Туманная страна Паляваам

Туманная страна Паляваам

Николая Балаева я знаю очень давно. Помню, как с молодым геологом с Чукотки, тогда еще начинающим писателем Олегом Куваевым, мы заехали к Николаю в Подмосковье, где он работал в овощном магазине. Мы помогали ему грузить яблоки. Николай молча и терпеливо сносил нашу помощь, хотя в этом, казалось бы, простом деле нам явно не хватало профессиональной хватки…

Это было пятнадцать лет назад. После нам всем троим пришлось еще много и основательно изучать жизнь: Олегу — во льдах Ледовитого океана, на его побережье и островах, мне — в различных тундровых экспедициях, а у Николая был университет, приезд на Чукотку, работа шурфовщиком на прииске «Красноармейский», маршруты в геологическом отряде, работа в Анюйской рыбинспекции, а затем — в районной газете.

Никто из нас не подозревал тогда, что все эти скитания и постепенно накапливаемый опыт выльются из полевых пикетажек на страницы журналов и книг, как это бывает у многих начинающих писателей, которым крайне необходимо поделиться увиденным, пережитым, осмысленным в одиночестве тундры, в белизне ее снегов, в тишине, нарушаемой лишь разноголосьем птиц да тарахтеньем далекого вездехода за горизонтом.

Первые рассказы Николая Балаева публиковались в районной, окружной и областной газетах, в журнале «Молодой коммунист», альманахе «На Севере Дальнем». А сейчас мне радостно представлять его первую книгу. В его произведениях подкупает отличное знание дела: материал прошел сквозь судьбу автора, отсюда правдивость характеров и ситуаций.

Николай по-прежнему верен чукотской теме — и в творчестве, и в жизни. Работает заведующим перевалбазой совхоза имени Ленина Шмидтовского района. База расположена на озере Рымыркен. Жена его Оксана — радист перевалбазы, вместе с ними сын Володя. А вокруг — безбрежная тундра, с ее снегами и пургами, ветрами и туманами…

Эти строки я пишу на острове Врангеля. Николай далеко, и мне думается, хорошо, что там, за островом, есть земля, согретая теплом его сердца, что этой земле он беспредельно верен.

Патриотизм северян, их приверженность земле, которую они обжили и полюбили, еще ждет своего исследователя. Но уже и сейчас ясно, что патриотизм их не квасной, когда дальше своей околицы ничего не видят. Северяне видят, сознают, что их труд вливается в груд всей страны, и гордятся этим. Нам только кажется, что в творчестве мы выражаем сугубо свое, наболевшее, личное. Над личным, как дым над пламенем костра, неизменно стоит сверхличное — Время.

Если вы не равнодушный читатель, вы почувствуете это Время, увидите людей, торопящих его и без того стремительный бег, разделите их заботы, горе и радость, любовь и ненависть, описанные пером Николая Балаева.

Альберт МИФТАХУТДИНОВ

Побег

Мы вышли к реке, и горы замкнули круг. Мокрые от бесконечных дождей черные вершины и бледный осколок неба над головой.

— Пей-за-жик! — протянул Мишка. — Как ты тут два года кантовался, убей — не пойму.

Мы сползли к воде, бросили на гальку рюкзаки и телогрейки. Поддернув раструбы сапог, я забрел в реку, ополоснул лицо, закатал вверх свитер. Ветер остудил спину и грудь, немного снял усталость.

— Эх, лучше триста километров по асфальту, чем пятьдесят по кочкам, провались они пропадом! — сказал Мишка. — Иди, покурим.

Я лег на телогрейку рядом с ним.

— А что, полдела сделали. — Он вытряхнул из пачки папиросы. — Теперь заруливай веслом и плюй на все заботы. Сколько до усадьбы?

— По этим петлям сотни две с половиной наберется, — ответил я. — Дней за пять доплывем.

— Сегодня у нас воскресенье, сутки туда-сюда, значит — к субботе. Самый раз! Первым делом в бухгалтерию, монету в карман, на вертолет и в райцентр. А там уже цивилизация: кафе «Арктика», кинотеатр «Чукотка». И до столицы оттуда рукой подать. Могучий лайнер через двенадцать часов осторожно высадит прямо у такси во Внуково. Прогресс! Плывем быстрее!

Мы расстелили на песке старую резиновую двухместку, всю в красных заплатах. Для латок материала не было, и Камчеыргин научил меня пользоваться детской клеенкой — бесценным для этих сырых мест материалом. Из нее прибрежные чукчи даже камлейки шьют.

Наверно, Камчеыргину не хотелось отдавать лодку. Но вслух он ничего не сказал, а на лице его я так и не научился читать мысли. Камчеыргин присел рядом, когда мы проверяли лодку, и только чуть погладил ладонью шершавую резину. Совершенно непроницаемо и удивительно спокойно было его лицо.

— Не горюй, — сказал ему Мишка, запихивая лодку в рюкзак. — Перебьетесь. Зима скоро, новую из колхоза привезут. По тундре мы не дойдем. А ты — бригадир, случись что — отвечать будешь. Ясна ситуация?

Камчеыргин ничего не ответил. Он вообще за время сборов задал только один вопрос, мне:

— Домой, Толька?

Я промолчал, сделал вид, что не слышу, а Мишка тревожно глянул на меня и, видно, испугавшись, что я передумаю, браво зачастил:

— Домой, домой! Хватит гостить, нахлебались! Комар у вас вроде зубной дрели — душу вымотал, кровь выпил. Да и олень не подарочек: летает, точно мотор «Вихрь» у него под хвост вмонтирован. Корова, если сравнить, против него будет, как детский самокат против вертолета.

Мишка говорил, запихивая в рюкзак серый лавсановый костюм, до дикости белые нейлоновые сорочки, голубые плавки, ратиновое пальто и какую-то звякающую коробку. Копилка у него, что ли? Надо бы оставить шмотки в колхозе, на складе, а он притащил в тундру. И провисел рюкзак все лето нераскрытым. Только сейчас Мишка зачем-то вытряхнул его и беспорядочно запихивал все обратно. Кухлянку и торбаса снял, бросил в сторону, натянул болотные сапоги и старую, всю в пятнах, телогрейку, в которой прилетел весной. Потом встал, потопал, дернул плечами и спросил меня:

— Скоро?

— Сейчас.

Неанкай убежала куда-то. Тоже мне манера прощаться! Положила рядом со «Спидолой» стопку одежды, курковую тульскую одностволку и исчезла… Да, еще кухлянка из неблюя, торбаса, камусные рукавицы, малахай и нерпичьи брюки. Это Неанкай сама мастерила. А транзистор и ружье я привез с собой. Стрелять почти не пришлось, зато с транзистором что только не приключалось: три дня лежал на дне Пегтымеля, когда лодку опрокинули; под снегом неделю был; собаки таскали. И ничего! Постоит пяток дней, подумает, потом забормочет, забормочет и опять пошел на полную катушку! Удобная штука для тундры… Ну и пусть остается…

Прибежал Ачар и дернул меня за руку. Я повернулся. Пес глянул мне в глаза и ласково мурлыкнул, прямо по-кошачьи.

— Тебе-то чего надо? — спросил я.

Ачар отпрыгнул на шаг, посмотрел вокруг и опять на меня. В стадо зовет. Нет, брат, отдежурили. Привязать вот надо, иначе побежит следом.

Я вышел из яранги и привязал пса к нартам с крохотным меховым пологом. В таком пологе дети путешествуют при зимних перекочевках. Ачар осмотрел ремень, поднял морду и заскулил.

— Сиди, сиди. — Я вернулся в ярангу.

Мишка прилаживал лямки рюкзака, а Камчеыргин все смотрел мимо нас.

— Бригадир, придет Неанкай — отдашь ей «Спидолу», — сказал я.

Может, и меховщину оставить? Там она не нужна… Нет, Неанкай обидится: шила, старалась… Возьму. Память будет. Все-таки два года…

Мишка шагал впереди, переваливаясь между кочек. Я иногда посматривал через плечо. Издали яранги напоминали белые фарфоровые чашки, перевернутые вверх дном. Тоскливо лаял Ачар. Привык ко мне, вместе оленей стерегли. Будь здоров, приятель… Вообще-то неудобно все получилось. И главное, неожиданно…

…Жаркий был день. В тундре такие дни стоят перед долгой непогодой. Долина в сопках затомилась как молоко в чугуне. Хариусы с ума сошли: охоту открыли на бабочек и таракашек — вода в ручье Мечег чуть из берегов не выплескивалась.

Разве тут удержишься?

Приволокли драный кусок сети и давай процеживать бочаги. Я сетку придерживал, а Мишка носился вокруг, орал, швырял камни. Хариусы стремительно мелькали в воде.

Часа три мы чистили бочаги. Накидали рыбы целую гору. А когда устали и чуть опомнились — стадо по всем сопкам точками. Бросились сгонять в долину, но голов триста ушло.

Бригадир слушал всю историю молча. Потом сказал:

— Искать будем.

Собрался и ушел.

Мы с Мишкой тоже пошли…

Северный день сутками не измеришь, когда идет дождь. Кажется, все остановилось и будет так еще тысячу лет. Весь мир — из воды и комаров…

Как вернулись в стойбище — не помню. Единственное, что осталось в памяти, — запах раскисшей одежды, которую Неанкай тянула с меня через голову. И еще тепло оленьего меха у щеки…

Проснулся я совершенно пустой, даже себя не чувствовал. Так, снится что-то неизвестно кому, а меня нет. Лежал с открытыми глазами, может, час, может, два. Только потом увидел рядом Мишку. Лицо у него распухло, руки разбросаны. Левая чуть мне в нос не упирается. Кисть в ссадинах, на пальцах пятна крови.

И тут я все вспомнил. И горы, и дождь, и комаров. И как мы с Мишкой катились по песчаной осыпи. Хотели обойти отколовшихся оленей, полезли через сопку, а щебень от дождя, как лед. Я поскользнулся, ухватился за Мишку — и полетели! Меня почти сразу Ачар зацепил за кухлянку, а Мишка посыпался дальше. Все тянулось, как в замедленной съемке. Он докатился до уступа, под которым стонал разбухший Этчикун. Тогда я закрыл глаза, а когда открыл — Мишка сидел на уступе. Каким-то образом кисть его левой руки попала в расщелину. Словно в тиски. Это и спасло…

Глаза у Мишки были раскрыты, и взгляд блуждал по шкурам полога. Непонятный, страшный взгляд. Как в тот раз, когда геологи мимо проходили на вездеходе и завернули в гости. Мишка только услышал рев машины, опустился в мох и часа полтора сидел истуканом, на вопросы не отвечал.

Откинулась шкура полога, и я увидел улыбающуюся Неанкай. Она жила в яранге только с матерью, и два года назад меня поселили к ним. А этой весной приехал Мишка, ну и тоже сюда.

— Мясо кушать надо. — Неанкай поставила между нами отполированный временем деревянный поднос. Там лежали расколотые вдоль оленьи кости, с мозгом, свежие. Еще вяленые хариусы — те самые. Дымились лепешки и кусок оленины. Сбоку чашки — сахар, холмик соли и пачка «Беломора».

Неанкай исчезла и через секунду появилась с чайником в руках. Крышка на нем прыгала. Пристроив чайник поближе ко мне на кусок дощечки, включила «Спидолу».

Москва передавала утренний выпуск последних известий. Значит три часа дня. Я посмотрел на приемник. Неанкай перехватила взгляд и улыбнулась:

— Второй день спите. Камчеыргин велел много спать — оленей вернули.

— Камчеыргин велел, Камчеыргин сказал! — Во мне вдруг вспыхнуло раздражение. — Сами знаем, сколько спать! Ему бы так…

— Он сегодня пришел. — Неанкай удивленно посмотрела на меня. — Пригнал много оленей… Ты устал, кушай… Мишка, вставай!

— Лежит и лежит, значит, так надо! И не трогай его!

Неанкай низко опустила голову и торопливо расставила на подносе чашки. Обиделась. Зря я так… А что она с Камчеыргиным лезет? Сами не маленькие.

«…начнутся соревнования по хоккею с шайбой, — сказала диктор. — В этом сезоне первенство страны будут оспаривать…»

— Надо же, а там в шайбу играют! Сто лет не видел.

Неанкай вздрогнула и придвинулась ко мне.

— Кушай, — растерянно сказала она. — Много ходил, надо много кушать.

Она, наверное, по моему лицу поняла, что мы уйдем, хоть я еще ничего не соображал от усталости. Есть не хотелось, ничего не хотелось. Лежать бы так неделю. Месяц. Год.

И все же Неанкай заставила меня выпить чаю. Только тогда во мне проснулся зверский аппетит. Неанкай смотрела, как я уплетаю хариусов, мозг, мясо, и опять начала улыбаться. Решила, что знает все рецепты против усталости.

А Мишка все лежал, только глаза закрыл, и я не стал его трогать. Человек в трансе. Пусть спокойно полежит, очухается. Тогда и есть запросит.

Неанкай молча унесла поднос и чайник, закрыла полог.

Я опять растянулся на шкурах, закурил.

— К дьяволу собачьему все, — вдруг четко сказал Мишка. — Сматываемся завтра, пока не поставили где-нибудь повыше обелиск с надписью: «Здесь лежат не вкусившие жизни пастухи-герои Михаил Фомин и Анатолий Сергеев. Спите спокойно, мы вкусим за вас…» Если с утра двинуть, недели через полторы будем во Внуково. Представляешь, какова цивилизация: отсюда до Внуково всего-то неделя с хвостиком. А там…

Я слушал шелест дождя, шелест Мишкиного голоса. Кружились перед глазами рекламы, сопки, проспекты…

Эх, в «Сандуны» бы сейчас! Залезть на самый верхний полок и орать до изнеможения, до шепота: «Давай, давай!» А потом на кирпичи квасом! О-хо-хо… Благодать… И действительно, всего неделя.

— Пойдем. — Я сел. — Завтра!

— Точно! — сказал Мишка. — А чего тянуть? Сказано — отрезано!

…Зеленая вода стучала в резиновые бока лодки. Солнце пряталось за вершины сопок, стыли в небе перышки облаков. Над долиной висели сумерки. Скоро совсем темно будет — зима рядом. Вовремя плывем…

Первую остановку мы сделали в песчаном устье маленького ручейка. Тут окруженная кустами ольхи ютилась крохотная поляна. Кусты защищали от ветра, и на поляне было тепло и сухо.

Мы сложили из камней очаг, полазили в кустах за плавником, и через пять минут над нами закружил прозрачный дымок.

— Давай, чего там лопать, — сказал Мишка, пристраивая над очагом консервную банку с водой.

Я выложил кусок вяленой оленины, чай, сахар, лепешку.

— Это все? — Мишка замотал головой. — Свежего мяса и рыбы не мог прихватить?

— И за это скажи спасибо. Да и ружье у нас есть.

Мы отрезали по куску оленины и принялись жевать. Вообще-то вяленое мясо надо варить и довольно долго, но единственная посудина занята чаем. Ничего, и так сжуем. Очень неудобно было собираться в присутствии Камчеыргина, вот и сунул в рюкзак, что под руку попало.

— Бычий хвост! — сказал Мишка, ворочая челюстями. — Я читал, один тип в Австралии на пари слопал собственную машину за три года. Только масло из картера слил… Эх, гульнем по приезде! В «Метрополь» сразу…

— Не, сначала в баню, — возразил я.

— Брось, у меня ванна.

— В баню хочу. В «Сандуны». Имею право на прихоть?

— Ладно, — великодушно согласился Мишка. — Потом в «Метрополь». Ананасы будем есть, бананы и персики. А потом в Лужники, на шайбу. Каково?

— Не верится, Миш. — Я зажмурился.

— Эх, одичал ты тут совсем, — покачал головой Мишка. — Состоится, все состоится… Вот увидишь…

В ушах что-то тихонько щелкнуло, и сразу поплыло ровное жужжание.

— Вертолет! — Я поднял голову.

Интересно: у меня в ушах всегда раздавался щелчок, если тундровую тишину нарушал посторонний звук.

Вертолет летел вдоль долины, с верховьев реки, откуда мы плыли. Хрупкая стрекоза верещала высоко в небе.