- Ну, ну... - мужчина сжал узкую длиннопалую кисть жены и сказал как-то слишком напористо: - Не плохо, говоришь!? Отлично, Симочка! Совершенно отлично!

Серафима Генриховна поняла, какую тревогу гнал от себя этот сильный, замкнутый человек. Последнее время красный командир Жостов, руководящий ныне крупнейшим подразделением Наркомфина, верный ленинец, коммунист и атеист по уму и совести, мучился тайным страхом. С чего-то Николай Игнатьевич решил, что и сам он и близкие его прокляты.

... А ведь хорошее было семейство, если не считать сурового главы его, - веселое. Люди порядочные, хоть и взбалмошные. Оно и понятно: в роду Серафимы все певцы и музыканты. А разве от такого наследия отступишь? К вечеринкам у Жостовых Клавдия относилась с пониманием. В старой квартире она время от времени помогала Серафиме и Варе убираться после гостей. А теперь перебралась вместе с ними в новые хоромы для постоянной помощи по хозяйству, имея тайный умысел найти супруга в среде важных соседей Жостова. Спала Клавдия на топчане, поместившемся в кухонной нише. Ниша эта предназначалась специально для прислуги и могла задергиваться шторой.

Даром, что комнат четыре, а специального помещения для домработницы не предусмотрено. Не запланировано, что ли, постоянное проживание таковой в пролетарской семье? И непонятно, как же тогда строители мыслили? Дом, хоть и народный, но правительственный. А это значит, что мужчины до ночи на своих ответственных постах надрываются, а жены тоже по службе заняты. Серафима Генриховна, например, вместо того, что бы в постели до полдня нежиться, каждое утро, перехватив бутерброд, убегает в специальную школу, где учит способных детей музыке. Варвара училище художественное пока бросила - дите каждые три часа кушать просит. Да еще постирать, приготовить, в комнатах убраться надо, - как тут без помощницы обойтись? А если уж наняли человека, то и приличное место ему для проживания обеспечить требуется, а не закуток на кухне, где все до самой ночи толкутся.

Клавадия лежала на спине, прислушиваясь к ночным непривычным еще звукам. В коротких волосах белели тряпичные папильотки, глаза смотрели в потолок, в его новейшую нетронутую чистоту, светящуюся даже в темноте. Все тут было новенькое, с иголочки. И пахло еще свежим деревом от паркета, сухой штукатуркой. Особо удивлял жестяной шкаф на кухне - закругленный такой, блестящий. В шкафу стоял бак для отходов, но выносить помои не было нужды. Промеж стен Дома располагалась шахта и по ней ездил на платформе вверх и вниз специальный человек. Подъедет к квартире, откроет железную дверцу и грязный бак обменяет на чистый! А если представить сколько в этаком домине подобных шахт понастроено и сколько людей на уборке мусора задействовано, то получается целая фабрика! Клавины приятельницы, узнав про такое чудо, все в гости просились, потому что в рассказы ее не до конца верили.

А взглянуть тут было на что. Почище музея. Вот хотя бы в ванную комнату зайти - и то в обморок можно рухнуть. Первые дни в новой квартире Клавдия не могла налюбоваться на вентили в ванной и все забегала, чтобы их покрутить. Ведь никакой печи или газовой топки! Крутанешь синий - холодная вода, крутанешь красный - горячая! Прямо из стены льется в любое время дня и ночи. Мойся, сколько душе угодно, стирай - вода не считанная. Ванна белая-белая, а стены над ней все кафельными плитами выложены, новенькими, блестящими. Разве сравнить с бывшим жильем?

До переселения занимали Жостовы две комнаты на первом этаже деревянного дома. Постирушка в коридоре, печи дровяные, помыться, уж извините, в бане. И пятеро соседей на одной кухне круглые сутки толкутся. В гостиной теснота, книг завалы, рояль огромный и финтифлюшки всякие, от старой жизни музыкантов доставшиеся, везде натыканы. Даже голова мраморная на тумбе. Человек в кудрях с пустыми белыми глазами. Говорят, великий композитор. Но зачем без глаз-то? И вообще зачем чужая каменная голова в такой теснотище?

Так вот из этой развалющей хибары, дорогой сердцу Серафимы Генриховны воспоминаниями о дореволюционной юности и владении всем двухэтажным домом, Жостовых еле-еле в новую квартиру под белы рученьки выволокли. Приехали на машине солидные товарищи и увезли Николая Игнатьевича для беседы. А на столе ордер оставили, поздравив супругу. Мол, владейте, уважаемая, заселяйтесь и живите по всем законным правам в лучшей новостройке столицы. Серафима Генриховна, на что женщина не практичная, восприняла все правильно. Она не стала цепляться за фамильное барахло, напротив - мужу всю плешь проела, что он человек заслуженный, в боях за советскую власть отличившийся, контузию претерпевший, за что награжден медалями и орденами. А тут сыро, тесно, Варя ребеночка ждет, Лев Всеволодович - муж законный по углам, как чужой, жмется... Жостов на это все молчал и молчал. Потом схватил с вешалки пальто - и во двор. Гулял чуть ли не до рассвета. Да не с бабами, ясное дело, со своими мыслями.

Все это Клава, соседка Жостовых, в то время фабричная рабочая, своими глазами видела. Да и слышала не мало. Из чего составила мнение: Серафима Генриховна, хоть и барынька, а женщина работящая и о семье болеющая. Сам же Жостов, пусть и большой чин, а мужик насквозь нехозяйственный. То ли перед начальством бескорыстием своим отличиться хотел, то ли контузию не до конца вылечили. Не исключено, что остались бы Жостовы в своих двух комнатах, если бы не подоспевший внучек. Он и стал последним аргументом в пользу переезда.

Из роддома Варю привезли уже в новую квартиру, где в отдельной спальне молодых супругов стояла наготове детская кроватка с желтой блестящей решеткой, с матрасиком и одеяльцем. Клаве предложили занять место постоянной домработницы с проживанием в новой квартире. И вышло, что разместились все совсем даже неплохо.

Во-первых, рояль двухметровый подарили музыкальной школе, а взамен приобрели пианино плохонькое с золотыми буквами Siettr над клавишами и надписью рядом по иностранному, конечно, "Гран при 1911 года". Уместилось оно в комнате Серафимы. Из старых вещей перетащили в столовую необъятный буфет черного резного дерева, пропахший корицей и мускатным орехом от дореволюционных времен, стол круглый, голову композитора, книги пыльнющие и всякую незабвенную мелкую рухлядь, которую Клавдия неделю перетирала и мыла.

Книги и разные карты разместились в кабинете, где герой гражданской войны теперь обрел заслуженное место для работы и отдыха. Место ему пришлось по душе и как-то сразу стало насиженным: появились на тяжелом письменном столе бумажки, папки и подаренный к юбилею товарищами самоцветный чернильный прибор с промокательной штуковиной; рассыпался в ящиках папиросный табак, легли на полки толщенные книги и встали у их корешков фотографии. Красноармейцы с пулеметом и шашками, усатый человек в папахе, Варенька с куклой, Серафима в белом парике и царском платье - это из роли.

Приютилась у спинки кресла для согревания больной поясницы маленькая клетчатая подушечка. Ее Серафима собственноручно соорудила из итальянского козьей шерсти шарфа, которым ее покойный батюшка кутал в морозы свое знаменитое певческое горло. И еще появился в кабинете Жостова запах, определенный Варей "армейским". Может от хранящихся в шкафу портупеи с планшетом и папирос, а то и от коньячка, припрятанного в сейфе.

Самую маленькую комнату, выходящую окном в квадратный глубокий двор, заняла Серафима Генриховна со своим пианино и шелковыми кремовыми шторами в расписную фиалку. Здесь стояла супружеская кровать, но Николай Игнатьевич засиживался в кабинете допоздна и постепенно приспособил для ночевки находившийся там диван.

Клаву прямо потрясло, что вместе с квартирой Жостовым полагалась и новая мебель специально для жильцов этого дома изготовленная. Причем совершенно бесплатно. Правда, ко всем новеньким стульям, шкафам и полкам были привинчены жестяные номера и предполагалось, что мебель, как и жилье, проживающий здесь начальник получил во временное пользование от своего государства. Служишь на важном посту - пользуйся. Уволили - будь добр передать более достойному. Справедливо придумано? Абсолютно. А если пока не для всех тружеников такие благоустроенные дома выстроены, то ведь и труженик труженику рознь, как не тверди о равенстве. Есть пъяницы, лодыри, саботажники, ворюги и вообще - люди государственно вредные. Что ж им - тоже горячую воду прямо ванну подавай? Нет, тут все правильно рассудили ответственные товарищи, дом заселявшие.

Вот что еще не до конца продумано, так это семейный вопрос. Если внимательно рассмотреть портрет молодой Серафимы, нарисованный каким-то знаменитым художником, можно догадаться, что была она девушка красивая. Это заметно даже несмотря на сплошные пятна, изображавшие лицо по замыслу не сильно старавшегося живописца. Мазанул тут и там как в голову ударило - вот уже и знаменитость. Поскольку не как другие. Кто, значит смел, тот и съел... Так вот, девушка Серафима Химмельфарб была видная, к тому ж голосистая и в игре на музыкальных инструментах одаренная. Не удивительно, что посватался к ней человек солидный, военный инженер, преподававший в большой Академии. Поженились они еще до революции и в 1911 родилась Варя. Кто знает, как сложилась бы судьба супругов Жостовых, не подайся Николай Игнатьевич в офицеры Красной Армии. Но он подался и проявил себя с самой лучшей стороны. Пока он там воевал с беляками жена ждала, дочку растила, в нужде перебивалась. Стало быть, благополучие нынешнее законно выстрадала. Здесь все правильно. Но что за фрукт такой эта Варенька, если приглядеться? Почему ей-то роскошь привалила? Ни в мать, ни в отца. Красавица, видите ли! Кудряшки как у Серафимы вьются, но светленькие, кукольные, глаза же цыганские с чернющими ресницами. А что толку-то? Финтифлюшка, иждивенка, комсомолка для вида, а в душе - нэпманша! Плевала она, что в коммунальной кухне люди чуть ли не на машинном масле щи варили. Заявится бывало вся в шелках и духах торгсиновских, на стол колбасу толщенную бухнет - розовую с кусочками белого жира, с осколками зеленых каких-то плодов, со слезой, с запахом... Настрогает целое блюдо и утащит в комнату, где уже галдят да смолят папиросы ее друзья - все сплошь артисты и поэты. Рояль бренчит, кто-то канкан приплясывает, аж полы дрожат. Или засядут при свечах и стихи читают загробными голосами. Как же - художественная интеллигенция. Бутылок за этими интеллигентами после по углам целое ведро насобираешь.

Задумала Варвара, конечно, не в фабричные ударницы податься и не в школьные учительши. В актрисы ее призвание позвало. Поступила на учебу в Художественное училище и все пластинки с иностранными операми слушала и при этом разные позы принимала. Она ж собиралась не по радио петь, а на сцене музыкального театра, графинь всяких умирающих изображать и выходить замуж за буржуев. При таком-то отце! Ни соображения, ни сраму. А кавалеры кругом так табуном и ходили. Ребята смекалистые, хоть мозги и набекрень по части искусства. Выгоду свою сразу прикинули. Это ж в обморок можно рухнуть Варькин отец, товарищ Жостов, с самим Лениным запросто за ручку здоровался! Да еще с ним чай распивал и был сфотографирован за этим занятием прямо на веранде в Горках.

Лев Всеволодович, бывший ученик Жостова, к пронырам не относился. Он карьеру через жену делать не стремился, потому что сам был уже в чине и если откровенно сказать - это он ей честь своей любовью оказал. Клавдия его сразу заприметила и из всех Вариных ухажеров в приятную сторону выделила. Во-первых, красавец. Стать могучая, а голос мягкий, заботливый, певучий и глаза ласковые. Завиток русый со лба откинет и застенчиво так улыбнется: "Чем могу содействовать в ваших хозяйственных заботах, уважаемая Клавдия Сильвестровна?" На кухне то сковороду горячую из плиты выхватит, то чайник тяжелый потащит. Да все с душой, а не с расчетом. По доброму. Во-вторых, человек он солидный, не молокосос-оболтус. К Жостову, как учителю и наставнику, с почтением относился, но без лишнего подобострастия. Под окном раскрытым среди кустов сирени статьи его взволнованно так обсуждал. Вроде даже с автором спорил, а тому нравилось. И Варьке-пустозвонке инженер приглянулся. Быстренько были отставлены другие кавалеры и уже сидели голубки вдвоем под абажуром и пластинку слушала, где итальянская гулящая барышня вначале влюбилась по-настоящему, а потом умерла. И уж очень красиво пели оба - больная и ее ухажер несчастный, отцом обманутый.

Лев тоже голос имел музыкальный и частенько подпевал Варе в романсах. Таким образом вскоре возникла у девятнадцатилетней Варвары и тридцатилетнего Льва Всеволодовича большая любовь. Дело завершилось законной свадьбой и маленьким Михаилом через положенные девять месяцев. Тем самым крохой, что лежал сейчас, спеленутый, словно мумия, в своей желтой колыбельке. Рядом простиралась широченная кровать для супругов под текинским ковром на стене. Светился на тумбе розовый абажур, хрусталями обвешанный, отражался в тройном зеркале над Варвариным комодом. А на нем! Ох, мамочки, чего только не накупила в буржуйских магазинах комиссарская дочка! Духи и пудра с шелковой кисточкой на фарфоровой крышке, помадки для губ, флакончики с лаком, чтобы ногти красить! А в ящике хранились блестящие щипцы для завивки ресниц и маникюрный набор в атласном ларчике. Не говоря уж о чулках фильдекосовых тонюсеньких и белье с широким немецким кружевом. Какой уж тут мужчина устоит, будь он хоть семи пядей во лбу и несгибаемым коммунистом.

Вот и задумаешься, для таких ли как Варька этот дом строили? О подобных ли жильцах архитекторы, строители разные думали? Навряд ли. А если уж совсем честно, то и Льву слишком жирно проживать в таких хоромах. Не того он калибра, не правительственного масштаба. Самое место инженеру в заводской коммунальной квартире рядом со службой находиться. Чтобы от коллектива не отрывался и не поддался иждивенческим настроениям. Еще бы! Я, говорит, Клавдия, общественные бани не воспринимаю. Человеку мыслящему необходима персональная ванна. И занимает мыслитель эту самую ванну по часу чуть ли не каждый вечер. Вроде гигиену соблюдает. Но Клаве-то объяснять не надо, какие чувства бушуют в его широкой груди во время вечерних водных процедур. И какие мысли одолевают. Барские, изнеженные, смутные! На себе испытала она опасное воздействие персональных ванн.

Погружавшуюся в горячую голубую воду Клавдию Сушко, охватывал особый трепет, имевший к гигиене весьма отдаленное отношение. Она замирала в сладкой истоме, пристроив затылок на эмалированное изголовье. Прислушиваясь к гулу труб, представляла так ясно, словно стены и полы стеклянные, что происходит совсем рядом. На расстоянии нескольких метров в такой же дивной ванне, в обстановке полного единоличного комфорта находились товарищи, на плечах которых лежала ответственность за судьбы государства. Она узнавала их на трибуне Мавзолея, разглядывая фотографии в газетах и обмирала от звучания чинов. Самые-самые, главные-главные! Наркомы, министры, члены ЦИК... Правительство одним словом. И вот это правительство, эти рулевые социализма с мочалкой и мылом в руке покрякивают совсем рядом, подпуская жару из блестящих труб! Как осознать это? Голова идет кругом от одного воображения! Начальник Минфина, без сомнения, совсем голый, лично трет сейчас спину жене, а утром будет сидеть в Кремле перед лицом самого товарища Сталина! Уму не постижимо! Ни Клавиному, ни Левкиному. Потому что пьянит его сильнее вина восторг сопричастности.

И сейчас, несмотря на поздний час, гудели за стеной трубы. Клава представила молодую, холеную женщину, живущую в соседней квартире. Певица, красавица, одета всегда сногсшибательно. Поздними вечерами сопровождал ее до двери шофер с охапками цветов в корзинах и лентах. Бывали и другие провожающие самого шикарного, иностранного даже вида. Когда собирались у соседей гости, Юлия пела и хохотала так эффектно, что аж на лестнице слышно. Почему ж ей не хохотать, чего не радоваться? Всем жизнь удалась, ни в чем не обделила. Сама пава, да и муж неплох - большой чин в НКВД мужчина миниатюрный, но значительный, обхождения вежливого, внимательного. Однажды поздно вечером Клавдия столкнулась с ним на лестничной клетке, и чуть в обморок от волнения не упала. На соседе был длинный шелковый халат морского цвета, а волосы затягивала специальная сеточка. Пахло от него пирожными с ромом. Ну так бы и съела! Бывает же на свете счастье!

У Жостовых тоже жизнь была сытая, но без надлежащего положению блеска. А потому что хозяин трудный, непокладистый. Он хоть и занял жилплощадь в лучшем доме страны, уступив мольбам жены и дочери, но жизнь вел не начальственную. То ли стеснялся жировать на глазах у страны, то ли по мрачной природе своей не нуждался в житейском комфорте. Вскоре после возвращения дочери из роддома Николай Игнатьевич уехал в санаторий на Кавказ лечить грудную жабу - впервые по службе отпуск взял. И видать, без всякого удовольствия. Сообщил в рабочем порядке: " Декабрь обещают морозный. Врачи советуют уехать".

Уехал. Семья вроде даже вздохнула с облегчением. Серафима Генриховна чуть ни каждый вечер романсы стала петь, разливаясь под пианино, Варя же, невзирая на грудного младенца, назвала гостей. А вчера притащила из магазина новые шторы, велела подшить и развесить в гостиной и спальне. Целый день возились. Зато красота - не описать! Бархат сказочный! В гостиной как мох зеленый, а в спальне гранатовый. Клава вздохнула и заворочалась: не хотел ведь Жостов бархату! Против изнеженности нравов боролся.

И гостей не любил. Завтра без него пойдет дым коромыслом! А стол весь и уборка, само собой, на Клавдии. Накрутилась вот за целый день, аж от переутомления и сон нейдет... Клавдия прислушалась. Тихо в квартире, громко тикают кухонные ходики и не в такт им прихрамывающие часы в гостиной, обосновавшиеся на крышке большого шоколадного радио. С набережной доносятся звуки тяжелой возни, как со стройки. Фырчат грузовики, лязгает железо. Взлетела в небо ракета, пустив по стенам бегущие отсветы, и погасла. Прошлепал босиком в туалет и шумно слил воду в унитазе Лев. Вернулся под женин бок. Лишь услышала Клавдия сонный шепот: "Штору-то, штору сильнее запахни. Суета там такая, мочи нет. Не сон, а кошмарики".

- Спи, девочка. Скоро Мишутка есть потребует. А снегу нападало! Как в Новый год. И стекло все мороз расписал...

Звякнули кольца портьеры - Лев задернул окно и плотнее прикрыл дверь спальни."

Глава 10

Ознакомившись с подброшенными де Боннаром "документами", Пальцев и Сиськомац решили: шантаж, причем самого низкого качества. Пальцев выбрал тактику выжидания и затаился. Через пару недель после визита в клуб "У Патриарших" Шарль позвонил сам:

- Могу представить ваше потрясение, друзья! Предполагал, что вы будете сражены предоставленной нами документацией. - С налету заявил де Боннар насторожившемуся москвичу. - Воспринял ваше молчание, как знак готовности к сотрудничеству. - И, не дав собеседнику вставить слово, назвал время и место встречи с шефом, специально прибывшим на переговоры!

Имя шефа не называлось, полномочия тоже, что свидетельствовало само по себе о чрезвычайно высоком ранге пребывшего в Москву господина. Было лишь оговорено, что визитер интересуется российской историей и, в частности, воссозданием Храма Христа Спасителя, которым вплотную занимается Пальцев и возглавляемый им отряд творческой интеллигенции. Альберт Владленович тщательно продумал свои позиции, учитывая даже тот вариант, что иностранцу, несомненно связанному с верхами российских теневиков, известна подлинная история телемарафона и осевших в его карманах миллионов. Сочинение в зеленой папке свидетельствовало о том, что именно эту информацию шеф де Боннара будет пытаться использовать в качестве шантажа. Чтобы подкрепить свои позиции в переговорах, Пальцев решил явиться на встречу в сопровождении преподобного отца Савватия.

Утром пятого декабря они встретились в "Музе", чтобы вместе отбыть по указанному де Боннаром адресу. Странным было то, что иностранцы отказались посетить Пальцева в Клубе творческой интеллигенции, назначив переговоры на своей территории. Причем, располагался их офис, судя по всему, в Доме на набережной. В половине одиннадцатого Пальцев и отец Савватий неспешно загрузились в скромный "мерседес" цвета маренго, решив неспешно проехаться по декабрьской Москве и переговорить о предстоящем визите.

Свернув на бульварное кольцо, машина двинулась в сторону Калининского проспекта. У памятника Гоголю при въезде на одноименный бульвар отец Савватий икнул и мелко перекрестился на темный лик чрезмерно увлекавшегося бесовщиной и до противности язвительного классика.

- Позавтракал вчера в буфете Госдумы. Аккуратно, без излишеств. Ныне говею... - он снова икнул, портя этим впечатление от святейшего облика. Бутерброд с осетриной... Лукавый смутил, прости, Господи! Не глянулась мне эта осетрина, да и не люблю пред всем миром трапезничать... - Батюшка тронул плечо шофера. - Иван Степаныч, останови, голубь, возле арочки... Зажимая рот носовым платком и сотрясаясь от рвотных спазмов, святой отец в спешке покинул "мерседес" и заметался вдоль домов, ища уединенного места. Пальцев хотел помочь, но решил, что свидетели в таком деле ни к чему. Минут через пятнадцать отец Савватий вернулся, несколько побледневший, но с явным облегчением. Пахло от него плохо.

Из-за этого инцидента едва не опоздали к одиннадцати, но все же вовремя, с растущим удивлением поднялись на десятый этаж и позвонили в дверь под нужным номером. Ничто не указывало на наличие за дверью фирмы и даже сама она, в отличие от других, солидно располагавшихся по сторонам широкого сумрачного коридора, была обита ветхим коричневым дерматином, из дыр которого местами нагло торчала серая, сталинских времен, вата. "Не успели обустроиться", - решил Пальцев, озадаченный тактикой иностранцев.

Звонок раздался внутри квартиры металлическим дребезжанием и тут же дверь отворили. Появился маленький, но необыкновенно широкоплечий господин с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую внешность. И при этом еще огненно-рыжий. Черным двубортным костюмом, лаковыми штиблетами и грозным выражением кирпичной, мятой, какой-то бандитской физиономии он явно изображал итальянского мафиози из комедии пятидесятых годов. "Цирк да и только", - подумал Пальцев. Впрочем, клоун, с очевидностью, был в переговорах особой посторонней, потому что, проводив гостей темными коридорами к дверям комнаты, молча удалился.

Переглянувшись, прибывшие пожали плечами - и было понятно отчего: похоже, квартира эта стояла опечатанной с довоенных времен. Как увез черный "воронок" хозяев, забывших в спешке калоши под вешалкой, а на вешалке цигейковую ушанку со свисающими ушами, так все и осталось: высокое трюмо, тронутое изнутри зеленью, обои с сине-серыми полосами, гвоздик с отрывным календарем. А на нем кошачье лицо председателя президиума Верховного Совета товарища Молотова. И число - 30 апреля 1937 года.

Нырнув в проем пыльных портьер мшисто-зеленого, до желтизны на складках выгоревшего бархата, гости бок о бок вошли в широко распахнутую дверь со стеклянными вставками. Несмотря на солнечное утро, в комнате царил полумрак. Пыль, ветхость, паутина, печаль забытых, потерявших хозяев вещей, неприятно поразили гостей.

- Прошу, прошу! - появился откуда-то из темноты вертлявый Шарль, распахивая объятия и ударяя в нос острым, весьма своеобразным парфюмом. Позвольте представить. Мой большой друг и, так сказать, патрон... - Шарль произнес какую-то фамилию, причем, вполне внятно, но в памяти Пальцева и отца Савватия она не удержалась.

- Называйте меня Деймосом Мифистовичем. Так, наверно, будет привычней, - на хорошем русском с протяжной дореволюционной картавостью предложил господин, поднимаясь с кресла, в котором был совершенно незаметен. Роста он был скорее высокого, смугл и поджар по южному с оттенком сдержанной лихости, свойственной бедуинским наездникам. Возраст и общественную принадлежность сухощавого господина определить было трудно - в смоляных волосах, лежащих гладко и плотно не проглядывала седина, чисто выбритое лицо с узким, резко вылепленным костяком, плотно обтягивала оливковая кожа. Крупный с горбинкой нос и глухой черный костюм Деймоса Мефистовича открывали простор воображению. "Не азиат и не славянин" - вот что говорил этот нос, а костюм и того меньше - так одеться мог и пастор, и гангстер, и оперный певец, и библиотекарь в любой части света. При одном условии - наличие средств на первоклассного эксклюзивного портного.

Словно давая возможность рассмотреть себя, брюнет сделал пару упругих шагов и широким гибким жестом предложил гостям занять места за столом. Тяжелый, овальный, на пузатых ногах, он был покрыт кружевной скатертью пожелтевшей, с кругами незапамятных пятен и местами дырявой от ветхости.

- Вы, вероятно, православный грек? - поинтересовался в качестве светской преамбулы отец Савватий, не сделавший пока никаких выводов относительно пригласившего их лица. Батюшку особо интриговал фасон костюма носатого брюнета - толи старомодно-кладбищенский, толи остросовременный вечерний. Во всяком случае, отец Савватий, тщательно изучавший в своем святом уединении каталоги последних показов моды и коллекции лучших кутюрье, затруднился определить и, наконец решил, что все дело в черной ткани - необычно плотной и тяжелой, великолепно подходящей для рясы.

- Грек? Можно сказать и так, - улыбнулся узкими губами Деймос и посмотрел на висевшую над столом тяжелую люстру с пятью круглыми матовыми рожками. Плафоны налились молочным пульсирующим светом, изрядно замутненным из-за накопившихся в них дохлых мух. Только не электролампы горели в рожках массивной "сталинской" люстры - свечи!

Альберт Владленович опустил глаза, не прореагировав на трюк. Судя по всему, пригласившая их сторона любила пошутить. А вот что кроется за этим наивным фарсом - папка с рукописью, затхлая квартира, паясничавший Шарль, надушившийся, по всей видимости кошачьей мочой, свечи в люстре? Кто этот господин, изображающий загадочного шефа? Присмотревшийся к иностранцу, Пальцев засомневался, грек ли, в самом деле, этот Мефистович. "Скорее латинос из печально знаменитой Колумбии, где процветает самый мощный синдикат наркомафии - Меделинский картель, - решил он. - А похож на Штирлица. Не совсем, конечно, но что-то есть".

"Наверняка грек, - постановил Федул. - Грек или чеченец. А кто еще?" Смугл, худ, носат. Тонкая полоска усов над длинным ртом, левый угол которого вздернут то ли хронической насмешкой, то ли нервным тиком. А глаза... Вовсе не хотелось смотреть в эти глаза. Создавалось противное ощущение, словно ты на рентгене, беспомощен, гол, испуган и начинен неведомыми еще опухолями, о которых, кряхтя и застенчиво потирая руки, тебе сообщит сейчас гнуснейший доктор с таким вот кривым ртом. Возникал чисто физический озноб, охватывающий теплолюбивого человека на краю проруби. Стоит он раздетый у самой полыньи на скользком льду и всей кожей ощущает, как некто за спиной уже согнул колено, чтобы наподдать сильнее. И полетит бедолага в темную муть, и сомкнутся над головой его звенящие льдом воды...

- Здесь не топлено с тридцать седьмого... - заметил грек. - Владельцу квартиры, между прочим, комиссару армии в гражданскую войну, а после заместителю Наркомфина, пришлось уехать внезапно. Забавный был человек, а супруга - красавица... Хотите семейный альбомчик полистать? Преудивительнейшие лица!

Гости не проявили интереса к чужим фотографиям. Смущенно покряхтев, Пальцев решил перейти к делу.

- Очевидно, я должен представиться?

- О, совершенно незачем! - взмахнул перед собой узкой ладонью Деймос. Жестикуляция у него была выразительная, похоже, итальянская, и позволяла полюбоваться сверканием крупного александритового перстня. - Наслышан, знаком с досье. - Он лицемерно замялся. - Скажу прямо: мне кое-что известно о ваших делах.

Альберт Владленович улыбнулся, подготовив фразу для нейтрализации шантажиста, но Мефистович опередил его:

- Ни в коем случае не намерен использовать доступную мне информацию для передачи в руки общественности или правоохранительных органов. Я ведь и сам, да простит меня Федул Степанович, добродетелями похвастаться не могу. Хронический грешник.

- И я, и я! - обрадовался Шарль. - Прямо-таки клейма негде ставить. О чем плохом ни спроси - все у меня есть! Словом, ваш обыкновенный современник. Что ж мы так сидим? Может, винца? Как насчет грузинского, эпохи первых пятилеток?

- Пожалуй, - сдался отец Савватий. - Как сказал святой Августин: "Даруй мне чистоту сердца и непорочность воздержания. Но не спеши, о Господи".

- Мудрейшие слова! Сколько ошибок совершается в спешке, - подхватил тезис гостя суетливый Шарль. - А уж с чистотой сердца и воздержанием вовсе торопиться не следует. Сомнительные, скажу вам, удовольствия. Весьма к тому же подозрительные в смысле подлинности. Причем, - он назидательно поднял тощий кривой палец, - родись ты добродетельным и скончайся в той же кондиции, никто и не заметит. Еще юродивым ославят. Совсем иное дело грешник. Отец Савватий не даст соврать, чем больше от добродетели отступаешь, тем покаяние дороже. Да если и не покаялся, допустим, не успел после самого факта согрешения, всегда остается надежда и вера, что сие может случиться позже! Следовательно, есть ожидание и долгожитие.

Отец Савватий опустил глаза и по своему обыкновению мудро промолчал. Он еще не понял, куда клонят хозяева, но пришел к выводу, что устроенный иностранцами балаган выглядит несерьезно. Внезапно икнув, он деликатно прикрыл ароматной ладонью шелковистые усы.

Между тем на столе при помощи шустрого, но какого-то непредставительного рыжего парня, появились бокалы и старая бутылка с выцветшей наклейкой и странным названием "Хванчмараули".

- Из местного гастронома. Разлив 1931 года. Хорошее вино, грузинское. Незаменимо к жареному мясу. Но и для рыбки недурственно. - Деймос Мефистович посмотрел на отца Савватия, как раз содрогнувшегося от воспоминаний о вчерашнем бутерброде. - Не следовало вам этого есть, уважаемый. Осетринка-то была с душком. В здешних краях, как я заметил, свято блюдут традиции. Хоть кол на голове теши, а предпочитают "вторую свежесть". Эк вас прихватило... - сокрушительно покачав головой, грек пододвинул отцу Савватию наполненный бокал. - Примите в качестве антисептика. Проверенное на многих, безвременно от нас ушедших, средство.

Савватий, смущенный подкатившим в результате вышесказанных слов спазмом, молча запротестовал, но иностранец ухитрился вложить в его руку бокал и проследил за выполнением совета. После чего принял официальный вид, прислушиваясь - колокольный звон разлился в морозном воздухе, оповещая полдень.

- Приступим же к делу, господа, - объявил Деймос Мефистович. - Но прежде, чем начать переговоры, прошу взглянуть вон туда. - Вслед за греком и Шарлем гости поднялись и столпились у окна.

Отодвинув шторы, испустившие тучу едкой пыли, приезжий представил открывшуюся панораму полуденной Москвы. Казалось, солнце стояло прямо за золотым куполом Храма Христа и тот как бы представлял его полномочия на земле - сиял в великую мощь, разливая тепло и высшую благодать.

- Ровно шестьдесят шесть лет назад, день в день, час в час случилось нечто чрезвычайно знаменательное, - тихо, без всякой картавости и с левитановской убедительностью оповестил грек. Затем, повернувшись спиной к окну, уставил на гостей свои непереносимо пронзительные глаза. - В субботу 5 декабря 1931 года ровно в полдень прозвучал первый взрыв. Через пол часа Храм был полностью уничтожен.

- Ужасающее кощунство. Осквернение народной памяти... - значительно, но без пафоса отреагировал отец Савватий и обратил к чернявому скорбящий взор: - Полагаю, вы человек верующий?

- Вне всяких сомнений! - горячо заверил тот. - Глубоко, глубоко верующий!

- Не верующий сюда бы и не приехал, - пожал плечами Шарль. - Как, позвольте, тут можно обходиться без веры? Я вот тоже, не судите по манерам, причастен к таинствам. Но не до фанатизма. Избави, Боже, от всякого фанатизма! Что бы вам была ясна моя позиция по отношению к сему щепетильному вопросу, сформулирую следующим образом: отношу себя к здравоверующим. И как здравоверующий, я не могу не согласиться с шефом, что разрушение объектов исторического и религиозного значения - вопиющее святотатство! - вспыхнул румянцем негодования де Боннар.

- Так выпьем за святотатство, - пригласил гостей к столу Мефистович. Святотатство, данное во искупление. - Он поднял бокал.

- Поднимаю чашу сию за покаяние, - на всякий случай уточнил отец Савватий напевным церковным говорком. Он уже убедился в правоте Мефистовича - вино подействовало целительно и даже освежило мысли.

- Теперь вы поняли, зачем приглашены сюда? - вскинул косую бровь Мефистович.

- Скорее нет, чем да, - уклонился от ответа Пальцев. Он все еще предполагал самые разные повороты дела.

- Разумеется, вы ждете обстоятельных разъяснений. Но я не в праве назвать инстанции, которые представляю. Могу заверить вас, они достаточно могущественны. - Мефистович сделал многозначительную паузу, во время которой в сознании гостей шел процесс молниеносного вычисления стоящих за иностранцем сил. Но определенный ответ получен не был. В голову святого отца лезла несусветная чушь про силы тьмы из Священного писания. Пальцев же успел мысленно пролистать иллюстрации Доре к Дантову "Аду", припомнившемуся совсем некстати. Словно догадавшись о происходящих мыслительных процессах, грек снисходительно скривил рот и продолжил:

- Так вот, мы искали достойного партнера в России. Путем скрупулезных наблюдений удалось определить, что ставить надо на вас: дело, которое вы затеваете, нуждается в серьезной поддержке. Финансовой, технической, возможно, чисто дружеской.

- Полагаю, вы уточните, о чем идет речь, - вкрадчиво, с неопределенной улыбкой предложил Пальцев.

- Охотно. Позвольте мне, шеф? Речь идет о "прогрессистах", перехватил инициативу Шарль. И тут же обстоятельно, словно читал по писанному, оповестил основные пункты стенограммы тайного собрания новоиспеченного союза заговорщиков в особняке Пальцева.

Гостей охватило оцепенение.

- Мы можем договориться о взаимопомощи, - изобразив лицом дружеское благорасположение, вкрадчиво предложил Шарль и наполнил бокалы.

Подкрепившись "Хванчмараули", Альберт Владленович закашлялся. Кашлял долго, мучительно, живо прикидывая, как далеко зашла информированность иностранцев насчет "прогрессистов". Знали они много, но, похоже, засекли лишь верхушку айсберга. Дело могло принять интересный поворот.

- Перспективы у нашего союза заманчивые, - неопределенно прореагировал Пальцев.

- Планы, по всему видать, весьма и весьма интересные, но требует серьезных затрат. Боюсь, без инвестиций вам не потянуть. Часть расходов мы возьмем на себя, постараемся добыть интересующие ваших конструкторов детали. В качестве компенсации усилий хотим от вас лишь одного - ввести кое-какие коррективы в программу всенародного поумнения. Маленький пункт, совершеннейший пустяк. - Деймос изобразил узкогубым ртом обаятельную улыбку. - Преображенные граждане поголовно станут пользоваться изделиями нашей фирмы. Ну, что-то вроде тотальной рекламы.

- Ни за что! - поднялся из-за стола переговоров Пальцев, изображая героя, кидающегося на вражескую амбразуру, и тайно ликуя: наркомафия клюнула на трюк с генератором! Самый момент сорвать банк!

- Ваша так называемая "продукция" не попадет в Россию с моей помощью! - сквозь зубы прорычал "патриот".

- Жвачка, господин Пальцев, - уточнил глумливый Шарль. - Речь идет о жевательной резинке высокого качества! Вы что-то имеете против ментоловой антикариесной жвачки? Не сомневайтесь, у нас работают медики высочайшего класса.

Поднявшийся вслед за Пальцевым Савватий молчал, но с большим внутренним достоинством.

- Не сомневаюсь, - отрезал Альберт Владленович. - Наркотик в жевательной резинке - весьма простое изобретение. Скорее я позволю отрубить себе руку...

- Лучше голову, друг мой, - улыбнулся Шарль. - Она у вас работает неважно. - Похоже, вы плохо разобрались в наших предложениях.

- Не скрою, эти бумаги нас сильно озадачили, - Альберт Владленович выложил на стол из бронированного кейса зеленую папку со шнурками. Мефистович, приподняв левую бровь, посмотрел на нее в крайнем удивлении.

- Шид! - воскликнул Шарль, звучно шлепнув ладонью по лбу. - Кошмарное недоразумение! Я перепутал папки! Сей труд меня просили перепоручить издателям... - Он вскочил, спрятал папку в буфет и положил на стол другую то же зеленую, но кожаную с блестящими металлическими кольцами. И сделав страдальческое лицо обратился к шефу:

- Вследствие допущенной мною оплошности эти господа совершенно не в курсе! Досаднейшая путаница.

Деймонос с глубоким вздохом опустил глаза:

- Прошу простить нас, друзья, - плачевное недоразумение. Я был убежден, что вы уже вошли в суть дела и обдумали условия. Ужасная оплошность! Присаживайтесь, присаживайтесь к столу. Не сомневаюсь, мы найдем общий язык.

Удрученные, но не сломленные, россияне выполнили просьбу, усевшись за овальный стол.

- Тогда без обиняков перехожу к главному, - из кожаной папки, лежавшей перед Деймосом Мефистовичем, легко вылетели прямо в руки гостям листы с разноцветными запутанными линиями.

- Перед вами, господа, единственная полная и верная схема всех подземных сооружений, находящихся под Москвой. Здесь отмечены сокровищницы, узницы, пыточные камеры, фискальные трубы для подслушивания на поверхности, убежища, стратегические ходы, пещеры оккультного мистического назначения и объекты, имеющие, возможно, отношение к иным цивилизациям. Сузим рамки нашего интереса. Взгляните сюда. Здание Государственной библиотеки имени Ленина построено на месте Опричного дворца Ивана Грозного.

А вот интересующий нас объект. В 1933 году в подземелье уничтоженного Храма Христа Спасителя обнаружились лабиринты, принадлежавшие стоявшему здесь ранее, а именно в XVI веке Алексеевскому монастырю. Так вот, доподлинно известно, что лабиринты монастыря и подземные тайники дворца Ивана Грозного соединены секретным ходом, и что там, в куполообразной ротонде, выложенной белым камнем, находится сокровищница русских царей. - В интонациях грека давно пропала деланная картавость. Изьяснялся он живо и бегло, как тренированный гид.

"Никакой он не грек. Жидомасон. Точно масон. Вот откуда нахрап, ткань на костюмчике и бесовство во взгляде, - окончательно определился Савватий. - Хотя и смахивает на Антонио Бандераса".

- Исследование подземной Москвы было начато в 1912 году, но по сей день главные тайны еще скрываются во мраке. А мрак - наша епархия. Продолжал докладчик, сверкнув глазом. - Улавливаете смысл, господа?

"Взгляд бегающий, скользкий. И никакой не "меделинец". Аферист новой волны отечественного разлива", - подумал Альберт Владленович и заговорил тоном, могущим означать и негодование и заинтересованность:

- Объясните точнее, что мы получим в результате такого сотрудничества?

Деймос Мефистович схватился за голову, сраженный непонятливостью собеседников и пробормотал что-то ругательное испанское с легко улавливаемым словом "мерд".

"Меделинец!" - догадался Савватий и промолчал.

- Что вы получите!? - переспросил с крайним удивлением Шарль. - Пару триллионов долларов по предварительным подсчетам. Полагаю, цифра занижена. Разъясняю для тугодумов: фонд охраны памятников старины, созданный "Музой", заключит контракт с известной иностранной фирмой на работы в подземельях. Техника наша, прикрытие ваше. Но прежде всего, секретность - никто, кроме нас с вами и нескольких рабочих исполнителей, не будет знать о найденных сокровищах. Общественность оповестят, что поиски завершились неудачей. Реализацию клада, абсолютно бесшумную, не попадающуюся на глаза никаким зорки инстанциям, мы берем на себя. Прибыль делим по-братски, естественно, в соответствии с аккуратно составленной предварительной договоренностью. Вы вкладываете деньги в осуществление собственных планов и оставляется крошечное место для рекламы жвачки... - Де Боннар пожал плечами. - Вот, собственно, и весь базар.

Пальцев и отец Савватий переглянулись: