркнул телефон и с сомнением посмотрел на оставшиеся булочку - сунуть в карман или завершить под чаек?

Когда дверь выпустила на морозную улицу высокого брюнета, очкарик пристально огляделся. В комнате, пропахшей свежей выпечкой, никого не было, лишь возился за самоваром "Куклачев". Смылись, значит? Или померещилось? Вскоре за витринным стеклом показалась массивная черная фигура и, озираясь, ввалилась в дверь. Филя махнул рукой, подзывая Жетона к столику.

- Ну что, убедился? Здоровенный такой мужик в синей куртке - мой куратор. Поехал лилового брать, того, что Ер.Орфеева спрашивал.

- Завалил все же человека! Эх, не любишь ты авангард. А лиловый любит! И я тащусь. Но это ещё не основание, что бы на нары запахать. Однако, скромно сидели, - окинув глазами стол "казак" не заметив интересующего предмета.

- Прямо сразу на нары! Может за ним следить будут и тем самым помогут выйти из преступной группировки. - Филя заметил разочарование друга относительно напитка в чайнике. - Здесь спиртное не продают.

- Если ты такой уж ясновидящий, да ещё намерен инициативу перехватить - сам следи за подозреваемыми, - неуловимым пасом иллюзиониста он отправил в рот одинокую булочку. - Червячка хоть заморю, если погреться нечем.

- Как я на него выйду? Мои возможности не позволяют определять адрес человека по родимому пятну и литературным пристрастиям. Женька, ну пожалуйста...

- Верно. По пятну выявить местожительство трудно. По номеру автомобиля проще будет, - гордившийся своими связями во всех сферах столичной действительности, Жетон достал телефон, вышел на улицу и после довольно длинного созвона сообщил:

- Пиши или запоминай: - владелец черного "опель-седана" - Рясов Гариб Рустамович. Менеджер клуба "Ночная орхидея". Усек? Мне с тобой прогуляться или сам на стрелку отправишься?

- Здесь надо одному действовать. А где это находиться?

- Да тебе, начальник, секретарша нужна, а не доктор Ватсон, - Жетон с тоской оглядел интерьер: - Под избу шарят, а с самогоном напряг.

13

Ветрено, слякотно, сизо. Такой день бывает сразу после сомнительного торжества Восьмого марта, от которого ничего вроде не ждал, а когда проехали, в мозгах свербит: "вот и праздник прошел, будто и небывало..." У окон, запавших и почерневших от мартовской промозглой метели, у прохожих, прячущих лица в воротники - очевидный синдром похмелья. Ничего не хочется в такой день, ничто душу не греет, лишь распирает тупая тоска, обнажающая быстротечность черно-серого бытия. Хочется спрятаться в умятую ложбинку старого дивана, завалить тумбу в изголовье зелеными томами Бунина и углубиться в иную реальность, где все твое, настоящее, кровное - и злость, и сжигающая страсть, и восторг и боль...

Теофил встал рано, чисто выбрился у мутного зеркала, придирчиво отобрал футболку под свитер, использовал даже остатки подаренного Валькой одеколона и пристально всмотрелся в свое отражение. Не слишком молодому человеку с благородной впалостью щек, обманчиво грозным хрящеватым носом и какими-то желтыми и жалостливыми собачьими глазами предстояло спасти мир. Не слабо... Для начала, конечно, придется внедриться, освоиться, распознать врага, а потом пустить по его следу превосходящие силы прогресса под руководством Севана. Плевое, если разобраться, дело. Вот только не тянул, увы, желтоглазый на суперагента и качковостью не отличался. Но ведь было в нем нечто, что томило грудь и заставляло произносить перед спящей Валькой пламенные монологи, что фырчало и шкварчало отродясь в каком-то разделе ума или совести, не давая покоя. И призывало, призывало... Значит, рви на груди тельник, Теофил, и на амбразуру при, герой - "сражаться подано". Тетрадка... карандаш, да куда, к чертям пропадают все "шарики"... Вот, вот проклевывается:

"...Нет мочи подражать Творцу здесь, на сырой земле. Как страшно первому лицу в единственном числе..."

Он вынырнул из омута слов, лишь когда решил, что стихи завершены.

Покидая свое жилище, состоящее из застекленной поверху цветными ромбами веранды (использовалась только летом), горницы, соединенной с кухней беленым боком русской печи и восьмиметровой "спальни" с продавленным диваном, крытым выгоревшим зеленым плюшем, Филя прощальным взглядом обласкал вещи. Тройная спинка доисторического мебельного гиганта жалась к печи, изголовье упиралась в полную книг этажерку, хранящую запах детства, отрочества, взросления, а "глядел" он в оконце, перед которым мотались голые ветки яблонь. Втиснулось в горницу и фортепиано, выселенное из скромной материной квартиры за ненужностью. Не музицировала давно госпожа Трошина, сменившая музыкальную направленность на швейную. Иное обрела дело - для фирмы "Интерьер" на дому шторы сточила. Не пользовался инструментом и Теофил, завалив его остатками не разошедшейся прессы. Много самых высокопробных сюжетов хранило в себе коричневое, в сколах, царапинах и трещинах тело молчаливого существа, умеющего говорить музыкой...

Теофил подавил острое нежелание расставаться с надышанной берлогой и следовать в город на смертельно опасную встречу. Тяжко вздохнув, он подхватил старательно упакованный пакет, в котором находился том Орфеева "Антология русского духа", тоненькая книга Воронина на английском с дарственной автора в виде японских иероглифов алым фломастером, изображавшим кровь, а так же роман того же автора "Весна в Освенциме". Эти раритеты удалось добыть Жетону для выполнения задуманной Теофилом акции.

В автобусе и в электричке он старался не думать о предстоящем и не строить никаких планов. Методика в ходе жизненного опыта опробована лишь одна: пустить дело на самотек, полагаясь на интуицию и импровизацию. Авось и вынесет прямо на передовую фронта как бывало не раз. Сейчас, правда, никаких позитивных примеров в памяти не возникало, зато маячила лошадиная физиономия Надьки Килькиной, кривляющаяся и шепелявящая сквозь прореху в семилетней беззубой челюсти:

- Врун, врун, врун...

- Дура щербатая, - лаконично отражал нападки третьеклассник Трошин.

"Мы не можем классифицировать продукт активно функционирующего мозга по параметрам соответствия с реальностью. Поскольку толком не знаем, что представляет последняя и следовательно, отношения с ней на уровне осмысления могут складываться самые разные" - смутно парировал повзрослевший Трошин подобного рода претензии, поступающие в его адрес. Он постановил раз и навсегда: пусть узколобые бараны решаю проблему выбора терминологии сами - врун, аферист, фантазер, придурок. Все верно, все подходит. И уж если быть честным, не слишком-то ясновидящий.

"Никакой ты, Теофил, не экстрасенс. Профанация и лабуда, - унизил себя Филя на подступах к объекту и живо заступился за собственное достоинство: - А вот это доказать совершенно невозможно." Припомнилось недавнее: два посетителя в пирожковой, где происходила встреча с Севаном. Мужчины сидели за столиком в темном углу, сдвинув лбы над чашками и странным образом держали руки в карманах, не занимаясь трапезой. А когда один чуть повернулся, то кисти слегка высунулись и были они не обычные, а в лиловых лоснящейся кожи перчатках! Но не успел разглядеть их Филя и не заметил, как покинули типчики пирожковую. Были - и нету! Так как это все понимать? Глюки, фантазия? Или хитро легли тени в комнатенке, что бы оформить разговор Фили с куратором большей значительностью? А может, подает голос эзотерическая информация, подсказывает ход мысли, предостерегает?

"Уймись, Филимон!" - приказал он себе и постучал в стеклянную дверь клуба "Ночная орхидея" с табличкой: "Закрыто до 22". Показалось заспанное, припухшее лицо мужеподобной дамы, обрамленное густыми прядями льняного парика. Стараясь быть спокойным и скучно-усталым, Трошин тихо назвал имя лилового и сообщил, что имеет к нему сугубо важный разговор. Представился коротко - Теофил.

- Понятно, - зевнула дама, вмиг оценив роскошь его длинных, свежевымытых шампунем "Персик" волос и пропустила посетителя в недра пахнущего вечным развратом заведения. Повинуясь указанию её махнувшей в сумрак длани, Филя миновал фойе и, нырнув в прорезь парчовой шторы, оказался в полутьме небольшого, глухо задрапированного со всех сторон зеркальной сборчатой клеенкой зала. В центре круглого, играющего бликами пространства имелся пятачок сцены, к которому свисали из-под шатрового, тоже зеркального купола канаты, трапеции и конструкция с прожекторами. Один из прожекторов, самый большой, крутился, разбрасывая по стенам оскольчатые взрывные блики. От этого у Фили слегка поехало в голове и создалось впечатление, что он находится внутри шарика, скомканного из шоколадной фольги. Над осветительными приборами мудрил специалист с отвертками, а за ним наблюдали двое, сидящие за одним из дюжины окружавших сцену маленьких столиков. Лысого Трошин узнал сразу. У Лилового, как он мысленно прозвал любителя авангардной литературы, оказалось немолодое, эстетически неоформленное лицо - словно скульптор прервал работу на этапе первого небрежного наброска - навалил кое-как глины, наметил черты, но не удосужился долепить приплюснутый нос, нависшие надбровья и зачаточный подбородок. Толстая яркая губа лысого почти касалась украшавшего ворот его сорочки пестрого шейного платка и блестела слюной. Так стоило бы гримировать актера для роли главы омерзительной шайки, но было бы совершенно неуместно с подобной внешностью орать электрику хриплым боцманским ревуном:

- Смотри, профессор гребаный, сорвешь сегодня представление - будет тебе "надбавка". Я лично ввинчу этот рефлектор тебе в задницу.

Компанию Гарибу Рясову составлял немолодой человек в макияже юноши и балетном костюме типа принца из "Лебединого озера" - все сильно нарядное, блестящее, отчаянно романтичное и опасно обтягивающее. Оба собеседника следили за работой осветителя и рассматривали цветные буклеты. Доносились слова : "цветовая гамма", "общая композиция", "Арт деко..."

Увиденное и услышанное заставило посетителя замереть у столика Гариба в почтительном недоумении.

- Теофил. Я зашел по поводу интересующей вас литературы. Случайно услышал, как вы интересовались у лотка. Вот - "Весна в Освенциме". Воронин, Ермолай Орфеев. Из личной библиотеки, - выпалил он заготовленный текст и достал из пластикового пакета книги.

- Чего надо? - взревел Лиловый, окидывая визитера брезгливым взглядом.

- Вы от Льва? - улыбнулся Розовый в трико и грациозно, по дамски протянул руку, вроде для поцелуя. Наманикюренные пальцы благоухали сладкой парфюмерией. Ласковым взглядом он извинялся за грубость своего собеседника.

- Марлен. Прошу вас, без церемоний. У нас тут технические накладки. Садитесь же! Дайте скорее посмотреть! Как мило с вашей стороны! Английский? А на родном ничего нет!? Вот это уже лучше. На родном языке мне как-то ближе.

- Язык ему безразличен. Ему другое надо, - Гариб загоготал. Подтираться! Отсюда и обложка требуется мягкая. Я для Марика искал, к юбилею. Угодить хотел. - Он загоготал с новым энтузиастом, смущая Розового. - Хобби звезды уважать надо.

- Нельзя быть таким нетонким, если даже пришел в искусство из спорта. И это не правда. Я все читаю, - обиделся чуть ли не до слез немолодой мальчик. Присев за столик, Филя заметил, что у него подкрашены розовым скулы, веки и даже подбородок и что подкрашенный хочет произвести на продавца книг приятное впечатление, не случайно коснувшись его коленом. А на лежавших на столе рекламных проспектах шоу клуба "Ночная орхидея" было изображено такое... Филя с трудом отвел глаза.

- Вы понимаете меня - это нечто запредельное по смелости и бесстрашию эстетизма! - он взял "Весну в Освенциме", - Воронин написал от первого лица, будто все сделал сам... Ну пытки эти... состояние истязателя... Гарик, ты представляешь - кал падает из заднего прохода девушки прямо в открытый глаз! Слушайте: "у неё с попочки удалены все волосики и все припудрено и я спеленут мокрым чтобы стягивало медленно и у неё сфинктер крестом и над лицом и крест кала на лицо крест кала на мое лицо..." (Здесь и ниже точные цитаты Владимира Сорокина и Вик. Ерофеева). Прямо как в соборе помолился.

- Помочился! - загоготал шутке Гариб. Марлен не удостоил его внимания, обращаясь исключительно к длиннокудрому ценителю прекрасного:

- Потом ему скармливают русского мальчика и еврейскую девочку. Бррр, мурашки по коже от наслаждения, от пыток, от людоедства... А в конце такой мощный эмоциональный аккорд - труп героя с ампутированным членом фаршируют золотыми зубами евреев, а прямую кишку набивают глазами немецко-русских детей... Воронина знают и переводят во всем мире. Прелесть, как жутко! Такая творческая подзарядка - я перед выступлениями особо волнующие места перечитываю... Ощущение запредельное!... Знаете, друг мой, я в детских летах в садовую выгребную яму свалился. Едва не захлебнулся. Такая была эррекция! Лето, мухи зеленые, запахи, полный рот гниющих масс... Сами понимаете... страшно эротично! Когда Воронина читаю - каждый раз словно заново детство переживаю! - Марлен артистично вздрогнул всем телом и закатил глаза, изображая экстаз. Похожая поза была изображена на цветном, мастерски выполненном фото буклета. Там же были представлены и другие танцоры в перьевых гульфиках и с обнаженными задницами. Натренированные мускулы ягодиц крепко сжимали цветок искусственной алой розы, похожей на качанный салат, сделанный из кумача.

Теофил перевел дух и обратился к Лиловому с заранее продуманный фразой:

- Хотелось оказать вам личную услугу, как знатоку прекрасного, - он с преувеличенным интересом огляделся, интересуясь, якобы, и Марленом и интерьером: - Возглавлять такой клуб в условиях полной некомпетентности населения... подлинный героизм!

- Некомпетентности! Не то слово! - вопиющей эстетической темноты! Марлен взял его за руку. - Я сразу разглядел в вас человека с неординарным вкусом. Непременно посмотрите ночное шоу! Сегодня солирую я. Приглашаю.

- Марлен чрезвычайно общительный. Всех зовет посмотреть, как он "лебедей" будет трахать. Это у нас номер такой, известный балетмейстер ставил. Лебеди, значит, голубые - а принц - Марлен их делу обучает. Знатоки говорят, явление мирового масштаба. В Голландии буклеты печатали. Какая бумага! А фотограф, фотограф - во блин, с душой педрила работает!