Помоги проекту - поделись книгой:
— Точно-точно, — покивал Лемюэль Лемони. — Видимо, запамятовал. Как поживает дядюшка Людвиг?
Молодой человек помрачнел.
— Из-за этого я и приехал в Габен, кузен. Две недели назад дядюшка Людвиг почил с миром. Я писал об этом в письме.
Лемюэль вздохнул.
— Печально слышать. Он был очень душевным человеком и прекрасным аптекарем. Хоть и имел странные, если не сказать, причудливые привычки. Считал себя вороном и любил сидеть на крыше аптеки в своем кресле. Как он умер?
— Дядюшка упал с крыши, — угрюмо сказал Джеймс. — Его нашли на мосту, у дверей аптеки.
— Грустно-грустно, — пробормотал Лемюэль. — Так ваш приезд в Габен как-то связан с кончиной дядюшки Людвига? Каким образом?
Джеймс крепко сжал ручку чемодана и сказал:
— Не далее, как неделю назад ко мне пришел душеприказчик дядюшки. Дядюшка Людвиг оставил мне аптеку в наследство.
— О, мои поздравления! — воскликнул Лемюэль, и его голос разошелся эхом по темному залу. Аптекарь вздрогнул и понизил голос: — Вы рады, что продолжите семейное дело Лемони в Раббероте?
Джеймс замялся.
— Не совсем… м-м-м… я хотел сказать, что все это произошло крайне неожиданно. Я не думал заниматься аптекой. Я навещал дядюшку пару раз в месяц, он порой говорил, что однажды я встану за стойку после него, но я не думал… в общем, я не рассчитывал, что это случится так скоро. Видите ли, я ничего не понимаю в аптекарском деле…
— О, вы всему научитесь, — убежденно сказал Лемюэль. — Вы ведь знаете троюродного дядюшку Леонарда Лемони из Льотомна? Он впервые встал за стойку в пятьдесят лет, а до того занимался тем, что делал чучела из рыб. И что вы думаете? Его аптека процветает — она считается лучшей аптекой семьи Лемони… — Он понуро опустил взгляд на покрытую в некоторых местах разводами и прожженными отметинами от химикалий стойку. — Так что, я уверен, у вас все получится. Аптекарство у Лемони в крови. Я только не понимаю, чем я могу вам помочь, кузен.
Джеймс оживился.
— Я к этому и веду. Мне нужна ваша помощь. Помощь опытного аптекаря
Лемюэль округлил глаза.
— У меня?
— Ну да, — простодушно ответил Джеймс. — Где я лучше научусь всему, как не в самой старой аптеке семьи Лемони!
Лемюэль бросил быстрый испуганный взгляд в потолок.
— Я бы хотел вам помочь, кузен, но… — он запнулся и сцепил кисти, пытаясь унять дрожь в пальцах: — Вы понимаете, сейчас не лучшее время. Я очень занят и… прошу прощения, мне жаль, что вы проделали такой путь напрасно, но я вынужден вам отказать.
Джеймс закусил губу.
— Лемюэль, я в отчаянии… Дядюшка Людвиг скончался так скоропостижно. Это было, как удар колокола в полночь. Мне нужна ваша помощь!
Аптекарь поджал губы и покачал головой.
— Боюсь, я и правда не могу помочь. Я хотел бы, но… сейчас не лучшее время. Я вам сочувствую, Джеймс, но мое решение не изменится. Мне жаль.
Джеймс сокрушенно кивнул.
— Я понимаю. Я догадывался, что уеду ни с чем. Видимо, мне придется принять предложение господина Карпилла из аптеки «Карпилл и сыновья». Они с сыновьями давно хотят прибрать дядюшкину аптеку к рукам. Что ж, видимо, к этому все шло. Господин Карпилл и его сыновья целых полвека в деле, и под их началом «Полезные Яды» не пропадут.
— Что?! — ужаснулся Лемюэль. — Вы хотите продать семейную аптеку конкуренту? Этому Карпиллу?
— И сыновьям. У меня не остается выбора.
— «Полезные Яды» начали принимать посетителей больше ста лет назад!
— Я это знаю, но…
— Еще ни одну аптеку Лемони не удалось заграбастать ни одному конкуренту! В Габене есть мерзкий господин Медоуз из «Аптеки Медоуза», он много лет пускает свои зеленые слюни на «Горькую Пилюлю», но, несмотря на то, что дела идут неважно, я и подумать о том, чтобы уступить ему, не могу. Если вы продадите аптеку этому Карпиллу…
— И сыновьям.
— …прадедушка перевернется в гробу от горя!
— Но что я могу поделать? — взволнованно сказал Джеймс. — Я не хочу продавать «Полезные Яды», но если я просто встану за стойку, аптека разорится за неделю и итог все равно будет тем же…
— Где вы остановились?
— Нигде. Я приехал сюда прямо с вокзала и надеялся, что смогу остаться у вас. Ненадолго! Пока не пройду обучение.
Лемюэль снова глянул в потолок. Он явно боялся того, кто сейчас был на втором этаже. Джеймс видел, что аптекарь искренне ему сопереживает и хочет помочь, и все же что-то не позволяло ему этого сделать.
— Вы не можете здесь остаться, — глухо сказал Лемюэль, и Джеймс поймал себя на мысли, что за него это будто бы произнес кто-то другой.
И все же он не собирался так просто сдаваться. Джеймс решил предпринять еще одну попытку уговорить кузена, и на этот раз нацепил на себя настолько жалобный вид, на какой только был способен. Благо, его внешность к этому располагала.
— Я знаю, что многого прошу, — начал он, — но я никого не знаю в Габене и у меня совсем нет денег — осталось лишь на обратный билет. Мне не нужно много места. Мне было бы достаточно и какого-то чулана. Я мог бы жить на чердаке. Я не буду доставлять хлопот, Лемюэль. И сделаю все, что вы скажете, — только не прогоняйте. Прошу вас. Ради дядюшки Людвига и его «Полезных Ядов». Я бы не приехал, если бы у меня был другой выход.
Лемюэль молчал. На его лице отчетливо проступила внутренняя борьба. И эта внутренняя борьба походила на шахматную партию: сочувствующий Лемюэль приводит аргумент, после чего другой, безжалостный Лемюэль, делает свой ход…
Наконец он покачнулся и, выбравшись из-за стойки, направился к одному из шкафов с лекарствами. Джеймс, ничего не понимая, последовал за ним.
Подойдя к шкафу, Джеймс замер и испуганно задышал. На одной из полок, среди баночек с пилюлями, стоял человеческий череп в странном желтом парике. Череп был очень старым — кость потемнела от времени — а еще он будто бы улыбался…
Аптекарь не мигая смотрел на него.
— Что бы сделал прадедушка?.. — едва слышно произнес Лемюэль. — Он не хотел бы, чтобы… но она… она здесь и…
— Лемюэль?
Аптекарь словно не слышал. Погрузившись в раздумья, он продолжал бубнить:
— Но если соблюдать правила, то ничего страшного не произойдет… А что если она…
— Лемюэль?
Аптекарь повернулся к кузену.
— Аптека Лемони — это не просто лавка по продаже пилюль, — сказал он. — Это история нашей семьи, как… как большой альбом с фотокарточками. Аптека хранит память о тех, кто стоял за стойкой до нас, хранит память об их страхах и чаяниях, в ее стены впитались мысли и воспоминания наших предков. Это вовсе не наследство, а наследие! Это жизни и традиции! Лемони никогда не умирают по-настоящему. И дядюшка Людвиг все еще живет в «Полезных Ядах» — в аптечной стойке, в кассовом аппарате, в весах, в склянках с лекарствами. Нет ничего хуже, чем отдать аптеку чужакам, ведь вместе с аптекой они заполучат нашу историю… нашу память. Будь прадедушка сейчас здесь, он не раздумывал бы ни мгновения. Он точно знал бы, как поступить. И я тоже знаю. Мы не позволим Карпиллу…
— И сыновьям.
— И его сыновьям заграбастать одну из аптек Лемони!
Боясь поверить, Джеймс глядел на кузена выжидающе.
— Это значит?..
— Да. Я помогу вам познать азы аптекарского дела, Джеймс! — решительно сказал Лемюэль. — Наша семейная аптека в Раббероте не может пропасть! Вы станете хорошим аптекарем, даю вам слово! Прадедушка бы этого хотел. И хоть сейчас… гм… не лучшее время, и кое-кто будет против того, чтобы вы здесь жили и учились… Что ж, дорогой кузен, я принял решение. Добро пожаловать в «Горькую Пилюлю»!..
…Деревянная лестница была такой узкой, что приходилось идти, придерживая чемодан перед собой, и Джеймс впервые обрадовался тому, что он не какой-нибудь обжора, который позволяет себе такую невероятную роскошь, как завтрак.
Ступени чуть пружинили под ногами и поскрипывали. Кузен Лемюэль поднимался первым, показывая дорогу, и все бубнил о порядках в этом доме, но то и дело отвлекался на ворчание о своей «любимой теще». Насколько Джеймс понял, мадам Клопп была особой, мягко говоря, эксцентричной и вызвать ее неудовольствие труда не составляло.
— Мадам Клопп будет злиться из-за того, что я позволил вам остаться, — сказал Лемюэль. — И, скорее всего, попытается меня живьем съесть, но я знаю, чем ее задобрить — держу на особый случай пилюли доктора Герроди для хорошего настроения.
Джеймс удивленно спросил:
— А почему она будет злиться?
Лемюэль остановился и обернулся. Наделив кузена долгим тягучим взглядом, он сказал:
— Вообще, мадам Клопп не нужен повод, чтобы на меня злиться, но она не то чтобы будет рада гостю. Особенно сейчас.
— Сейчас?
Какое-то время аптекарь молчал, словно раздумывая, сообщать ли кузену то, что его тревожило, но в итоге, видимо, решив, что родственник должен об этом знать, сказал:
— Моя супруга, Хелен… она болеет. У нее очень редкая болезнь, и проявления этой болезни крайне… гм… неприятные. Приступы случаются раз в две недели и длятся почти двое суток. Во время них она не покидает свою комнату и… — его губы задрожали. — Ей очень больно — мучения Хелен терзают мне сердце, но я никак не изобрету лекарство. Много лет я подбираю ингредиенты, но ничто не срабатывает. Хелен навещает доктор, но даже он в силах лишь ненадолго унять ее боль. Очередной приступ начался прошлой ночью.
— Вы поэтому говорили, что сейчас не лучшее время для того, чтобы помочь мне?
Лемюэль кивнул.
— Ни я, ни ее мать не заходим к ней во время приступов. К Хелен допускается лишь доктор — только у него есть инструменты, способные… — аптекарь внезапно оборвал себя, и Джеймсу показалось, что он просто не может подобрать нужное слово. — Пока вы здесь, вам следует соблюдать правила, кузен. Ни в коем случае не поднимайтесь на третий этаж, где находится комната миссис Лемони. Это очень важно. Вы услышите странные звуки, которые будут оттуда доноситься, возможно, крики, но — еще раз повторяю — ни в коем случае не поднимайтесь туда. От этой болезни нет лекарства, и я не могу допустить, чтобы она распространилась — во время приступов Хелен становится чрезвычайно заразной. Мадам Клопп скажет, что я напрасно позволил вам остановиться здесь, — я не хочу, чтобы она оказалась права.
— Разумеется, Лемюэль. Теперь, когда вы мне рассказали о несчастье вашей супруги, я понимаю, почему вы сомневались. Нет слов, чтобы в достаточной мере выразить мою благодарность: вы согласились мне помочь, несмотря ни на что.
— Лемони должны помогать друг другу. Надеюсь, вы оправдаете мое доверие.
— Я буду стараться изо всех сил.
Развернувшись, Лемюэль продолжил путь наверх. Обдумывая услышанное, Джеймс пошагал за ним.
— Также, — продолжил аптекарь, — вам будет нужно следовать распорядку, пока вы проходите обучение в аптеке. Я бы советовал вам не покидать вашу комнату по ночам и не бродить по дому. Будет лучше, чтобы вы поменьше попадались мадам Клопп на глаза. Вы понимаете меня, Джеймс?
— Да, Лемюэль.
Они поднялись на второй этаж. Лемюэль снял с гвоздика керосиновую лампу, быстро зажег ее и двинулся по темному коридору, в который выходило четыре двери. Шаги аптекаря и его кузена приглушала потрепанная ковровая дорожка.
Свет лампы полз по стенам, обитым потертой темно-зеленой тканью. На стенах по обе стороны от прохода висели портреты, на которых были изображены хмурые старики — некоторых Джеймс узнавал: портреты принадлежали почтенным аптекарям Лемони и прошлым владельцам «Горькой Пилюли». От их немигающих взглядов молодому человеку стало не по себе — казалось, все они наблюдают за ним, смотрят с подозрением, словно пытаются выяснить, зачем он явился.
— Мадам Клопп неусыпно следит за распорядком в доме, — говорил меж тем Лемюэль. — Она всегда просыпается ближе к полудню и обедает кашей из толченых пилюль и порошков, разбавленных сиропом от кашля. После обеда мадам устраивается у трубы пневмопочты и рассылает письма всем больным в округе с напоминанием зайти в аптеку и купить лекарства — она знает в мельчайших подробностях, кто чем болеет в нескольких ближайших кварталах. Потом мадам спускается в аптеку, забирает свою газету и взбирается с ней на стул под потолком. Она сидит там до трех часов дня, наблюдает за посетителями и ворчит. В три она отправляется к миссис Бренстоун из кафе «Кошка в кляре» — это в конце улицы — и там обедает во второй раз. Нет, насколько мне известно, кошек в этом кафе больше не подают. По пути на обед и обратно мадам разносит лекарства тем, кто не может сам прийти в аптеку. Возвращается она в четыре часа и снова забирается на свой стул, где и сидит вплоть до закрытия аптеки. Самое спокойное время — до того, как мадам Клопп просыпается, и когда она уходит. Будьте с ней предельно вежливы, Джеймс, — она это любит. Не сопите, не фыркайте и не чешитесь — этого она не любит. А еще ни в коем случае не упоминайте при ней запонки, парики и пресс-папье.
— Пресс-папье? — удивился Джеймс.
— Это такая кабинетная штуковина, которую используют для придавливания бумаг.
— Я знаю, что такое пресс-папье, но почему его не стоит упоминать?
Лемюэль пожал плечами.
— Если вы не хотите, чтобы ваши руки и лицо были исцарапаны, вам не стоит упоминать перечисленные мной предметы.
Они подошли к одной из дверей, и Лемюэль, достав из кармана ключ, отпер замок. Зайдя в комнату, он поставил лампу на комод и со вздохом сказал:
— Вы будете жить здесь. Эта комната принадлежала моему отцу, Лазарусу. Она пустует много лет. Хелен убирается здесь, как и в остальных комнатах, так что ни пыли, ни пауков, ни клопов здесь нет. Видите зеленый порошок на полу? Это гремлинский яд — человеку отравиться им будет сложно, но, если вы хотите избежать чесотки…
Джеймс покивал. Он сразу же понял, почему здесь все усыпано ядом от гремлинов — в комнате повсюду стояли, лежали и висели на стенах различные механизмы — настоящая вкуснотища для этих мелких прожорливых вредителей. Механизмы были такими ржавыми, словно долгое время прозябали под дождем…
Комната не выглядела уютной — хотя чего еще ожидать от места, в котором давно не живут. Зеленоватую обойную ткань покрывал узор из ночных мотыльков, тут и там она отходила от стены, ковер казался настолько ветхим, что на него было страшно наступать — того и гляди рассыпется, громоздкая мебель темного дерева будто отрастала от стен, а кровать у окна… Глянув на нее, Джеймс сглотнул вставший в горле ком. У этой кровати были вовсе не ножки, а самые настоящие ноги — механические и похожие на паучьи. Прилечь или хотя бы присесть на нее желания не возникало, хотя с единственным стулом здесь все обстояло еще хуже — у него тоже были «паучьи» ноги, но, помимо этого, из разорванной обивки на сиденье торчали выбившиеся пружины.
Осматривая комнату, Джеймс вдруг отметил, что в ней кто-то есть. В углу, у большого гардероба, стояла высокая человеческая фигура, накрытая драным полотнищем. Фигура не шевелилась — в дырах проглядывали механические руки и фрагменты латунной головы. Погашенная лампа-глаз словно из-за ширмы подсматривала за новым постояльцем.
— Не беспокойтесь, — сказал Лемюэль, проследив за его взглядом, — этот механоид не работает. Отец так и не доделал его.
— Дядюшка рассказывал мне о Лазарусе Лемоне. Ваш отец был изобретателем?
Лемюэль кивнул. На его лице появились следы застарелой печали.
— Отец был помешан на механизмах. Он считал, что автоматон справится с работой лучше, чем живой аптекарь.
— Я слышал, что он… — неловко потупившись, сказал Джеймс, — и сам был… ну, вы понимаете… Он заменил почти все части своего тела механическими и…
— Я ведь сказал, что он был помешан на механизмах, — резко ответил Лемюэль. Было видно, что разговор об отце не доставляет ему удовольствия. — Лазарус Лемони хотел превратить аптеку в лавку по продаже механических протезов и говорил, что от них намного больше пользы, чем от человеческих конечностей.
Он кивнул на стоявшие у стены ящики, из которых торчали латунные руки и ноги.
— Я не слышал о кончине вашего отца, — сказал Джеймс. — Дядюшка Людвиг ничего об этом не говорил.
Лемюэль не ответил. Отвернувшись, он понуро произнес:
— Осторожнее с кроватью. У изголовья есть рычаг — его не трогайте, хотя… механизмы давно не смазывали, думаю, они все заржавели… Мы начнем ваше обучение утром. Ужин будет в восемь. А пока располагайтесь.
Лемюэль направился к двери. Остановившись на пороге, он обернулся и сказал:
Поделиться книгой: