Ирка Хортица и компания

Оба рыбака охотно закивали:

– А как же, чистая милость Господня он и есть! – немедленно согласился один. – Вчера лодку Андреаса в самом начале шторма в море перехватил и к берегу пригнал!

Рыцарь поглядел на них недоуменно: видели? О ком это он – не о Господе Вседержители же нашем? Что за ересь? Но юная сестра-привратница лишь еще разок строго поглядела на рыбаков – оба седобородых дядьки потупились – но переспрашивать и поправлять не стала.

– Слава о чудесной лечебнице монастыря Панагии Айя-Напа, Богоматери Лесной, вышла далеко за пределы Кипра, сестра. – снова вмешался рыцарь.

– И потому к нам тащат теперь всех мертвых побродяжек? – раздался резкий женский голос.

От открывшихся дверей монастырской церкви к ним шла женщина – так быстро и решительно, что полы рясы путались у нее в ногах, но она даже не пыталась придержать их. Обрамленное белым апостольником лицо было смуглым и горбоносым, с едва заметными морщинками вокруг темных, как вишни, глаз, тонкие губы плотно и неприязненно сжаты. Молоденькая сестра-привратница крепко сцепила пальцы, опустила глаза и едва слышно зашептала молитву, а рыбаки принялись испуганно кланяться, не выпуская своей ноши – волосы утопленницы мели землю у ворот, голова бессильно болталась.

– Так ведь То Фелико Терас… – не разгибая спины, снова пробормотал один.

На сей раз рыцарь его расслышал… и едва заметно вздрогнул от радости. Уж настолько-то он местное наречие знал!

– Что ты сказал? – стремительно подалась вперед монахиня.

– Она живая еще, сестра! – вмешался второй рыбак, пиная товарища ногой и что-то выразительно показывая глазами. От этого «незаметного» пинка приятель его чуть не упал, а овчина вновь свалилась с утопленницы. Рыцарь торопливо отвел глаза. – Только вот плоха совсем.

А еще худа как щепка. Может, и впрямь побродяжка?

– Господь уже явил ей милость, дозволив спастись в шторм. – отрезала старшая монахиня. – Ежели будет на то его воля, сохранит ей жизнь и на суше.

– Руками этих добрых людей Господь привел ее к нам, чтоб мы тоже стали орудием Его воли. – не отрывая глаз от земли, прошептала сестра-привратница, за что удостоилась гневного взгляда.

– Тогда кто-то из этих добрых людей… – последние слова старшей монахини прозвучали особенно едко. – …не поскупится и на пожертвование для монастыря, покрывающее усилия наших лекарок, бесценные травы, неусыпные бдения над выловленной из воды бродяжкой? Или сии люди добры лишь за монастырский счет?

Над двором обители повисло молчание. Выглядывающие из церковных дверей немногочисленные монашки не осмеливались переступить порог, точно боясь увязнуть в нем как мухи в апельсиновом варенье.

– Видит Бог! – краснея от гнева, рыкнул рыцарь и потянув за шнурок на шее, вытащил потрепанный кошель. – Я вез это, чтоб положить к чудотворной иконе обители, в надежде, что благословленные ею славные лекарки помогут моим старым ранам. Но я не оставлю эту несчастную умирать! – и он рванул кошель с шеи. Шнурок лопнул.

– Господь оценит вашу жертву, монсьер! – протягивая к тощему кошелю цепкие пальцы, хмыкнула монахиня. И безжалостно добавила. – Но на двоих тут не хватит.

Рыцарь шумно выдохнул – и окинул монахиню долгим презрительным взором. Та в ответ только скривилась – даже глаз не опустила. Рыцарь посмотрел на обвисшую на руках рыбаков женщину… и выпустил завязку кошеля. И тут же закашлялся: гулко, страшно, с тяжелыми хрипами. Последние лучи закатного солнца исчезли за монастырской колокольней, рыцарь с тоской поглядел им вслед. Снова тьма, снова дорога… Но отступить теперь, когда уже так много сказано, отступить на глазах восхищенно глядящей на него девочки в рясе, и этой, второй, недостойной зваться не то что Господней невестой, а и вовсе женщиной! Нет!

– Вылечите ее! Я ухожу! – прохрипел он, беря коня под уздцы.

– Не стоит, монсьер! – новый голос, донесшийся откуда-то сверху, был спокоен и мягок.

Рыцарь запрокинул голову. Еще одна женщина в монашеских одеждах неторопливо спускалась по лестнице с верхней галереи. Молодая, старше привратницы, но изрядно моложе той, что гнала их вон. Высокая, статная, лицом она напоминала мраморную статую древней демоницы, безбожными людьми прошлого называемую богиней. Статую отыскали в земле неподалеку от его родной Венеции и конечно же, разбили – слишком много греховного искуса было в белом мраморе. Но проклятая демоница даже сейчас продолжала искушать честного христианина – сравнивая черты монахини на галерее с чеканными чертами статуи, рыцарь невольно вспоминал и обнаженное мраморное тело. Прости, Господи, грешника!

– Мать-настоятельница! – рыбаки поклонились снова, на сей раз очень глубоко, и не со страхом, а с искренним уважением.

– Осторожнее! – мать-настоятельница предостерегающе вскинула руку, глядя на снова мотнувшуюся голову утопленницы, и заторопилась вниз. – Сестра Аполлинария у нас с недавних пор ведает монастырской казной. Говорят, в первом своем монастыре она с этим неплохо справлялась. Просто она еще не знает, что все здесь… и казна тоже… существует для поддержания монастырской лечебницы. Но она научится, несомненно! – настоятельница наклонилась над женщиной, подняла той голову, без всякой брезгливости касаясь слипшихся волос. Кивнула рыбакам на добротное деревянное строение у каменной стены монастыря. – Несите ее! Сестры, вы теряете бесценное время – вас ждут страждущие! – она обернулась к все еще топчущимся у дверей церкви монахиням и те торопливой стайкой потянулись к лечебнице.

– Но повечерие стоять? – вскинулась сестра Аполлинария.

Настоятельница только вздохнула:

– До повечерья, сестра, можно еще немало успеть. Например, тщательно вымыть полы в лечебнице!

– Я? – взвилась монахиня, но настоятельница только небрежно кивнула и снова повернулась к рыцарю:

– Сестра-привратница поможет вам обиходить скакуна.

– Дама… – оглядываясь на молоденькую привратницу, засомневался рыцарь. – Девочка…

– Здесь нет никого, кроме дам. И девочек. – улыбнулась настоятельница. – Я осмотрю вас, когда закончу с той несчастной. Мне совсем не нравится ваш кашель.

– Матушка! – к настоятельнице сунулся рыбак. – Дочка моя…

– Можешь зайти к ней, когда сестры закончат осмотр. Скоро и вовсе домой заберете. – кивнула настоятельница.

– Храни вас Бог, матушка, если б не вы – пропала б девчонка, а она ж у нас одна! – рыбак стиснул у груди драную шапку.

Толчок заставил его пошатнуться и отступить в сторону – сестра Аполлинария метнулась к настоятельнице и прошипела той в лицо:

– Вы не можете отправить меня мыть полы!

– Сестра… – настоятельница снова вздохнула – бесконечно устало, бесконечно терпеливо. – Вам следует понять. Мы все трудимся в лечебнице. Таково наше послушание. Все сестры начинают свои труды одинаково. Не могу же я вас, неумеху, отправить сразу к больному!

– Мне все едино, как начинают все сестры! Меня прислал епископ, чтобы я позаботилась о монастырской казне! Владыка полагает, что монастырь должен содержать себя сам, а не просить у епархии. А о каком содержании речь, если мы будем лечить всех бродяг! – голос сестры Аполлинарии возмущенно взвился. – Быть может, к нам завтра кто из богатых венецианцев пожалует… или сам владыка со своей подагрой… а у нас полна лечебница нищебродов! Рыбацкие дочки, безродные утопленницы…

– Родовитые утопленницы ничем не отличаются от безродных – вы еще сами в том убедитесь, сестра. Если приживетесь тут, у нас. Касательно казны… – настоятельница вдруг неожиданно ловким, стремительным движением выхватила кошель рыцаря из рук сестры Аполлинарии. Улыбнулась снисходительно обескураженной монахине. – За сотню лет с тех пор, как здесь, в пещере, была обретена икона Богоматери Лесной, монастырь скопил достаточно богатств, чтобы позаботиться о страждущих и попавших в беду без помощи епархии.

– Уж не забыла ли мать-настоятельница, что имущество всех монастырей принадлежит епархии? Теряет монастырь – теряет и владыка! – зло сузив глаза, прошипела монахиня.

– Приобретает монастырь – приобретает и владыка. – подбрасывая кошель на ладони, кивнула настоятельница. Сестра Аполлинария довольно осклабилась – и снова потянулась к кошелю. Еще одно мгновенное движение – и метко брошенный кошель упал в ладони рыцарю. – Я имею в виду духовные сокровища. А готовность пожертвовать собой ради спасения неизвестной дамы – высшая добродетель. – и она ободряюще улыбнулась. – А вас, сестра… Право же, разве я могу доверить казну той, о коей не знаю даже, как она управляется с ведром и тряпкой? В лечебнице должно быть, очень, очень чисто. А то вдруг богатые венецианцы… или подагра с владыкой.

– Вы не посмеете! Владыка велел…

– С епископом я сама решу. А пока его здесь нет… Ведро. Тряпка. Щетка. – и она очень выразительно поглядела на мятежную сестру.

Та открыла рот, видно, собираясь возразить. И закрыла. Круто повернулась на пятках, так что подол рясы взвихрился, и направилась прочь. Замерла под устремленным ей в спину очень пристальным взглядом. Обернулась… и наконец неловко поклонилась. И понурившись, побрела прочь. Настоятельница удовлетворенно кивнула… и снова улыбнулась рыцарю.

– Богоматерь Лесная принимает всех своих болящих чад. – и сморщила точеный нос. – Сразу после того, как они посетят мыльню.

– Скорее, матушка! – закричала выскочившая на крыльцо монахиня. – Утопленница эта… у нее судороги!

Настоятельница пустилась бегом. Глядя ей вслед, рыцарь понюхал рукав своего дорожного одеяния – и понял, что в мыльню надо. Особливо если и впрямь… осматривать буду. Он смущенно поежился.

Вопль, больше похожий на рычание, донесся из распахнутых дверей лечебницы. Тут же к нему присоединились пронзительные женские крики, и рыцарь сорвался с места, одним махом преодолев ступеньки, и ворвался в лечебницу.

На узкой деревянной койке билась утопленница. Ее тонкое худое тело извивалось самым чудовищным образом. Опираясь на затылок и пятки, она выгнулась точно мостик, поднимая двух повисших на ней монахинь разом.

– А-а-а! – разжав руки, монахини посыпались на пол, да так и застыли, с ужасом глядя на утопленницу.

Лицо выгнувшейся, будто лук, утопленницы было запрокинуто – рыцарь видел залитый белой пеной подбородок, темные ямки ноздрей, глаза, по-прежнему закрытые. Она оскалила зубы, точно дикий зверь, хрипло зарычала… и с чудовищной силой грянулась спиной обратно на койку. Раздался жуткий треск.

«Хребет сломала!» – успел подумать рыцарь, когда утопленница выгнулась снова… и он увидел трещину, расчертившую толстую сосновую доску.

– Бабах! – она снова шарахнулась спиной об койку. – Хряп! – острая щепа откололась от доски, со свистом пронеслась над головами монахинь и воткнулась в стену.

– Бесноватая! – раздался неожиданно довольный голос, и оглянувшийся рыцарь увидел сестру Аполлинарию – лицо ее выражало неприкрытое злорадство.

– Что встали, держите ее! – выкрикнула прижавшаяся к стене мать-настоятельница. Ряса на ней висела лохмотьями, а по прижатой к груди руке ручейками сбегала кровь. Рыцарь хотел шагнуть к ней, но резкий, как удар хлыста, приказ точно сам собой швырнул рыцаря вперед. Он навалился поперек бьющегося в корчах тонкого тела, немалой своей тяжестью прижимая его к койке… Мокрые волосы, будто плети, хлестнули его по лицу. Сила, чудовищная, неодолимая, будто рушащийся с горы камнепад ударила в грудь, он взмыл над койкой… и отлетел в сторону, со всего маху приложившись спиной о бревенчатую стену. Загудело.

Сквозь вертящиеся перед глазами кроваво-черные колеса увидел скользнувшую мимо статную фигуру в изорванной рясе. Настоятельница подскочила к женщине и положила ей руку на грудь. Он даже попытался кинуться, оттащить неразумную – сила у бесноватой такая, что она просто снесет монахиню прочь! Но сумел только застонать и дернуться, не в состоянии поднять себя с пола. Ладонь настоятельницы – совсем небольшая, с изящными тонкими пальцами – придавила извивающееся тело и… принялась аккуратно отжимать его вниз. Широко раскрыв глаза, рыцарь глядел как выгнувшаяся дугой бесноватая опускается на койку: медленно, плавно, точно под неумолимым давлением. И вот она уже лежит под легко придерживающей ее ладонью. Попыталась было снова дернуться, потом издала долгий задушенный полурык-полухрип, глаза ее распахнулись, пару мгновений она вглядывалась в склонившуюся над ней монахиню, и рыцарю казалось, что даже принюхивалась – ноздри ее выразительно шевелились. А потом веки ее опустились, и женщина обмякла, снова потеряв сознание, и уже не шевелясь.

– Святая! – благоговейно прошептал рыцарь, глядя на настоятельницу. Ну а как иначе – не силой же она укротила безумицу, способную отшвырнуть его, человека вовсе не слабого?

– Отвар, быстро! – отрывисто скомандовала настоятельница, приподнимая несчастной голову и требовательно протягивая вторую руку – рукав висел лохмотьями, а с пальцев на чисто выскобленный пол одна за другой скатывались темные кровавые капли.

– А-а-а-а! – не отрывая глаз от этих капель, сестра Аполлинария завизжала. – Чудовище! Монстр! У ней когти! – ее дрожащий палец указывал на лежащую женщину.

И только сейчас рыцарь увидел – на проглядывающей из разорванного рукава белой руке настоятельницы виднеются четыре продольные кровавые полосы. Точно следы когтей!

– Глупости! – громко и решительно оборвала настоятельница верещащую сестру Аполлинарию. – Никаких когтей нет! – и в доказательство приподняла безвольно обвисшую руку женщины… с коротко обрезанными, скругленными, и кажется, даже отполированными, как у знатных дам водится, ноготками. – Несчастная просто испугалась скальпеля, которым я хотела срезать ее одежду! Выхватила и в помрачении… – она не закончила, а только выразительно тряхнула ладонью, снова обрызгав пол своей кровью. – Подаст мне кто-нибудь, наконец, отвар? А вы сестра Аполлинария, мойте! Физический труд не позволяет вредным тяжелым гуморам застаиваться в теле, а тем паче, доходить до мозга!

Сестра Аполлинария зашипел… и метнулась прочь, громыхая ведром.

Рыцарь задумчиво смотрел как настоятельница медленно, по капле вливает густой травяной отвар в безвольно приоткрытый рот утопленницы. Потом перевел взгляд на грубый деревянный стол рядом – на нем, тускло поблескивая лезвием, лежал непривычно тонкий и короткий ножик. Как его настоятельница назвала… скапель? Поблескивая. Лезвием. Совершенно чистым. Да и то сказать, если утопленница и могла его выхватить, как бы она так исхитрилась: четыре разреза один возле другого? А ведь точно как от когтей! Которых нет… Рыцарь покачал головой. Странно все это.

***

– Господи, помилуй мою душу грешную! – рыцарь яростно брыкнулся, выбираясь из-под придавившей его тяжести и широко раскрытым ртом принялся хватать воздух. По его лицу градом катился пот. – Клянусь, даже в битве при Павии5, когда меня завалило телами моих врагов, мне доставалось больше воздуха! Да вы смерти моей желаете, сестра!

– Господи, прости этого грешника! Взрослый человек, воин… а лечиться боится! Мать-настоятельница что велела? А ну-ка, марш под полог, монсьер! – и сестра Агнесс решительно набросила войлочный полог ему на голову. Жесткий раструб прижался к носу и рту, и рыцарь шумно засопел, покорно вдыхая пропитанный ароматом трав горячий пар. Все попытки высунуться из-под полога сестра Агнесс пресекала короткими болезненными шлепками, так что рыцарю только и оставалось покорно нырять обратно, сетуя на беспримерную жестокость юной сестры.

– Все? Неужели все? – полог скинули с головы, раструб, из которого, будто из адова котла, валил пар, отодвинули и рыцарь предпринял отчаянную попытку прорваться к далеким дверям, из которых веяло вечерними сумерками и незамутненной травяным паром свободой.

– Куда это вы собрались, монсьер? – возникшая в дверях настоятельница опасно прищурилась. – А ну-ка извольте на лавку! У вас не только с легкими беда, но и с позвоночником! – и она прошлась костяшками пальцев по его спине.

Придерживая простыню на чреслах, рыцарь потрусил к скамье. Так же быстро, как только что пытался сбежать. И с готовностью вытянулся. Неужели? Неужели здесь в монастыре владеют чудным искусством богопротивных османских банщиков? Неужели матушка-настоятельница сама… своими ручками…

Женские ладони мягко легли ему на плечи, легко пробежали по напряженным мышцам, придавили и…

– Аааааа! – рыцарь заорал, высоко и звонко, точно тенор в папской капелле! Его дернули, потянули, перевернули, загнули ногу к спине, а руку вывернули чуть не до самого седалища, и принялись месить, будто тесто в кадушке. – Что… вы… де…лаете… – с трудом изогнув шею, он сумел оглянуться через плечо… и с жалобным возгласом отвернулся, узрев обрамленную апостольником круглую добродушную физиономию и редкие усики над пухлой верхней губой. – Сестра Феодосия!

Статная фигура в рясе мелькнула в дверях, да и пропала.

Могучая сестра Феодосия, радостно взревев, сложила несчастного рыцаря пополам и принялась отбивать его об лавку, точно свежевыстиранное белье. Во всяком случае, самому рыцарю так казалось.

– А я-то думал, тут за мое здравие молиться будут! – наконец отпущенный из адского котла сестры Агнесс и из рук сестры Феодосии, намазанный какой-то пахучей дрянью и укутанный в овчину, рыцарь сидел на скамье у дверей лечебницы и морщась, прихлебывал из деревянного кубка редкой густоты и отвратности отвар.

Рядом послышалось звучное и злое фырканье. Рыцарь с трудом поднял голову – и уставился на сестру Аполлинарию, согнувшуюся под тяжестью ведра с помоями.

– Какие уж тут молитвы, если сама мать-настоятельница не является ни на утреню, ни к обедне! И нынче ее не было, и вчера. Доносили Владыке, что она и вовсе ни на одной дневной службе не бывает, да он не верил, а выходит, правда!

Рыцарь только головой покачал: вот же зловредная баба, а еще святая сестра!

– Она всю ночь проводит с больными! Грех вам не знать об этом, если уж даже я видел, как она глаз не смыкала над выловленной из воды несчастной дамой.

– Да-амой! – противно протянула сестра, перекладывая ведро из руки в руку. – А вы, монсьер, если уж такой… защитник дам, помогли бы ведро донести!

– Нельзя мне тяжести таскать, пока лечусь! Строго-настрого запрещено! – мстительно усмехаясь, развел руками рыцарь. Неужто думает, он позабыл, как она его последние деньги отобрать пыталась? – Уж простите, сестра!

– Господь простит! – хмуро буркнула сестра Аполлинария и пошла прочь, все также кренясь под тяжестью ведра. Потом вдруг обернулась и крикнула на весь двор. – Только вы ведь не лечиться сюда приехали, монсьер! Вовсе не лечиться! – и пошла дальше, не обращая внимания на устремленные на нее со всех сторон взоры.

Рыцарь вскочил… и тут же уселся обратно на скамью, принужденно улыбаясь, и всем видом давая понять, что не стоит слушать злоязычную монахиню.

«Откуда она узнала? Откуда? – мысли в голове метались точно рыбья мелюзга у берега. – И что сумела разузнать?»

***

– Я тебе мало плачу? – золотая монета скользнула по скобленом дереву и глухо стукнулась о глиняную тарелку с кашей. Рыцарь стиснул кошель в кулаке, а кулак спрятал под столешницей, чтоб хитрый плут не углядел, как мало денег там осталось.

– А что ли много, монсьер? – рыбак поглядел на тускло поблескивающий золотой, пальцы его дернулись непроизвольно… но остановились. Рука сменила направление – он выгреб из соседней миски горсть оливок и принялся закидывать их в рот одну за одной, смачно сплевывая косточки. – На всю жизнь вы меня обеспечить не обещаете, а ежели узнают, что я с вами… что я вам… Места мне в деревне не будет! Да и на всем Кава Греко!

– Ты выжига и плут, Вралис, и просто хочешь заполучить побольше денег! – рыцарь подался вперед, так что край столешницы больно врезался ему в грудь. – Местные жители счастливы будут, если мой меч избавит их от чудовища!

– Тишшше, монсьер! – Вралис воровато оглянулся, не слышат ли их. Но хорошенькая чернокосая подавальщица как раз скрылась на кухне, а из всех посетителей по раннему часу был лишь старый рыбак, уныло купающий вислые усы в кружке с молодым вином. – От нашего чудовища нам никакого вреда, одна сплошная польза! В каждой семье, почитай, есть те, кому в шторм помогли к берегу вернуться. Не самого – так деда, не деда – так прадеда. Один раз, говорят, даже целый корабль притащил – в снасть запрягся и как поволочет! Но то, может, врут. – на лице Вралиса на миг промелькнуло сомнение. – А остальное все – правда! – торжественно заверил он. – Вот и думайте теперь: что наши рыбаки сделают с тем, кто его жизни лишит?

– Да ты, никак, грозишь мне, пройдоха? – рыцарь откинулся на скамье, недобро щурясь и выразительно поглаживая рукоять кинжала у пояса.

– Ни Боже мой, монсьер рыцарь, как можно! – продолжая невозмутимо грызть оливки, пожал плечами Вралис. – Я говорю, что грозит мне! А потому… да, вы платите мало. Совсем мало. – и с видимым сожалением он подвинул монету обратно к рыцарю.

Тот коснулся кончиками пальцев золота, подумал… и тяжко вздохнул:

– Ладно… – он погладил монетку, из-под полуопущенных ресниц отслеживая жадный взгляд, которым Вралис ласкал золотой. И наконец выдавил. – Если выйдет… от сокровищ получишь часть. Небольшую часть! – тут же предостерегающе вскинул ладонь.

– Ах во-от оно что! – Вралис отстранился от стола, разглядывая рыцаря с таким видом, что тот снова схватился за кинжал. Как смеет этот простолюдин так на него смотреть? Да еще и хихикать? Потому что Вралис вдруг заквохтал, точно курица, а потом и расхохотался во все горло, так что из кухни выглянула испуганная подавальщица. – Извиняйте, монсьер… – все еще похрюкивая от смеха и вытирая навернувшиеся на глаза слезы, наконец, пробормотал он. – То вы о нас хорошо думаете… – и опасливо глянув в покрасневшее от бешенства лицо рыцаря, торопливо пояснил. – Будь тут сокровище, разве он бы уцелел? Не одни, так другие – а все добрались бы! Нет у него ничего! Уж мы бы знали. – Вралис кинул на стол медяк, а на золотой – еще один жадный взгляд, и поднялся.

– Подскажи хоть что-нибудь! – рыцарь сам чувствовал, как жалко и моляще звучит его голос.

Видно было что Вралис отчаянно колеблется, то открывая рот, то снова накрепко сжимая губы. И наконец жадность победила.

– Наши давно уж перестали ставить сети на северной оконечности Кава Греко.

– Почему? – только и успел спросить рыцарь.

– Рвут их часто. – буркнул Вралис, ловко выхватывая золотой, и бегом кинулся вон, точно боясь, что рыцарь бросится за ним вдогонку.

Но тот не пошевелился. Посидел еще, ощупывая изрядно отощавший кошель.

– Монсьеру угодно чего-нибудь? – подавальщица прошуршала мимо, покачивая пышными юбками.

– Может и угодно. – вздохнул рыцарь, торопливо пряча кошель. И тут же мотнул головой. – Но не буду. Потому что – диета! – и горделиво поглядел на девку. Дивится, небось, глупая, мудреному слову!