Киноварь. Повесть о Всеславе Полоцком

Дети зашушукались.

— Мережа, — ответила она не робким голосом.

— Скоро снег выпадет. Я пришлю отроков по санному пути, — напористо сказал Брячислав.

— Присылай красные сани, я пойму, что это твои, — без улыбки сказала Мережа.

Пока дети провожали князя в селение, он узнал ещё, что отца у Мережи нет, а мать плакальщица — и сегодня над покойником причитает.

Сердце гулко стучит у князя в груди. Засыпанная хвоей тропа забирает вверх по склону; через каждые пять-шесть шагов из-под земли бьют ключи-студенцы. Такую сурово-светлую местность князь видел во сне — ему вспомнилось. Или помстилось.

Свадебный поезд по зазимью за невестой не приехал — ни этой зимой, ни следующей. Простые женихи свататься к Мереже остереглись. Мать говорила ей:

— Скорее в худых санях на гробище тебя повезут, чем в красных на княжий пир.

— Что сужено, — строго отвечала девица, — то связано.

Но чаще отмалчивалась.

Брячислав ходил поискать данников, ставил остроги на краю своей земли, где полоцкие кривичи соседствуют с кривичами псковскими, с литвой и латгалами.

Внезапно решил: «Что сужено, то связано». Не дожидаясь новой зимы, велел приготовить красные сани и укрепить их на телеге. Следом повезли телегу с подарками и погнали белых и чёрных коз и белую корову с чёрным пятном между рогами. На косогорах сани опрокидывались, так что доехали не столь нарядные. Но вот они, вот княжьи отроки и княжеское слово — чего невесте ещё?

На прощание мать покрыла её куколем и подарила смертную сорочку, а оставшись одна, всё повторяла: «Была и нету, была и нету». На второй день, сидя на пороге пустой избы и глядя на брошенные сани, завела причеть — в молодости певала такую подголосницей на свадьбах:

Едут не путём, не дорогою,

По борам, по мхам, по болотам,

Через ручьи рябиновые, мосты калиновые…

Покрытая чёрным куколем Мережа, сидя в телеге и придерживая на коленях узелок с белой, красной нитью вышитой сорочкой, издали и шёпотом вторила матери с гордостью и отчаяньем:

Родила меня матушка,

Ключевой водой обмыла,

В колыбели качала.

Не отдам, говорила,

Ни серому волку,

Ни ясному соколу…

Княжьи отроки угощали невесту спелой малиной и кислыми яблочками и поймали для неё маленького ёжика с мягкими иголками, чтобы развлеклась.

В Полоцке пресвитер окрестил её Ириной — креста она не носила и не помнила, крещена ли. До свадьбы невеста жила в подклети, спала и ела, не откидывая куколя.

Князь, оказывается, забыл её лицо. После венчания, после пира, когда увидел — поразился: «Княгиня, Ирина, Мережа, волхва».

А венчал их пресвитер у Святой Богородицы. Каменная церковь в Полоцке ещё не построена.

Полочане звали молодую княгиню по мужу Ириной Брячиславной. Муж наедине звал Мережей.

Вдовая княгиня Анна, поджав губы, дивилась на сноху: в княжеском обиходе ничего не смыслит, сидит целыми днями без дела, чешет волосы, точно волхва; искры за гребнем бегают. Был бы жив Хот Путятич, разве допустил бы эту женитьбу? Вдовая княгиня качала головой, думая: мог бы сейчас её отец в чём-либо противостоять её сыну?

На другое лето Ирина родила мёртвого младенца. Тельце завернули в рогожу и отдали челядину, чтобы схоронил за озером. Потом дважды случалось то же. В городе пошли толки, будто княжеские младенцы мало схожи с человеческими. Между супругами уже больше страха, чем страсти.

Снова отяжелев, княгиня сказала князю:

— Пока не рожу тебе сына живого и здорового, ни слова не вымолвлю.

— Что если будет дочка?

Ирина не ответила.

Пресвитер пытался увещевать её:

— Не так ты крепка в вере, чтобы молиться молча.

Она молчала.

На небе явилось знамение в виде змея. Челядь невесть о чём судачила, то и дело произнося непостижимое: «Змей огненный волк». Князь ходил мрачнее тучи.

Княгиня из своих покоев небесного явления увидеть не могла. Вообразила, что над теремом полнеба застят когтистые крылья, что свет стоит не солнечный и не лунный, а круглые сутки такой, как в кузнице. Зарок соблюдала честно. Спала чутко, чтобы не бормотать во сне. Время родить сына подоспело в самую грозовую летнюю пору.

Красные зарницы всю ночь полыхали над лесом, над Заполотьем. Воробьи метались повсюду. Княжич родился ясным утром — живой и здоровый, в природной шапке. Повитуха хотела украдкой взять её себе на счастье. Ирина помнила старые обычаи и не позволила.

Она велела отыскать во дворе одну из громовых стрелок. Их ещё называют «чёртовыми пальцами», будто Господним гневом наломаны, но это суеверие.

Природную шапку и громовую стрелку Ирина увязала в холщовый узелок и повесила в изголовье колыбели. Когда сын подрастёт, пусть носит ладанку вместе с крестом на груди. Крест кипарисовый иерусалимский — в Божьи кумовья позвали странника и странницу, что шли из Обетованной земли с каликами перехожими и остановились в Полоцке.

Пресвитер окрестил младенца Ильёй, а княжеское имя ему дали — Всеслав.

Всё сделали, как надо: новорождённого сразу положили в рукав ношеной отцовской сорочки, повитухе руки позолотили, Божьим кумовьям посеребрили, на крестинах городских детей гостинцами одарили, никого не забыли. Ничего не забыли — а всё что-то тревожатся Ирина Брячиславна и Анна Хотовна, каждая сама по себе.

Согласно летописи, в 1029-м, или «от Адама» 6537 году, «мирно было».

На войне Брячиславу Изяславичу до сих пор и впредь сопутствовала удача: железную кольчугу вражеские стрелы не пробивали, золочёного шлема ни один клинок не прорубил. Князь выходил невредимым из всякой битвы, победителем и побеждённым. Его воины, на подбор могучие и храбрые, не все столь удачливы.

В мирное время он хорошо заботился о своей дружине. Из добычи и дани выделял воинам порядочную часть. Они имели быстрых коней, драгоценную броню и оружие, ходили в сафьяновых сапогах и носили серебряные пояса, и жёны их ходили в сафьяновых сапогах и носили серебряные пояса.

У княгини Ирины детей после Всеслава-Ильи не было. Жизнь и здоровье княжича домочадцы обязывались беречь, как сокровищник сокровище.

Дитя растёт не балованным, но неласковым, потешки его не забавляют, «коза рогатая» и «сорока-белобока» не смешит, колыбельные не убаюкивают — вот мамки-няньки и пестуют без привязанности.

Твёрдо встав на ноги, княжич всё норовил как-нибудь ускользнуть от воспитателей. Притом он оказался левшой, им стоило немалых трудов приучить его креститься и держать ложку правой рукой. Никто, кроме Анны Хотовны, не смел приголубить княжича — не давался.

Хотовна посмеивалась: «чадушко — старше бабушки». Она любила и жаловала внука постольку, поскольку находила в нём черты своего сына, но её сын в детстве был простодушен. Изредка задумывалась: каким вырос бы старший, Всеслав Изяславич, как правил бы в Полоцке и что уделил Брячиславу — Минск, Витебск?

Княгиня Ирина печалилась о детях-нежильцах, похороненных где-то за озером, о своей теремной доле. Одёргивала сама себя: разве навещала бы матушку, выйдя замуж в чужое селение; разве за пахарем или рыбаком вольготнее?

Ингварь и Сулибор — не родные, но единокровные братья Всеслава — бегали с ним по двору, боролись, стреляли во что попало из маленьких луков, однако вдвоём дружили крепче, чем с княжичем. А сами различны и возрастом, и нравом. И матери у них разные — они здесь, среди домочадцев.

Чтобы сказать или написать о двух не так, как о нескольких (об Ингваре и Сулиборе без Всеслава, например), в нашем языке того времени имелись слова в особом — двойственном — числе. В этой повести появятся ещё люди и вещи, для которых они подошли бы лучше всего.

Свою одинокость Всеслав принял как вольную волю. Ему нравились изменчивые облака, бегущие мимо тесовых кровель, и длинные муравьиные тропы, что тянутся неведомо откуда неведомо куда во дворе, в сенях и переходах, даже в матушкиных покоях. Не надеясь на ответ, он никого не спрашивал, почему всё так устроено на земле и в небесах; отчего смертно всё живое, но человеческие лица схожи меньше, чем листья одного дерева; почему звери и скоты бессловесны, а у людей есть язык для речи, хотя многие гугнивы; а соловей поет райским голосом, и никакого смысла его песням не нужно.

Пресвитер говорил: «Всё Бог наш, как восхотел, так и сотворил, видимое и невидимое». Существование невидимого изумляло Всеслава.

Однажды в Ильин день на виду у родни и челяди Брячислав Изяславич перепоясал сына тяжёлым княжеским мечом и посадил на своего высокого коня — Всеслав гордился, что его, а не Ингваря или Сулибора.

Следующей весной отец взял Всеслава в Киев.

Семилетний княжич до того не покидал Полоцка. Он и не узнал, плыли они Двиной и Касплей и долгим волоком в Днепр, старым варяжским путём, или другим, тоже поволочным, из Лукомки в Друть. Всего более ему пришёлся по душе речной стрежень и урочища — поляны с одиночными ветвистыми деревьями и громадными валунами. В лесу подолгу куковали вещие кукушки.

Всеслав спрашивал отца о людях, живущих на берегу в чёрных избах, в землянках, кто они и что делают. «Смерды, — отвечал Брячислав Изяславич, — яровой хлеб сеют». Или: «Глину берут. Уголь жгут. Железо варят».

О каликах перехожих, которым князь позволил сесть в одну ладью, Всеслав спрашивал, куда и зачем они идут. Думал больше о другом: почему из двенадцати странников трое слепцов, два горбуна и сухорукий. Долго бередила его душу участь глухонемого заморыша, ровесника ему, пожалуй.

Довелось увидеть не погребённых мертвецов.

— Печенеги, — сказал отец. — Ярослав одолел их. Кто в сече не погиб, бежали. Из тех — кто в реке утонул, кого звери съели.

Этих в ольшанике, верно, звери терзали. Вид ужасных останков ни днём, ни ночью не отпускал княжича до самого Киева.

— Что ты, — спрашивал отец, — у тебя болит что-нибудь?

— Ничего.

Сам Киев не так восхитил княжича, как широкий Днепр с островами и песчаными косами и высокие горы, на которых стоит стольный город. Проявления восторга Брячислав от сына не дождался и подумал об Ингваре и Сулиборе, как бурно радовались бы.

Брячиславов двор у моста через Ручай тесен и хоромы неприглядны. Но полоцкий князь накопил тут в сундуках и ларцах много серебряного добра и пушной рухляди. За двором присматривал огнищанин Якун Седой. Говорят, он поседел в юности. Князь расцеловал его при встрече, а Всеславу, и спустя годы, он казался человеком чужим и неясного нрава.

Целыми днями Всеслав сидел взаперти в верхнем покое. Еду приносила и что нужно убирала Якунова жена, женщина из народа водь, едва говорящая по-русски. Всеслав скоро затосковал, не столько по дому, сколько по движению и простору. Заняться нечем, кроме как бегать кругами и прыгать туда-сюда, наблюдать за искусно сплетённой паутиной, её хозяином мизгирём и его жертвами, считать пылинки в солнечном луче, который с утра пробивается в одно окошко, а ближе к вечеру в другое. До окошек не дотянуться. Молиться — на икону Господь Вседержитель в серебряной ризе.

На Троицу отец повёл сына в церковь.

Строительство Святой Софии только начиналось, однако и такой, как эта, Богородичная Десятинная, возведённая при старом Владимире, нигде по пути в Киев Всеслав не мог видеть. Перед ней на Торгу — бронзовые кони. Всеслава смутно встревожило, что не понимает, прекрасно или ужасно их правдоподобие.

В церкви он подивился великолепию убранства и торжественности службы. Не вертел головой, чтобы не выглядеть невежей. Пройдя по россыпи привядшего чабреца, прикоснулся к мраморному гробу своего прадеда. Вблизи увидел великого стольнокиевского князя Ярослава Владимировича.

Приезжим родственникам Ярослав тогда лишь кивнул. Он был хром, как убогий, но наряден и властен. Его сыновья раздавали нищим щедрую милостыню.

Ночью полоцкий княжич глаз не сомкнул от всех впечатлений.

Утром Духова дня отец повёз его к Предславе, родной сестре великого князя, в сельцо на речке Лыбедь. Теперь сельцо так и называется — Предславино. Когда-то здесь жила Рогнеда.

Властный брат содержал сестру в довольстве и спокойствии. Двадцать лет назад она тайно послала ему в Ракомо, что у озера Ильмень, весть о смерти отца, убийстве Бориса и Глеба и совет остерегаться окаянного Святополка. Потом долго была пленницей Святополкова тестя Болеслава. Когда тот умер, и в его землях начался мятеж, Ярослав вызволил сестру из заточения на острове Ледницком. Сотни киевлян, знатных и простолюдинов, до сих пор оставались у ляхов в плену.

В Предславине всего вдоволь: разных хоромин, садов и огородов, челяди и рухляди. Пожилая княжна не радушна, но внимательна.

Спросила:

— Что Киев, велик против Полоцка?

— Велик и дивен, — ответил полоцкий княжич как заученное.

— Что же тебя сильнее всего удивило?

— Кони на Торгу, — вдруг угадал, что такой ответ приличен дитяти его возраста.

Предслава угостила коврижкой. Он взял, надкусил, хотя не любил медовой сладости и не брал гостинцев из чужих рук. Никаких детей в сельце не застал, да и дичился бы играть с какими-то детьми.

По возвращении на Брячиславов двор княжич опять провёл сколько-то дней взаперти, после чего отец позвал его и сказал:

— Будешь учиться в Киеве заодно с Ярославичами. Не рад?

Отец и сам мрачен, от него идёт хмельной дух, а в подпитии он обычно весел, даже буйно весел. Перед отъездом подарил рукавицу:

— Станет впору, вернёшься домой и вторую возьмёшь. Я к тому времени срублю тебе город — Брячиславль.

Неизвестность непрожитых лет устрашила княжича. В эту великанскую рукавицу он мог сунуть обе ноги до лодыжек — так и будет по ночам греться этой зимой.

В Киеве бывали и лютые зимы.

Снег под полозьями как живой визжит. Карачун гонит голодных зверей к человечьему жилью, а детей не пускает за ворота петь щедровки, сыпать зерно у плетней и частоколов, кидаться снежками, катать колесо с горы. Мёрзлые птицы падают. Дымы столбами стоят над Верхним городом и Подолом. Зори перегорают. Хорошо греет отцовская рукавица!

Киевский Ярослав богат и сыновьями, и дочерьми. Юноша Владимир посажен княжить в Новгороде (и долго не проживёт). Игорь и Вячеслав ещё малолетние. Изяслав выучился грамоте и счёту и учится Закону Божьему и Русской Правде; он задирает нос и не очень-то водится с младшими. Полоцкий княжич постигает азы книжного учения вместе со Святославом и Всеволодом и понимает, что в Киеве не столько гость, сколько заложник.

Он и не подозревал, что крепко привязан к дому, и что так трудно в одиночку приживаться к новому месту и чужим людям. Через год или два родственник Якуна Седого принёс вести из Полоцка. «Как с того света явился, — подумал Всеслав. — Ломоть к хлебу не приставишь, и приставишь — не пристанет».

Ярослава Владимировича видел нечасто и восхищался им, особенно когда князь приходил с войны против литвы или ятвягов и, грозный и усталый, приступал к суду над киевлянами и заботам о градостроительстве.

Ярославичи пахли железом. По отдельности с ними можно разговаривать, но сообща они дразнили, травили полоцкого княжича, как волчонка. Одному их не одолеть — в драку он бросался не сразу, но бешено. Привыкал терпеть боль, таить обиду, помнить зло.

Обращению с мечом, копьём и палицей его обучал Якун Седой — Всеслав проворен, неутомим, ловок и правой рукой и левой; пока не впадает в ярость, осмотрителен.

От Якуновой жены, вожанки, невольно перенял три-четыре десятка слов её диковинной речи, подобной птичьему щебетанию. Добрая женщина подкармливала дворового ужа, хоронила насекомых в домовинках, вырезанных из репы, а на грозовую тучу махала скатертью.