Цветок пустыни

– А ну прочь отсюда! – она истерически закричала и начала выпроваживать меня.

Я внимательно посмотрела на нее – это была ее роковая ошибка.

Я вернулась под дерево, у которого кучкой столпились братья и сестры, стараясь услышать хоть отрывок из нашего с ней разговора. В их глазах читался молчаливый вопрос. «Завтра!» – ответила на него я.

Удача улыбнулась нам – следующим утром отец уехал на два дня. Днем, вернувшись домой со стадом, я разыскала сестру и двух братьев.

– Эта папина новая жена слишком много о себе думает. Мы должны ее проучить хорошенько, чтобы знала.

– Это очевидно.

– А делать-то что будем? – спросил Али.

– Пойдем, поможешь!

Я взяла толстую веревку, которой мы обычно привязываем вещи к спинам верблюдов. Затем мы увели перепуганную жену подальше от хижины, заставили догола раздеться и подвесили ее за лодыжки вверх тормашками на дереве. Голова ее моталась достаточно высоко, чтобы ее не смогли достать дикие звери. Она ругалась, плакала, молила остановиться, но нам было все равно. Крепко закрепив ее на дереве, мы ушли, оставив ее одну.

Следующим вечером вернулся отец и первым делом спросил, как поживает его женушка и где она вообще бродит. Мы лишь пожали плечами. Отец нам не поверил и начал допрашивать: «А когда вы последний раз ее видели?», «А где?».

Мы ответили, что она не ночевала дома – и ведь это была абсолютная правда.

Отец сильно разволновался и бросился повсюду ее искать. Обнаружил он ее только на утро – вид у нее был так себе, ведь она провисела так почти двое суток. Домой отец вернулся очень злым:

– Кто это придумал? Признавайтесь!

Вскоре мама поняла, что ей нечего бояться соперничества с этой малявкой – хоть она и была моложе мамы на двадцать лет, силы, чтобы выдержать жизнь кочевника, у нее не было.

Мы притихли и сидели, украдкой переглядываясь. Она, конечно, рассказала ему, что зачинщицей была я. Отец выждал, а потом начал неистово лупить меня, но тут мне на помощь выбежали все малыши. Драться с отцом – это ни в какие ворота, но и терпеть такое поведение мы тоже не могли.

С той истории папина женушка сильно изменилась. Думаю, что ей было полезно повисеть так два дня, мозги явно стали лучше соображать. Она стала очень ласковой, а перед нашей мамой практически преклонялась и постоянно предлагала свою помощь.

Я смотрела на это и думала, что этой малявке стоило так вести себя с самого начала. Вскоре мама поняла, что ей нечего бояться соперничества с этой малявкой – хоть она и была моложе мамы на двадцать лет, силы, чтобы выдержать жизнь кочевника, у нее не было.

Жизнь кочевника полна не только испытаний, но и радости. Мы живем в тесной связи с природой и всегда очень тонко чувствуем ее. Я названа в честь одного из чудес природы – цветка пустыни. В суровых условиях пустыни растениям сложно выжить, а дождя у нас иногда не бывает по году и больше. Но когда вода наконец обрушивается на изголодавшуюся землю, повсюду начинают распускаться цветы, сверкая своими желтыми лепестками. Желтый, кстати, мой любимый цвет.

Перед свадьбой девушки женщины из ее племени отправляются в пустыню на поиски этих цветов. Они высушивают лепестки, добавляют немного воду и превращают это в пасту, которую потом наносят на лицо невесты. Ступни и ладони ей разрисовывают хной, а веки красят особой темной краской, приготовленной, конечно, из растений. После невесту наряжают в яркие накидки, чем больше, тем лучше. Чаще всего их не так много, потому что семьи в Сомали живут бедно. Но какой бы нищей ни была семья, для невесты всегда отдадут самое лучшее, чтобы она смогла встретить жениха во всей красе. Мужчины этого явно не заслуживают.

На свадьбу гости обязательно приходят с подарками. У нас не нужно, как на Западе, ломать голову и пытаться купить какой-то невероятно оригинальный или дорогой подарок. Люди приносят то, что есть – циновку, чашку, какое-то блюдо к праздничному столу. На утро у молодоженов начинается полноценная семейная жизнь – никакого медового месяца, сразу тяжелые трудовые будни.

Самый главный праздник для сомалийцев – это дождь. Вода в наших засушливых краях большая редкость, и потому каждый кочевник относится к воде с невероятным трепетом и уважением. Нам нравится даже просто смотреть на то, как она течет.

Часто бывает такое, что засуха длится очень долго. Тогда люди собираются вместе и молят небо послать им дождя, посылая Аллаху молитвы. Однажды мы с нетерпением ждали сезона дождей, но в итоге ничего не произошло – дождя не было. Это было очень тяжелое время – половина скота погибла от жажды, а вторая половина вот-вот готовилась присоединиться к ним. Тогда мама сказала мне готовиться – люди собирались помолиться все вместе, чтобы призвать дождь. Помню, как быстро и откуда ни возьмись собралась огромная толпа и принялась в унисон петь, танцевать и молиться.

Утро одарило нас проливным дождем, и мир вокруг сразу стал веселее. Люди срывали с себя одежду и с наслаждением подставляли тело струйкам дождя, моясь впервые за несколько месяцев. Вокруг стихийно начал собираться праздник – люди пели, танцевали, улыбались, пировали, всем своим видом восхваляя великий дар жизни, который несет вода.

Дождь до неузнаваемости преображает природу. В саванне расцветают золотистые цветы, пастбища покрываются зеленой свежей травой. Теперь есть чем накормить и напоить скот, и мы наконец можем немного расслабиться – например, отправиться к новообразовавшимся озерам и поплавать вдоволь. Воздух чист и свеж, всюду чирикают птицы – пустыня превращается в райский сад.

4

Посвящение в женщины

Наконец пришел черед моей старшей сестре Аман пройти через обряд обрезания. Я, конечно, ей завидовала – она теперь становилась взрослой, а мне до этого было еще так далеко. Аман в ту пору было почти четырнадцать лет – по традициям ее должны были обрезать уже давным-давно. Но из-за наших странствий по пустыне мы никак не могли поймать цыганку, которая бы могла провести этот древний обряд. Когда наконец отцу удалось ее найти, Аман не оказалось в лагере – она ушла в пустыню искать воду. Обряд обрезания прошла только Халемо. Помню, как отца это беспокоило – Аман уже пора было подыскивать мужа, но кому же она будет нужна, если она еще «не запечатана»?

К сожалению, в Сомали с древних времен распространено убеждение о том, что женщины с рождения «нечисты». Между ног у нас находятся не половые органы, а грех, и потому все «лишнее» обязательно нужно вырезать. Клитор, малые половые губы и даже частично большие – все их отрезают, а рану наглухо зашивают, оставляя лишь два отверстия, через которые выходят моча и менструальная кровь. На месте гениталий остается лишь огромный шрам. Ни одна девочка в Сомали не знает подробностей этого страшного ритуала. Нам только говорят: «Когда придет время, с тобой случится нечто очень особенное». Нетерпение, с которым каждая ждет этот особенный момент, можно сравнить с предвкушением подарков от Санта-Клауса на Рождество.

Раньше девушек обрезали, когда они достигали половой зрелости. Странную логику в этом можно проследить: теперь она может иметь своих детей и, значит, пора провести обряд превращения во взрослую. Но со временем обрезание стали проводить все раньше и раньше. Отчасти этот тренд сформировали сами сомалийские девушки – всем не терпится поскорее вступить в мир взрослых.

Аман была моим кумиром, и я подражала ей во всем. Когда за ней пришла цыганка, я, конечно, тоже захотела, чтобы меня обрезали. Накануне я упрашивала маму весь вечер взять меня с собой, но мама только отмахивалась: «Мала еще, помолчи-ка лучше!» Аман моего энтузиазма не разделяла. Помню, как она бурчала: «Ну да, не загнуться бы от этого ритуала, как Халемо». Я тогда еще не понимала, что это все значит, а Аман объяснять мне не стала. На следующий день, еще до рассвета, мама с подругой повели Аман к цыганке, которая проводит обрезание. Я, конечно же, пыталась напроситься с ними, но мама наказала мне оставаться дома с младшими детьми. Меня запреты никогда не останавливали, поэтому, немного пропустив их вперед, я тайком покралась за ними.

Немного погодя пришла цыганка. В Сомали это одни из самых уважаемых и богатых людей – за обрезания приходилось отдавать очень круглую сумму. Однако семьи считали это хорошим инвестированием в будущее дочери – необрезанную девушку невозможно удачно выдать замуж. Целые женские гениталии в нашей стране считаются признаком дурной, падшей женщины, а цыганка, получается, спасает их от этого статуса. Я же считаю эту старуху Живодеркой – от ее рук погибло слишком много девочек.

Я притаилась за деревом и осторожно наблюдала за происходящим. Сестра села на землю, а затем мама и подруга повалили ее на землю и крепко ухватили за плечи. Цыганка принялась копошиться у Аман между ног – и ее лицо исказила страшная гримаса боли.

Бац! Аман сильно лягнула цыганку ногой, вырвалась и побежала прочь – по ногам у нее струилась ярко-алая кровь. Женщины кинулись за ней, догнали и вновь повалили на землю – цыганка продолжила свой ритуал прямо на песке. Я больше не могла наблюдать за этим, в желудке замутило, а в глазах потемнело. «Вот оно какое, превращение в женщину», – думала я. В силу возраста я не понимала, что конкретно делала эта старуха, но кровь и гримаса Аман дали мне понять, что случилось что-то страшное и неправильное. Особенно пугало то, что когда-то пройти через такой обряд предстоит и мне. Я не могла расспросить маму, а Аман, пока она поправлялась, жила от нас отдельно.

Через пару дней меня отправили отнести ей воды, и я накинулась на нее с вопросами. Она было с энтузиазмом начала делиться со мной, но потом вдруг осеклась – видимо, не хотела меня пугать. Мне в любом случае предстоит эта же процедура, и лучше я буду ждать ее с нетерпением, чем жить в страхе. «Ладно, забудем. Тебе тоже это скоро предстоит, тогда и узнаешь».

Воспоминания о том дне будоражили мое воображение, но в конце концов мне удалось убедить себя, что я все-таки хочу этого – моя мама и сестра прошли через это, значит, смогу и я.

Мы всегда кочевали с семьей близкого папиного друга. Глава семьи – противный дряхлый старикашка – вечно отмахивался от меня и младших сестренок. «Фу, пошли прочь! Грязные девчонки!» – эти слова он не говорил, а выплевывал с презрением, как будто само присутствие нас, необрезанных, причиняло ему физические страдания. Я была влюблена в сына этого старика, Джаму, но он даже не обращал на меня внимания. Его больше интересовала моя сестра. Для себя я решила, что это от того, что сестра обрезанная, а он, как и любой мальчишка, подражает отцу. Тогда я решила положить конец этой несправедливости – мне было пять лет. «Мамочка, пожалуйста, найдите эту цыганку! Я хочу быть как сестры. Когда вы ее позовете?» Мне повезло – через несколько дней я узнала, что старуха сейчас совсем рядом с нашей стоянкой и должна заглянуть к нам со дня на день. Накануне мама велела мне много не пить, чтобы не хотелось в туалет. Я не понимала, в чем здесь может быть проблема, но на всякий случай решила не упрямиться и сделать так, как велят. Я сильно волновалась, но отступать было некуда. Вечером вся семья была очень ласкова со мной, мне даже досталась дополнительная порция ужина. Перед сном мама сказала, что разбудит меня утром, когда будет пора собираться. Не знаю, как она догадалась, что все случится именно утром, но интуиция у мамы была очень хорошая. Она всегда чувствовала приближение человека или какого-то события. За ночь я не сомкнула глаз, волнение прогнало сон прочь.

Целые женские гениталии в нашей стране считаются признаком дурной, падшей женщины, а цыганка, получается, спасает их от этого статуса.

Рано-рано, в предрассветных сумерках, когда небо еще только начинает бледнеть, меня разбудила мама и жестом попросила молча следовать за ней. Сейчас я понимаю, почему девочек уводят на обрезание так рано – чтобы их отчаянные крики не напугали всех кочевников сомалийской пустыни. Мы все дальше уходили от нашей стоянки, продираясь сквозь заросли.

– Давай здесь подождем, – сказала мама, и мы уселись на холодную землю.

На небе занималась заря, издалека доносился стук сандалий цыганки. Мама окликнула ее по имени и спросила:

– Это ты?

– Да, пришла вот. Ну-ка, садись вон на тот камень, – обратилась она ко мне. Она даже не поздоровалась, не говоря уж о том, чтобы как-то подбодрить меня: «Дружок, сейчас тебе будет очень больно, но ты справишься». Живодерка словно следовала какому-то строгому регламенту и вся была сосредоточена только на своем деле.

Мама усадила меня на камень, сама примостилась сзади меня, прижала мою голову к своей груди, а ногами широко развела мои ноги. Затем протянула мне кусочек коры и прошептала: «Прикуси покрепче». Вдруг у меня перед глазами всплыло искаженное лицо Аман.

– Мама, мне же будет больно, – в ужасе прошептала я.

– Варис, милая, будь, пожалуйста, умницей. Я здесь совсем одна, ты же знаешь, что я не удержу тебя. Будь храброй ради мамы, все закончится быстро.

Я открыла глаза и посмотрела вниз, где у моих ног копошилась цыганка, готовясь к обряду. Она зловеще на меня поглядывала, а я, в свою очередь, не сводила глаз с нее. Мне обязательно нужно было увидеть, чем она будет меня обрезать – мне представлялось, что она выудит из своего мешка огромный нож. Но нет, меня собирались калечить обломком бритвы с лезвием, на котором запеклась кровь, – цыганка лишь поплевала на него и протерла о край своего платка. За горизонтом появлялись первые лучи солнца, но вокруг все еще стояла тьма, почти ничего не было видно. Через секунду исчезло и это – мама накинула мне на глаза накидку.

И тут боль пронзила меня насквозь – мое тело, мои гениталии резали тупой бритвой. Раз-два, вправо-влево – она пилила меня, словно я была не живым человеком, а куском мяса на рынке. Ни одному писателю, ни одному журналисту не под силу подобрать верные слова, чтобы описать это. Даже сейчас, через столько времени, я не могу поверить, что это было со мной, что люди могли придумать этот страшный обряд.

Я не шевелилась, потому что понимала: даже если я вырвусь и убегу, как Аман, они догонят меня и все начнется заново. И еще я хотела, чтобы мама гордилась мной. В моей голове крутилась только одна мысль: «Не дергайся, и все закончится». А еще я молилась. Видимо, Господь надо мной сжалился, потому что в итоге я потеряла сознание и половины всего не чувствовала. Однако худшее было впереди – цыганке предстояло еще зашить мою зияющую рану. Колючими ветками акации она протыкала мою плоть, а затем продевала в дырочки белую нить. В какой-то момент мне показалось, что во всем мире есть только я и моя боль, но потом я словно покинула тело и наблюдала за всем со стороны: вот я корчусь в руках у моей бедной мамочки, вот цыганка с ветками акации. Это последнее, что я помню из того страшного момента, – наверное, я снова потеряла сознание. Очнулась я уже на земле, в полном одиночестве – ни мамы, ни цыганки рядом уже не было. На ногах до самых бедер у меня была тугая повязка, которая ограничивала мои движения. Я лежала, гадая, что теперь будет дальше, и зацепилась взглядом за свой камень – он насквозь был пропитан кровью. Сверху на нем, поджариваясь на солнце, лежали куски мяса – моего тела.

В какой-то момент мне показалось, что во всем мире есть только я и моя боль, но потом я словно покинула тело и наблюдала за всем со стороны.

Солнце жарило нещадно, вокруг меня не было ни намека на тенек. Наконец пришли мама с сестрой – они уложили меня под каким-то кустом и принялись готовить «мое дерево». Это местная традиция: девочкам после операции сооружают небольшую хижину, где они в полном одиночестве восстанавливаются пару недель. В хижине я почувствовала небольшое успокоение, ведь все самое страшное осталось позади. Я поняла, что ошиблась, когда захотела пописать. В предостережении мамы не увлекаться водой и молоком накануне был смысл. Чтобы сходить в туалет, нужно выйти из хижины, а тогда я могу порвать шов, и все придется переживать заново. Этого мне точно не хотелось, поэтому терпела я до последнего. Когда стало совсем невмоготу, я подозвала сестру: «Аман! Мне очень хочется пи-пи, что делать?» По тому, как изменилось ее выражение лица, стало ясно, что ничем хорошим мне это не светит. Она перевернула меня на бок и вырыла небольшую ямку: «Давай!»

Первая капля обожгла кожу, словно кислота. Цыганка зашила меня так, что осталась единственная щелочка, через которую могли выйти моча и менструальная кровь, – не больше головки спички. Это гарантировало мою чистоту и невинность до брака. Моча медленно стекала по кровавой ране в песок, выжигая, как мне казалось, то последнее, что подтверждало мою принадлежность к женскому полу. Я расплакалась. Вечером мама и сестра вернулись домой, а мне предстояла ночевка в одиночестве. Мне не было страшно, хоть я и лежала абсолютно беспомощная со связанными ногами – словно бревно какое-то. Все равно, забрел бы ко мне лев или приползла змея – смерть не имела для меня сейчас никакого значения. Жить, умереть – какая разница?

Сейчас я понимаю, что уже тогда знала многое о женской жизни в Африке: живи тихо и не скули.

В мою рану занесли инфекцию, и много дней я боролась с сильным жаром, то и дело впадая в беспамятство. Мочиться стало еще больнее, и я старалась делать это как можно реже, терпеть до последнего. Когда рядом никого не было, я кое-как переворачивалась на бок и задерживала дыхание, готовясь к обжигающей боли. Как-то раз рана воспалилась настолько сильно, что я вообще не могла ходить в туалет. Я все время была практически одна – мама изредка навещала меня, чтобы проверить рану или принести еды. Ходить мне по-прежнему не разрешали, поэтому я лежала как бревно и изнывала от скуки.

Заняться было нечем, поэтому я много думала и пыталась понять, кто и зачем придумал так издеваться над человеком. Единственное, что я понимала: с согласия мамы меня покалечили, а кому это нужно? Когда меня наконец забрали домой, отец спросил: «Ну что, как ты теперь?»

Наверное, он хотел узнать, как мне чувствовать себя взрослой женщиной. Мне было лет пять, что я могла ему ответить? Сейчас я понимаю, что уже тогда знала многое о женской жизни в Африке: живи тихо и не скули.

Бегать и прыгать мне не разрешали, я ходила со связанными ногами, неуверенно переступая с одной на другую. Это только прибавляло мне страданий, ведь я была очень непоседливым ребенком и так хотелось присоединиться к младшим братикам и сестрам! Когда мне наконец сняли повязки, я смогла рассмотреть, как выглядят «взрослые» женщины. Внизу у меня была гладкая полоска кожи, которую словно запечатал огромный шов-молния. Мои половые органы были надежно припрятаны для первой брачной ночи с мужем. Все время, пока я мучилась в хижине, мне не давала покоя одна мысль: я хотела вернуться к камню и посмотреть, осталось ли там хоть что-то от моих гениталий. Но там, конечно, уже давно похозяйничали грифы или гиены – свидетели суровой жизни пустыни.

На самом деле моя история с обращением прошла успешно, я довольно легко отделалась – не всем везет так же. Когда ты блуждаешь по пустыне, то всегда пересекаешься с одними и теми же семьями и, естественно, знаком со всеми детьми. Иногда встретишься снова, а твоей подружки там больше нет. Куда они пропадали, никто не говорил – о них вообще мало говорили. Эти пропавшие девочки становились жертвами обрезания – умирали от болевого шока, кровотечения, заразы. Удивительно, что сомалийцы вовсе не переродились. Я совсем не помню свою старшую сестру Халемо – мне было около трех, когда она внезапно «пропала». Позднее я узнала, что она истекла кровью во время обряда. Мою двоюродную сестру обрезали в шесть – ее брат уже после рассказал нам, как все прошло. Что-то пошло не так, ее «штука», как выражался брат, распухла, посинела и источала ужасный запах. Я тогда ему не поверила – у меня и Аман все прошло не так ужасно. Потом уже я поняла, что у сестры была гангрена: операцию проводят на голой земле, видимо, в рану попала инфекция. Однажды утром сестру нашли мертвой в хижине – хоронить пришлось в спешке, чтобы падальщики не успели добраться до этой страшной улики.

5

Брачный договор

Как-то раз меня разбудил шум голосов. Около хижины никого не оказалось, поэтому я отправилась на разведку. Пробежав чуть меньше километра, я наконец увидела маму и отца, машущих вслед какой-то группе людей. Среди них была девушка, с головой укутанная в накидку.

– Мама, а это кто?

– Это твоя подруга Шукрин.

– А что, их семья покидает наши края?

– Нет, просто Шукрин выходит замуж, – спокойно ответила мама.

Мне в ту пору было около тринадцати, Шукрин была меня старше всего на год или полтора – неужели ей уже пора замуж?

– Кто ее муж? – Мой вопрос проигнорировали – не моего ума дела такое знать.

– За кого ее выдают? – не отставала я. Получается, она уедет насовсем. Неужели я больше не увижу подругу?

– Ну уж об этом не волнуйся. Скоро и твоя очередь придет, – буркнул отец. Родители развернулись и пошли в сторону хижины, а я смотрела вдаль ушедшему каравану и пыталась переварить новости. Шукрин выходит замуж! Я не в первый раз слышала это слово, но всерьез задумалась о том, что это такое, только сейчас. В детстве я никогда не мечтала о свадьбе или муже, как делают многие девочки на Западе. Ни о каком половом воспитании, конечно, и речи быть не могло. В нашей семье, как, впрочем, и во всем Сомали, такие темы были под запретом. Я никогда даже не думала о мальчиках в каком-то романтическом ключе – они были моими соперниками. Мы соревновались, кто быстрее пробежит, или кто устоит в драке, или кто быстрее найдет воду для скота. Единственный урок полового воспитания в Сомали звучал так: «Ты должна выйти замуж девственницей». Девочки знали, что им нельзя ни с кем «путаться» до свадьбы и что муж у них будет один и на всю жизнь. Папа очень часто называл нас своими принцессами и страшно гордился, что его дочки были самыми красивыми девушками в округе.

– Никому не удастся испортить моих принцесс. А если кто-то осмелится, то вы только пальцем покажите… Этому человеку не поздоровится! Если нужно, я и умереть готов, защищая вас.

И ему приходилось не раз это доказывать. Как-то к Аман, пока она пасла скотину, пристал какой-то незнакомец. Как бы она его ни отшивала, он не сдавался. В итоге, когда он понял, что «по-хорошему» не получится, он попытался взять ее силой. Это стало его роковой ошибкой – Аман была очень рослая и сильная, настоящая амазонка. Без труда она скинула его с себя и поколотила. А после ему хорошенько досталось и от нашего отца. Был еще один случай. Как-то ночью меня разбудил крик моей сестры, Фаузии, – она спала чуть поодаль от нас, с краю. Приглядевшись, я увидела фигуру мужчины, стремительно убегавшего от нашей стоянки. Фаузия пронзительно кричала – на ее бедрах осталось липкое семя этого извращенца. За ним тут же бросился отец, однако догнать не успел. Утром около спального места сестры мы увидели отпечаток подошвы ночного гостя – отцу он показался знакомым. Через какое-то время настала засуха, и отец отправился за водой к колодцу.

В Сомали колодцы – это просто открытые ямы, очень глубокие, порой метров тридцать. За водой (в засуху она была скорее похожа на мутную жижу) спускались с ведром на самое дно. Вдруг подошел какой-то мужчина и довольно агрессивно стал поторапливать отца, на что тот ему предложил спуститься в колодец и заниматься своими делами.

– Так и сделаю!

Мужчина тут же спустился в колодец со своими бурдюками и начал наполнять их водой. Тут-то отец и заметил следы его сандалий, отпечатавшихся в вязкой грязи.

Единственный урок полового воспитания в Сомали звучал так: «Ты должна выйти замуж девственницей».

– Так это ты, извращенец! – закричал отец, схватив мужчину за плечи. – Это ты, урод, приставал к моей дочери!

Отец ударил его, а затем снова и снова – он избивал его словно тот был паршивым бродячим псом. Но тот вдруг вытащил из кармана огромный нож – африканский охотничий нож – и пырнул моего отца раза три или четыре, прежде чем тот сумел вывернуть негодяю руку и пырнуть его этим же ножом. Отец тогда еле выбрался из колодца и вернулся домой чуть живой – хворал долго, но все-таки поправился. Тогда-то я и поняла, сколько смысла и правды было в его обещаниях умереть за нашу честь.

– Вы, принцессы, мои сокровища, и храню я вас под самым крепким замком, – так начиналась одна из любимых шуток отца. – И ключ – у меня!

– Папочка, а где ты хранишь этот ключ?

– Я его выбросил, – отвечал отец, заливаясь сумасшедшим смехом.

– А как же мы тогда выберемся? – вскрикивала я, и волна смеха захлестывала все семейство.

– Только когда папа скажет, что пора, моя принцесса.

Эта шутка раз за разом разыгрывалась с каждой дочерью, от самой старшей до младшей, – и на самом деле это было все взаправду. Никто из мужчин не имел права приближаться к нам без отцовского позволения. В этом было больше дальновидности, чем заботы: в Африке особенно ценили девственниц (отчасти процедура обрезания проводилась для того, чтобы девушка гарантированно сохранила свою чистоту до свадьбы). За девственницу-красавицу отцу удалось бы получить солидный выкуп. Впрочем, все это я поняла уже после бегства из дома – там я впервые задумалась о браке только после новости о Шукрин.

Прошло около двух дней. В один из вечеров отец по возвращении домой сразу начал звать меня:

– Варис! Ты где?

– Папа, я здесь!

– Поди ко мне! – Голос папы был очень ласковым, из чего я сделала вывод, что что-то намечается. Наверное, он хочет попросить меня присмотреть за скотиной завтра или отправиться на поиски воды. Я не двигалась с места, пытаясь догадаться, что же такого хочет от меня отец.

– Ну же, подойди ко мне! Варис, иди сюда.

Я сделала пару неуверенных шагов и подошла. Отец ничего не сказал, даже, наоборот, усадил меня на коленки.

– Варис, знаешь… какая же ты все-таки славная!

«Ну все, – подумала я. – Точно что-то не так».

– Ты такая славная, почти как мальчик, как сын.

В устах моего отца сравнение с сыном было самой высокой похвалой.

– Да, ты всегда мне была словно сын, ты так славно работаешь, за скотиной хорошо ходишь. Я хочу, чтобы ты знала: я буду сильно по тебе скучать.

В моей голове мелькнула мысль: «Наверное, папа переживает, что я убегу из дома, как Аман, когда ее попытались выдать замуж. Я убегу, и вся работа ляжет только на их с мамой плечи». Меня захлестнула волна нежности, и в порыве я крепко обняла отца:

– Ну что ты, папочка, я никуда от вас не уйду!

Он отстранился, внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Нет, милая, обязательно уйдешь.

– Но куда я пойду? Я не могу бросить вас с мамой!

– Варис, уйдешь, уйдешь. Я подыскал тебе отличного мужа.

– Нет, нет! – Я оттолкнула отца и спрыгнула с колен. – Не пойду я никуда, я не хочу никуда уходить, прошу!

– Ну-ну, успокойся. Все будет отлично, я нашел тебе очень хорошего мужа.

Слезы застилали мне глаза. Я накинулась на отца своими маленькими кулачками и кричала: