Помоги проекту - поделись книгой:
Робин Уолл Киммерер
Жизнь в пограничном слое
Естественная и культурная история мхов
Мое первое сознательное воспоминание о «науке» (а может, о религии?) связано с детским садом, который помещался в бывшем зале для собраний сельскохозяйственной ассоциации грейнджеров[1]. Мы бежали и приклеивались носами к заиндевелому стеклу, когда начинали падать первые завораживающие снежинки. Мисс Хопкинс, учительница, была слишком мудра, чтобы обрывать упоение пятилеток при виде первого снега. Так что мы выходили на улицу в башмаках и рукавицах, теснясь вокруг нее среди этого мягкого белого кружения. Из глубокого кармана пальто она доставала лупу. Никогда не забуду, как я впервые посмотрела сквозь эту линзу на снежинки, усеявшие рукав ее темного-синего шерстяного пальто, словно полуночные звезды. Десятикратно увеличенная снежинка повергла меня в изумление своей сложностью и филигранностью. Даже сейчас я помню ощущение возможности и тайны, которое сопровождало этот первый взгляд.
В первый раз — но не в последний — я почувствовала: в мире есть не только то, что сразу же открывается нашим глазам. Я смотрела, как снег мягко падает на ветви и крыши, с новообретенным пониманием: каждый сугроб, каждый снежный холмик сложен из мириада звездных кристаллов. Я была поражена этим, как мне казалось, тайным знанием о снеге. Лупа и снежинки стали пробуждением, началом ви́дения. Тогда в моей голове промелькнула догадка: мир, и без того великолепный, становится еще прекраснее, если поглядеть на него пристально.
Постижение искусства видеть мох смешивается в моей голове с первым воспоминанием о снежинке. Сразу за пределами обычного восприятия находится другой уровень иерархии красоты: уровень листьев, тончайших, превосходно устроенных, наподобие снежинки, уровень невидимых жизней, сложных и прекрасных. Всё это требует внимания и умения смотреть. Я нашла, что мох — это средство стать ближе к окружающему миру, постичь сокровенные тайны леса. Эта книга — приглашение проникнуть в окружающий нас мир.
Спустя тридцать лет после того, как впервые посмотрела на мох, я почти всегда ношу на шее ручную лупу. Ее шнурок путается с кожаным ремнем моей аптечки — и метафорически, и вполне конкретно. Мои знания о растениях происходят из многих источников: из самих растений, из моего научного образования, из интуитивного приобщения к традиционному знанию моих предков — индейцев потаватоми. Задолго до того как я поступила в университет и узнала их научные названия, я считала растения своими учителями. В колледже два метода изучения жизни растений — субъективный и объективный, духовный и материальный — обвивались вокруг моей шеи, как два шнурка. Способ, при помощи которого я постигала науку о растениях, до предела обогатил мое традиционное знание о них. При написании этой книги я вспоминала о том, как ко мне приходило это понимание, и отводила ему законное место.
Бытующие среди нас легенды о далеком прошлом рассказывают о времени, когда все живые существа — птицы, деревья, мхи, люди — говорили на одном языке. Этот язык, однако, давно забыт. И мы познаём легенды друг друга, вглядываясь, знакомясь с образом жизни других существ. Я хочу рассказать историю мха, так как его голос почти не слышен, а между тем он может многому нас научить. Мы должны воспринять его связные послания, узнать о том, что думают представители видов, отличных от нашего. Мой внутренний ученый хочет узнать о жизни мха, и наука дает мне мощные инструменты для того, чтобы рассказать его историю. Но этого недостаточно. История касается среди прочего отношений между мной и ним. Мы долго познавали друг друга, мох и я. Излагая его историю, я начала видеть мир сквозь очки цвета мха.
Коренные народы считают, что вещь не понята, пока мы не познали ее всеми четырьмя аспектами своего существа: разумом, телом, эмоциями и духом. Научное познание основано лишь на эмпирической информации о мире, собранной моим телом и истолкованной моим разумом. Чтобы рассказать историю мха, мне нужны оба подхода, объективный и субъективный. В этих очерках я намеренно отвожу место и тому и другому: материя и дух как бы дружески прогуливаются бок о бок. А порой даже танцуют друг с другом.
Я ходила по этой тропе ночью, босиком, лет двадцать — кажется, бóльшую часть жизни; земля упиралась в свод моей стопы. Чаще всего я не включала фонарик — пусть тропа ведет меня домой сквозь мрак Адирондака. Моя нога касалась земли, словно пальцы — фортепианных клавиш, наигрывая по памяти старую прекрасную песню сосновых иголок и песка. Я могу сказать, не раздумывая, что на большой корень сахарного клена, где каждое утро греются подвязочные ужи, надо ступать осторожно. Однажды я ударилась о него пальцем ноги и хорошо это помню. У подножия холма, где тропа размыта дождем, я сворачиваю и делаю несколько шагов среди папоротников, стараясь не наступать на острые камни. Тропа поднимается и ведет на гребень из гладкого гранита, еще хранящего дневное тепло. Всё остальное просто — песок и трава; место, где моя дочь Ларкин наступила на осиное гнездо, когда ей было шесть; заросли полосатых кленов, где мы однажды нашли целое семейство птенцов ушастой совы, которые сидели рядком на ветке и крепко спали. Я сворачиваю к своему домику, на том месте, где могу слышать весеннюю капель, обонять весеннюю сырость, ощущать весеннюю влагу между пальцами ног.
Я впервые оказалась здесь студенткой, чтобы пройти практику по полевой биологии на биологической станции Кренберри-Лейк. Там я как следует познакомилась со мхом, бродя с доктором Кечледжем по лесам и разглядывая мох через стандартную ручную лупу (модель для студентов производства «Уардс сайтифик»), взятую из кладовой и подвешенную к моей шее на грязном шнурке. И я поняла, что попала, когда по окончании практики потратила часть своих скудных студенческих сбережений на профессиональную лупу «Бауш и Ломб», такую же, как у Кечледжа.
Эта лупа до сих пор со мной, я ношу ее на красном шнурке, когда сама вожу студентов по тропам возле озера Кренберри — я вернулась сюда и стала преподавателем, а затем начальником биологической станции. За все эти годы мох изменился далеко не так сильно, как я.
В последнее время я каждое лето выбираюсь на камни, стараясь понять, как образуются массивы мха. Каждый валун стоит отдельно от других: одинокий остров в бушующем море леса. Единственный его обитатель — мох. Мы пытаемся понять, почему на одном камне спокойно сосуществуют десять и более видов мха, тогда как соседний, внешне точно такой же, занят всего одним видом, растущим в одиночестве. Какие условия способствуют возникновению разнообразных сообществ вместо отдельных индивидов? На этот вопрос нелегко ответить даже применительно ко мхам, а тем более — к людям. К концу лета должна выйти чудесная небольшая публикация — наш вклад в выяснение правды относительно мхов и камней.
По всем Адирондакским горам разбросаны ледниковые камни, круглые глыбы гранита, оставленные отступающим льдом десять тысяч лет назад. Из-за этих мшистых шаров лес кажется каким-то первобытным, но я знаю, как сильно изменился пейзаж вокруг них: от голой, выглаженной ледником равнины до густых кленовых лесов, окружающих камни в наши дни.
Большинство валунов доходят мне лишь до плеча, но есть и такие, которые полностью можно обследовать, лишь встав на лестницу. Мы со студентами обматываем их мерной лентой, определяем освещенность и кислотность, устанавливаем количество трещин и толщину тонкого слоя гумуса. Мы тщательно заносим в каталог положение всех видов мха и их названия.
Многие камни здесь имеют прозвища, и люди, бродящие близ озера, пользуются ими для ориентирования: Стул, Чайка, Обгорелый, Слон, Скользящий. За каждым прозвищем стоит какая-нибудь история, и всякий раз, когда мы произносим его, перед нами приоткрывается прошлое и настоящее этого края. Мои дочери выросли в местах, где у камней по умолчанию есть имена, и дали им свои собственные: Хлебный, Сырный, Китовый, Читальный, Ныряльный.
Имена, которыми мы наделяем камни и другие существа, зависят от нашей точки зрения, от того, находимся мы внутри или вне круга. Имя, что срывается с наших губ, отражает наше знание о другом, и поэтому мы даем своим любимым тайные, нежные имена. Те, которые мы придумываем для себя — это четкое самоопределение, установление границ нашей личной территории. За пределами круга научных названий мхов может быть достаточно, но внутри — как они сами себя называют?
Одна из прелестей биологической станции состоит в том, что она мало меняется от лета к лету. Мы как бы надеваем ее на себя каждый июнь, как выцветшую фланельную футболку, еще пахнущую дымом от дров из прошлого лета. Это основание нашей жизни, наш подлинный дом, нечто постоянное в столь переменчивом мире. Не было еще лета, когда парулы не гнездились бы в елях напротив столовой. В середине июля, когда еще не созрела черника, в лагерь то и дело забредает какой-нибудь голодный медведь. Бобры проплывают мимо причала, через двадцать минут после захода солнца — как по часам, а утренний туман всегда задерживается дольше всего на южном склоне Медвежьей горы. Что-то меняется, конечно. Суровой зимой, когда озеро замерзает, лед выталкивает плавучий лес на берег. Однажды старое серебристое бревно с веткой наподобие шеи цапли передвинулось на шестьдесят футов. А как-то летом дятлы-сокоеды стали вить гнезда на другом дереве, после того как буря отломала верхушку сгнившей старой осины. Но даже изменения складываются в привычный узор, как следы волн на песке: на совершенно спокойном озере появляются трехфутовые валы, листья осины начинают шуметь за несколько часов до дождя, строение вечерних облаков предвещает завтрашний ветер. Я черпаю силу и успокоение в этой физической близости с землей, в сознании того, что знаю имена камней и мое место в мире. На этом диком берегу мой внутренний пейзаж становится почти идеальным отражением внешнего мира.
Итак, я была поражена тем, что увидела в тот день на такой знакомой тропе, в нескольких милях от моего домика, если идти к берегу. Я застыла как вкопанная. Растерявшись, я затаила дыхание, оглядываясь, стараясь успокоить себя: я на той же самой тропе, я не уклонилась ни в какое сумеречье, где вещи не таковы, какими они кажутся. Я ходила по этой тропе несчетное число раз, но только в тот день увидела их: пять глыб, каждая размером со школьный автобус, сгрудившиеся в кучу — их очертания так хорошо сочетались друг с другом, что, казалось, они обнимаются, как пожилые супруги. Видимо, их принес сюда ледник, расположил, уподобив любящим существам, и ушел. Я молча обошла это скопление, ощупывая пальцами мох.
На восточной стороне было отверстие — пещероподобная темная щель между глыбами. Почему-то я знала, что оно должно быть там. Этот проход, никогда не виденный мной, казался странно знакомым.
Моя родня происходит из Медвежьего клана Потаватоми. Медведь владеет целительскими знаниями, которыми делится с людьми, и состоит в особых отношениях с растениями. Он называет их по именам, знает их истории. Мы призываем его, чтобы обрести понимание, выяснить, каково наше предназначение. Думаю, что я следую по пути Медведя.
Даже местность вокруг выглядела какой-то настороженной, всё до мельчайших деталей находилось в каком-то неестественно резком фокусе. Но когда я тряхнула головой, чтобы прийти в себя, то услышала знакомый шелест волн, набегающих на берег, и щебет горихвосток над головой. Встав на четвереньки, я поползла в темную пещеру, надо мной были тонны каменной породы, и я вообразила, что попала в медвежью берлогу. Я понемногу продвигалась вперед, шероховатый камень больно обдирал голые локти и предплечья. Поворот — и свет, шедший снаружи, погас. Я принюхалась: воздух холодный, медведем не пахнет — только мягкой почвой и гранитом. Нащупывая дорогу пальцами, я двинулась дальше, не очень понимая, зачем. Пол пещеры клонился вниз и состоял сплошь из сухого песка — дождевая вода не доходила до этого места. Впереди, за следующим поворотом, начинался подъем. Увидев свет и зелень — лес, — я поползла туда. Наверное, я нашла сквозной проход под глыбами. Выбравшись из туннеля, я обнаружила, что вокруг меня вовсе не лес, а луг с невысокой травой, окруженный каменными стенами. То была комната, залитая светом комната, круглый глаз, созерцавший небесную голубизну. Цвела индейская кисть, по краям, у каменной ограды, рос пахший сеном папоротник. Я оказалась внутри круга. Никакого прохода, кроме найденного мной, не было, и я ощутила, как это отверстие закрывается позади меня. Оглядев кольцо, я не обнаружила никакой щели. Сначала я испугалась, но нагретая трава пахла так сладко, а каменные стены были усеяны мхом. Странно было слышать перекличку горихвосток среди деревьев за пределами круга, в параллельной вселенной, исчезнувшей, как мираж: меня окружали мшистые стены.
Внутри каменного круга я необъяснимым образом лишилась мыслей и чувств. Глыбы полны смысла: это глубинное присутствие, притягивающее жизнь. То было место силы, обмена энергией, который идет на чрезвычайно длинных волнах. Я стояла под взглядом камней, и мое присутствие заметили.
Глыбы невероятно медленны и сильны, но всё же не могут устоять перед еле слышным дыханием зелени, могучим, как ледник: мох истирает их поверхность, крупица за крупицей, медленно обращая камень в песок. Есть старинный диалог — в стихах, если уж быть совсем точным — между мхами и скалами. О свете и тени, о смещении континентов. Это называется «диалектикой мха на камне — взаимодействие безмерности и малости, прошлого и настоящего, неподвижности и динамизма, инь и ян»[3]. Материальное и духовное живут здесь бок о бок.
Сообщества мхов могут быть тайной для ученых, но они известны кое-кому другому. Живя в тесном соседстве со скалами, мхи знают их очертания. Они помнят, как вода находит путь по расщелине, так же как я помню дорогу к дому. Стоя внутри круга, я знаю, что мхи обладают именами, обретенными задолго до Линнея, придумавшего латинские названия растений. Время идет.
Не знаю, надолго ли я отлучилась, на сколько минут или часов. Всё это время я не ощущала собственного существования. Только глыбы и мхи. Глыбы и мхи. Потом, словно почувствовав мягкое прикосновение чьей-то руки к моему плечу, я пришла в себя и оглянулась. Транс прервался. Я снова слышала перекличку горихвосток над своей головой. Стены, сомкнувшиеся кольцом, сияли всевозможными мхами, и я вновь увидела их, как в первый раз. Зеленое и серое, старое и новое, здесь и сейчас: всё это осталось навсегда друг рядом с другом, принесенное ледниками. Мои предки знали, что в скалах заключены истории нашей планеты, и я какое-то время могла слышать их.
В мои мысли ворвался шум, назойливое жужжание, прервавшее неторопливую беседу глыб. Дверь в стене вновь открылась, время опять пошло. В каменном круге появилось отверстие, дар был сделан. Я способна смотреть на вещи по-разному, изнутри и извне круга. Дар сопровождается ответственностью. Мне совсем не хотелось именовать мхи в этом месте, присваивать им Линнеевы эпитеты. Я решила, что моя задача — передать сообщение о том, что у мхов есть свои имена. Их способ существования в мире нельзя выразить посредством одних лишь данных. Они напоминают мне: нельзя забывать, что есть тайны, которые не раскрыть при помощи рулетки, вопросы и ответы, которые не имеют отношения к истине относительно глыб и мхов.
Мне показалось, что ползти обратно легче. На этот раз я знала, куда направляюсь. Я обернулась, взглянула на глыбы и поставила ступню на знакомую тропу, ведущую к дому. Я знала, что следую путем Медведя.
Проведя четыре часа на высоте в тридцать две тысячи футов, я, наконец, впала в отупение, сопутствующее трансконтинентальным перелетам. Время между взлетом и посадкой — это как бы застывший кадр из мультика, пауза между главами жизни. Когда мы смотрим в окно, на сверкающее солнце, пейзаж выглядит плоской проекцией, а горные хребты уменьшаются до морщинок на коже континента. Не обращая внимания на нас, летящих в небе, под нами внизу разворачиваются другие истории. Черника зреет под августовским солнцем, женщина собирает чемодан и колеблется, ступив на порог, конверт вскрывается, и из письма выпадают поразительные фотографии, вложенные между страниц. Но мы движемся слишком быстро, мы слишком высоко, все истории ускользают от нас, кроме нашей собственной. Я отворачиваюсь от окна, и истории пропадают внизу, на просторах двухмерной карты, коричнево-зеленой. Так форель исчезает в тени нависающего берега, и ты глядишь на плоскую поверхность воды, размышляя о том, видел ли ты ее вообще.
Я надела новые очки для чтения, к которым еще не привыкла, проклиная свое плохое зрение человека средних лет. Слова на странице плывут, оказываются не в фокусе. Как это — я не могу видеть то, что раньше было таким четким? Бесплодная попытка увидеть то, что, как я знала, находится прямо передо мной, напомнила мне о первой поездке в леса Амазонии. Проводники-туземцы терпеливо показывали на игуану, отдыхавшую на ветке, или тукана, смотревшего на нас сквозь листья. Мы почти не замечали того, что без труда видели их натренированные глаза. Не имея нужной сноровки, мы попросту не могли распознать игуану в узорах света и тени, и она была прямо перед нашими глазами, досадно невидимая.
Мы, несчастные близорукие люди, никогда не обретем остроты зрения хищника или панорамного взгляда мухи. И всё же, благодаря внушительному мозгу, мы, по крайней мере, сознаем пределы своих возможностей. Со смирением, редким для наших видов, мы соглашаемся с тем, что не видим многого, и изобретаем удивительные средства для наблюдения за миром. Инфракрасные снимки со спутников, телескопы, в том числе орбитальный «Хаббл», значительно расширяют область человеческого зрения. Электронные микроскопы позволяют проникнуть в далекую вселенную наших собственных клеток. Но на средней дистанции, там, где нужен невооруженный глаз, чувства странно притупляются. Вооружившись современными технологиями, мы стараемся увидеть то, что пребывает вне нашего обычного мира, но нередко остаемся слепыми к мириадам искрящихся граней предметов, находящихся на расстоянии вытянутой руки. Мы полагаем, что видим, но лишь скользим взглядом по поверхности. На этой средней дистанции острота зрения, похоже, притупляется, и не по вине глаз, а из-за лености мозга. Неужели могущество наших устройств вызвало недоверие к собственным невооруженным глазам? Или мы стали пренебрегать тем, что познается не через технологии, а лишь с помощью времени и терпения? Одно лишь внимание способно соперничать с самыми сильными линзами.
Я помню, как впервые оказалась на северотихоокеанском побережье, в Риальто-Бич на полуострове Олимпия. Сухопутный ботаник, я предвкушала, как впервые увижу океан, крутя головой на каждом повороте извилистой грязной дороги. Прибыв на место, мы оказались в густом сером тумане, висевшем на деревьях, и моя голова сразу стала влажной. Будь небо ясным, мы бы увидели лишь то, что ожидали: скалистый берег, пышный лес, широкий морской простор. В тот день воздух был непрозрачным, и задник прибрежных холмов показывался лишь тогда, когда из облаков ненадолго выглядывали вершины ситхинских елей. О присутствии океана говорил только низкий рокот прибоя, там, за лужами, что остаются после отлива. Странно: на краю этой безмерности мир стал крошечным, туман скрывал всё, кроме того, что видно на средней дистанции. Мое затаенное желание узреть панораму берега сосредоточилось на том единственном, что я могла видеть: пляже и лужах.
Бредя в серой полумгле, мы быстро потеряли друг друга из вида — через несколько шагов мои друзья растворились, словно призраки. Нас связывали только приглушенные голоса: один обнаружил чудесный камушек, другой — целую раковину двустворчатого моллюска… Читая перед поездкой всякие справоч ники, я знала, что мы «должны» найти морских звезд в приливных лужах. Я никогда еще не видела морскую звезду — разве что высушенную, на занятиях по зоологии, — и очень хотела встретить ее в естественной среде обитания. Я поискала их среди мидий и морских блюдечек: ничего. Лужи были полны усоногих рачков, водорослей экзотического вида, актиний, панцирных моллюсков — достаточно, чтобы удовлетворить любопытство начинающего исследователя луж. Но ни одной морской звезды. Ступая по скалам, я клала в карман раковины мидий цвета луны и облизанные водой щепочки топляка, постоянно приглядываясь. Ни одной морской звезды. Разочарованная, я выпрямилась, чтобы размять затекшую спину, и внезапно увидела ее. Ярко-оранжевую, прилепившуюся к скале, прямо передо мной. Потом с моих глаз будто спала пелена, и я увидела их повсюду. Точно звезды, что загораются одна за другой в темнеющем летнем небе. Оранжевые звезды в расщелинах черной скалы, пятнистые бордовые звезды с вытянутыми лучами, фиолетовые звезды, сгрудившиеся, словно члены семейства в холодный день. Открытия следовали без перерыва — невидимое внезапно сделалось видимым.
Один знакомый из Шайенна, старше меня, однажды сказал, что лучший способ найти что-нибудь — не искать вовсе. Ученому тяжело постичь это. Он говорил, что надо смотреть уголком глаза, быть открытым любой возможности, и тогда искомое предстанет перед тобой. Внезапное обнаружение того, к чему я была слепа всего несколько мгновений назад, стало великолепным опытом. Я могу воспроизвести в памяти эти моменты и до сих пор испытываю чувство выхода на простор. Границы между моим миром и миром другого существа отодвинулись, внезапно всё стало ясно: опыт, принижающий и радостный одновременно.
Внезапное визуальное осознание частично стало следствием поискового образа, возникшего в мозгу. При сложном визуальном ландшафте мозг первоначально фиксирует всю поступающую информацию, не оценивая ее критически. Пять оранжевых лучей, расположенных звездообразно, гладкая черная скала, свет и тень. Всё это — вводные данные, но мозг не сразу интерпретирует их и передает соответствующий смысл сознанию. Лишь когда схемы повторяются и дополняются сведениями из сознания, мы понимаем, чтó видим. Именно так хищник становится умелым преследователем добычи: сложные визуальные схемы складываются внутри его мозга в конфигурацию «пища». Так, некоторые певчие птицы охотятся очень успешно при зашкаливающем количестве определенных гусениц, таком, которое создает поисковый образ в их мозгу. Но те же насекомые могут остаться незамеченными, если их мало. Нейронные цепочки следует тренировать на опыте, чтобы мозг обрабатывал увиденное. Синапсы возбуждаются, и появляются звезды. Невидимое внезапно делается четко различимым.
В масштабе мха бродить по лесам, будучи шестифутовым человеком, почти то же самое, что лететь над континентом на высоте в тридцать две тысячи футов. Находясь так высоко над землей, к тому же по пути куда-то, мы рискуем потерять целое королевство под своими ногами. Каждый день мы ступаем по ним, не видя их. Мхи и другие мелкие существа приглашают задержаться на время, длительность которого едва различима обычным восприятием. Всё это требует от нас внимательности. Посмотри определенным образом, и перед тобой откроется целый новый мир.
Мой бывший муж дразнил меня, высмеивая мою страсть ко мхам — говорил, что это всего лишь декорация. Он воспринимал мхи как обои леса, фон для фотографий деревьев, которые он делал. И правда, ковер мха излучает глянцевитый зеленый свет. Но наведите лупу на эти «обои»: нечеткое зеленое пятно на заднем плане войдет в резкий фокус и перед вами возникнет совершенно новое измерение. Эти «обои» с однородным, на первый взгляд, узором в действительности — настоящий гобелен со сложным рисунком. «Мох» — это множество мхов, которые сильно различаются между собой. Одни напоминают миниатюрные папоротники, другие — страусиные перья, третьи блестят, словно шелковистые волосы ребенка, собранные в пучок. Приглядываясь к покрытому мхом бревну, я неизменно представляю себе магазин тканей с безумными расцветками. В его витринах — куча образцов с богатой текстурой и насыщенными цветами, которые приглашают рассмотреть их получше. Можно ощупать шелковистый драп
Приблизьтесь к этому ковру из зеленого света и тени: тонкие ветви смыкаются над крепкими стволами, образуя лиственную башенку, капли дождя просачиваются сквозь лесной покров, по листьям ползают алые клещи. Архитектура окружающего леса повторена в ковре мха, хвойный лес и моховой лес — зеркальные отражения друг друга. Приглядитесь к тому, что размера капли росы, и лесной пейзаж превратится в размытые обои, став лишь фоном для неповторимого микромира мха.
Учась видеть мох, мы больше слушаем, чем смотрим. Беглый взгляд здесь не поможет. Чтобы уловить далекий голос, различить оттенок подтекста беседы, требуется внимательность, умение фильтровать все шумы и воспринимать музыку. Мох — не фоновая музыка, а переплетенные темы бетховенского квартета. Можно смотреть на мох так же, как вы прислушиваетесь к журчанию воды, бегущей по скалам. Успокаивающий шум ручья содержит в себе множество голосов — как и успокаивающая зелень мха. Фримен Хаус пишет о звуках низвергающегося водопада: вот здесь вода стремительно несется вниз сама по себе, вот здесь ударяется о скалы. Проявите терпение, небезразличие, и вы различите отдельные тоны в этой фуге: скольжение воды по валуну, на несколько октав выше — глубокие тоны шуршащей гальки, бульканье потока, что протискивается между камнями, звонкие ноты капель, падающих в водоем. Так же и с разглядыванием мха. Замедлив шаг и подойдя ближе, мы увидим, как перед нами возникают рисунки, выделяясь из запутанных мотивов ковра. Отдельный узор отличен от целого и одновременно является его частью.
Знание фрактальной геометрии снежинки делает зимний пейзаж еще более чудесным. Знание мха обогащает наше знание мира. Я чувствую перемены, глядя на то, как мои студенты-бриологи[4] учатся видеть лес совершенно по-новому.
Я преподаю бриологию летом, бродя по лесу, делясь своим знанием мха. Первые дни курса — настоящее приключение: студенты учатся различать мхи сначала невооруженным глазом, потом с помощью лупы. Я пробуждаю в них понимание того, что камень покрыт не «мхом», а двадцатью видами мха, и у каждого есть своя история.
И на тропе, и в лаборатории я люблю слушать разговоры студентов. День за днем их словарь обогащается, они с гордостью называют зеленые облиственные побеги «гаметофитами», а крохотные коричневые штуковины на верхушке мха, как и следует, — «спорофитами». Вертикальные пучки становятся «акрокарпами», горизонтальные листочки — «плеврокарпами». Узнавая слово для обозначения каждой формы, ты лучше ощущаешь различия между ними. Имея в своем распоряжении нужные слова, ты видишь всё яснее. Нахождение слов — один из шагов на пути к умению видеть.
Еще одно измерение, еще один набор слов появляются, когда студенты начинают разглядывать мох под микроскопом. Листки терпеливо отделяются друг от друга и помещаются на стекло для тщательного исследования. При двадцатикратном увеличении оказывается, что их поверхность покрыта великолепным рельефом. Яркий свет, пропущенный сквозь клетки, выявляет их изящные очертания. За изучением всего этого время проходит незаметно: это всё равно что бродить по картинной галерее, обнаруживая неожиданные формы и цвета. Порой, проведя час за микроскопом, я отрываюсь от него и поражаюсь тому, как скучен обычный мир, как однообразны и предсказуемы очертания предметов.
По-моему, язык микроскопа убедительно ясен. Кромка листа — не просто неровная, для ее описания есть ряд особых слов: «зубчатая» — если зубцы большие и грубые, «пильчатая» — если край напоминает этот плотницкий инструмент, «мелкопильчатая» — если зубцы небольшие и ровные, «реснитчатая» — если вдоль нее идет бахрома. Если лист сложен гармошкой — он «складчатый», если словно расплющен между страницами книги — «уплощенный». Для каждой особенности архитектуры мха есть свое слово. Студенты обмениваются ими, как члены тайного братства, использующие особый язык, и я наблюдаю за тем, как они всё теснее сближаются друг с другом. Обладать словами — значит, помимо прочего, входить в близкие отношения с растением, тщательно исследовать его. Даже для поверхности каждой клетки есть отдельные термины — «мамиллозная», «папиллозная», «густо-папиллозная», в зависимости от размера выростов клеточной стенки и их количества. Поначалу это кажется какой-то непонятной технической тарабарщиной, но в каждом слове есть жизнь. Можно ли найти лучшее слово для толстого, круглого, набухшего от воды побега, чем «булавовидный»?
Мхи так плохо известны широкой публике, что лишь у некоторых есть обычные имена. У большинства имеются лишь научные латинские названия, и поэтому люди обычно не решаются установить вид мха. Но я люблю научные термины, они так же прекрасны и замысловаты, как обозначаемые ими растения. Только послушайте, проникнитесь этой музыкой, этим ритмом, пусть они слетят с ваших губ:
Чтобы узнать мхи, однако, необязательно учить их научные названия. Латинские слова, которые мы связываем с ними, всего лишь произвольные конструкты. Часто, когда я нашла новый вид, но еще не выяснила его официального названия, я даю ему имя, которое имеет смысл для меня: зеленый бархат, закрученная верхушка, красный стебель. Слово нематериально. Для меня важно распознавать мхи, признавать за каждым из них индивидуальность. Туземный путь познания предполагает, что все существа — личности, хотя и отличные от человеческих, и носят имена. Звать их по имени — знак уважения, пренебрегать этим именем — знак неуважения. При помощи слов и имен люди устанавливают отношения не только друг с другом, но и с растениями.
Слово «мох» обычно относят к растениям, которые вообще-то не являются мхами. «Олений мох» — это лишайник, «испанский мох» — цветковое растение, «морской мох» — водоросль, «клубный мох» — ликофит[5]. Что же такое мох? Настоящий мох, бриофит, — самое примитивное из всех растений, встречающихся на суше. Мхи часто описываются через то, чего у них нет, в отличие от лучше знакомых нам высших растений. У них нет цветков, плодов, семян, корней, сосудистой системы, ксилемы и флоэмы для внутреннего тока воды. Это самые простые растения, изящные в своей простоте, имеющие лишь рудиментарные стебли и листья. Между тем эволюция произвела на свет двадцать две тысячи видов мохообразных. Каждый из них — вариация на определенную тему, уникальное творение, предназначенное для того, чтобы добиться успеха, заняв крошечную нишу буквально в любой экосистеме.
Разглядывая мох, мы глубже узнаём лес, становимся ближе к нему. Бродя среди деревьев, обнаруживая присутствие того или иного вида за пятьдесят шагов, по одному лишь цвету, я крепко привязываюсь к этому месту. Особый оттенок зелени, способ поглощения света выдает неповторимость растения, словно ты узнаёшь походку друга до того, как различил его лицо. Близкая связь порождает узнавание в мире, полном стольких безымянных предметов: так мы распознаём голос любимого в шумном помещении, улыбку своего ребенка среди моря лиц. Это ощущение связи создается благодаря различению особого вида: у нас есть поисковый образ, появляющийся в результате долгого смотрения и слушания. Близость дает нам возможность видеть по-иному в тех случаях, когда зрение оказывается недостаточно острым.
За мое запястье держится плачущий малыш, и я удостаиваюсь неодобрительного взгляда от дамы с кислым лицом. Моя племянница безутешна — я заставила ее уцепиться за мою руку, чтобы перейти улицу. Теперь она вопит во весь голос: «Я совсем не такая маленькая, я хочу быть большой!» Если бы она знала, как быстро сбудется ее желание… Мы возвращаемся в машину, она рыдает, оскорбленная тем, что ее пристегнули к детскому креслу, я пытаюсь урезонить ее, напоминая о том, как хорошо быть маленькой. Она помещается в секретное убежище под кустом сирени, где брат ни за что не найдет ее. А как насчет того, чтобы послушать сказку, сидя на коленях у бабушки? Но нет, она не покупается на это и засыпает по пути домой, сжимая в руке веревочку своего нового воздушного змея, с той же недовольной миной.
Я принесла обросший мхом камень в ее детский сад, на занятие по науке, и спросила у ребят, что такое мох. Они не стали разбираться, к какому царству он принадлежит — животному, растительному или минеральному, и сразу перешли к главному: мох, он маленький. Дети мгновенно проникают в суть дела. Это самое очевидное свойство мхов колоссально влияет на способ их существования в мире.
Растения мха невелики, поскольку не обладают системой, способной поддерживать их в вертикальном положении. Мох крупного размера встречается большей частью в озерах и реках, где вода может справляться с его весом. Деревья высоки и стройны, поскольку имеют сосудистую ткань, ксилему, состоящую из толстостенных трубчатых клеток, через которые в дерево поступает вода. Мхи — самые примитивные из растений, они не смогли бы держаться прямо, если бы были выше. Отсутствие ксилемы означает также, что они не могут брать воду из почвы и гнать ее к листьям на вершине растения. Только растение в несколько сантиметров высотой, не больше, способно обеспечить себя водой.
Однако «маленький» не означает «неуспешный». Мхи успешны по всем биологическим меркам: они встречаются почти в любой экосистеме Земли, образуют двадцать две тысячи видов. Так же как моя племянница, находящая укромные места, чтобы прятаться, мох может обитать в самых разнообразных микросообществах, где плохо быть большим. Мох заполняет пространства, куда не проникают крупные растения, поселяется внутри трещин в асфальте тротуара, на ветвях дуба, на спине жука, на кромке утеса. Прекрасно приспособленный к миниатюрной обстановке, он сполна извлекает выгоду из своей малости и выбирается из своего мирка на свой страх и риск.
Бесспорно, деревья, с их развитой корневой системой и обширной кроной, — настоящие властелины леса. Обильно роняющие листья, они обладают конкурентным преимуществом, мох им не ровня. Если ты невелик, одно из последствий — невозможность конкурировать за солнечный свет: деревья всегда оттеснят тебя. Хлорофилл, содержащийся в листьях мха, не таков, как у его солнцелюбивых собратьев, он приспособлен к тому, чтобы получать свет, просачивающийся сквозь кроны деревьев.
Мха много во влажных местах, под густыми кронами вечнозеленых деревьев: там он образует плотный зеленый ковер. Однако в лиственных лесах мох практически не может выжить осенью, оказываясь под темным, влажным одеялом опавших листьев. Убежищем для него служат поленья и пни, возвышающиеся над лесной подстилкой, как холмы над равниной. Мху хорошо там, где деревьям не по себе, на твердых, не пропускающих влагу поверхностях — на камнях и скалах, на древесной коре. Изящно приспособившись к этим условиям, он не чувствует себя ущемленным — нет, он безраздельно повелевает средой, которую выбрал.
Мох обитает на поверхности камня, дерева, бревна — там, где земля и атмосфера впервые вступают в контакт. Это место, где встречаются воздух и почва, называют пограничным слоем. Плотно прилегая к камням и бревнам, мох хорошо знает очертания и строение подложки, которую устилает. Размер для него — не минус, а плюс, он позволяет извлечь выгоду из жизни в микросреде, которая возникает в пограничном слое.
Что представляет собой эта область взаимодействия между атмосферой и почвой? Каждая поверхность, маленькая, как у листа, или большая, как у холма, имеет пограничный слой. Каждый из нас соприкасался с ним в самых простых ситуациях. Вы растянулись на земле солнечным летним днем и смотрите, как на небе плывут облака: в действительности вы разместились на пограничном слое земной поверхности. Когда вы лежите на земле, скорость ветра не так высока, вы едва чувствуете дуновение, которое взъерошит ваши волосы, если вы встанете. Еще здесь тепло: нагретая солнцем земля излучает тепло, которое не уносит ветер, отсутствующий близ поверхности. Климат у самой земли не таков, как шестью футами выше. Эффект, свойственный каждой поверхности независимо от ее размеров.
Воздух кажется нематериальным, однако он вступает в любопытное взаимодействие с предметами, наподобие того, как текущая вода взаимодействует с речным ложем. Когда воздух движется над поверхностью (например, скалы), она меняет его поведение. Не встречая препятствий, воздух движется ровно, по прямой (так называемый безвихревой поток). Если бы мы могли увидеть его, он выглядел бы как свободно текущая вода в плавной, глубокой реке. Но воздух встречается с поверхностью, и сила трения уменьшает его скорость. Примером опять же послужит вода: в порожистых местах или там, где торчит бревно, течение реки замедляется. Безвихревого потока больше нет, он разделился на несколько потоков с различной скоростью. На самом верху воздух по-прежнему движется спокойно. Чуть ниже располагается зона турбулентности, где струи воздуха закручиваются, сталкиваясь с препятствиями. Чем ближе к поверхности, тем медленнее течет воздух, пока не становится совершенно неподвижным: его останавливает сила трения поверхности. Именно в этот слой вы попадаете, лежа на земле.
Я наблюдаю за этими слоями воздуха — в более крупном масштабе — каждой весной. В первый же теплый апрельский день наши чудесные воздушные змеи, которые всю зиму лежали на веранде и покрывались паутиной, начинают дрожать на ветру, напоминая о голубом небе. Мы берем их, чтобы поиграть в пограничном слое. В нашей закрытой со всех сторон долине ветра́ редко бывают настолько сильными, чтобы сразу же подхватить гигантских змеев-драконов, которых мы с детьми обожаем. А потому мы бешено носимся взад-вперед по заднему пастбищу, натыкаясь на коровьи лепешки и стараясь вызвать поток воздуха, достаточный, чтобы змей взмыл вверх. Вблизи земной поверхности ветер слишком слаб и неспособен справиться с весом змея, который оказывается в ловушке: воздушный поток не дотягивается до него. Лишь наши безумные прыжки позволяют змею подняться над слоем неподвижного воздуха и весело затанцевать на своей веревочке. Он резко дергается, угрожающе летит к земле: значит, попал в зону турбулентности. Наконец, веревка натягивается, и красно-желтый дракон плывет в свободно движущемся воздухе на большой высоте. Змеи созданы для области безвихревого потока, мох — для пограничного слоя.
Наше пастбище усеяно валунами, которые принес ледник. Я останавливаюсь, сажусь на один из них и разматываю веревку змея, слушая пение луговых жаворонков. Камень нагрет солнцем и мягок благодаря мху. Я представляю себе потоки воздуха, которые плавно обтекают его, пока не достигают поверхности, где живет мох. Солнечное тепло удерживается внутри тонкого слоя почти неподвижного воздуха. Последний служит своего рода изоляцией, препятствуя теплообмену, как мертвая зона в двойном окне. Вокруг меня дует прохладный ветерок, но у поверхности камня воздух намного теплее. Даже в дни, когда температура опускается ниже нуля, мох на залитом солнцем камне часто купается в воде. Будучи небольшим по размеру, он способен обитать в этом пограничном слое — чем-то вроде зеленой теплицы, парящей над поверхностью камня.
Пограничный слой удерживает не только тепло, но и водяные пары. Влага, которая испаряется с поверхности мокрого бревна, застревает в пограничном слое, образуя влажную зону, где мох отлично себя чувствует. Он растет только там, где сыро. Если мох высыхает, фотосинтез прекращается, а с ним и рост. Подходящие условия для роста создаются не всегда: вот почему мох растет так медленно. Жизнь внутри пограничного слоя расширяет окно возможностей — ветер не уносит влагу. Будучи достаточно небольшим, чтобы существовать в этом слое, мох оказывается в теплой и влажной среде обитания, неведомой большим растениям.
Кроме того, пограничный слой может улавливать газы. Химический состав атмосферы в тонком пограничном слое бревна не такой, как в остальном лесу. Гниющее бревно — дом для мириад микроорганизмов. Грибки и бактерии неустанно работают, разлагая древесину, так же неумолимо, как шар для сноса зданий. Твердое бревно становится рассыпчатым перегноем и испускает пары, богатые двуокисью углерода, которая также задерживается в пограничном слое. Концентрация частиц двуокиси углерода в окружающей нас атмосфере — примерно 380 частей на миллион. В пограничном слое бревна она намного (иногда десятикратно) выше. Двуокись углерода — это сырье для фотосинтеза, которое с готовностью поглощают влажные листья мха. Таким образом, пограничный слой не только создает микроклимат, способствующий росту мха, но и в изобилии поставляет последнему двуокись углерода. Зачем же обитать где-нибудь еще?
Быть маленьким — настолько, чтобы жить в пограничном слое, — немалое преимущество. Мох нашел для себя микросреду, где его размер становится сильной стороной. Рост мха резко останавливается, если побеги становятся слишком высокими и дотягиваются до зоны турбулентности с ее сухим воздухом. А потому можно предположить, что все без исключения мхи будут невелики по размерам: таковы ограничения, накладываемые пограничным слоем. И однако, мхи сильно отличаются по высоте: это соответствует разнице между кустом черники и красным деревом. Встречается и крошечная поросль миллиметровой высоты, и роскошные стебли, вырастающие до десяти сантиметров. Обычно это обусловлено разницей в толщине пограничного слоя, неодинакового в зависимости от среды обитания. У поверхности скалы, открытой ветрам и солнечным лучам, этот слой довольно тонок. В таких засушливых местах мох совсем миниатюрен — ему нужно оставаться в пределах защищающего его пограничного слоя. И напротив, мох, растущий на камне в сыром лесу, может быть довольно высоким и всё же не покидать благоприятного для него микроклимата: пограничный слой камня находится под защитой пограничного слоя леса. Деревья замедляют скорость ветра, а их тень препятствует испарению влаги, что создает буферную зону между мхом и иссушивающей атмосферой. Чем толще пограничный слой, тем больше шансов, что мох окажется крупным.
Мох также способен регулировать толщину собственного пограничного слоя, меняя форму. Любой выступ на поверхности, увеличивающий силу трения, которая возникает вследствие движения воздуха, снижает скорость этого движения и увеличивает толщину пограничного слоя. Неровная поверхность замедляет воздух эффективнее, чем гладкая. Представьте, что вы застигнуты жестокой метелью на равнине, ветер швыряет снег вам в лицо. Чтобы спастись от ветра, вы ложитесь, находя убежище в пограничном слое земли. Если бы у вас был выбор, где бы вы легли — на голом месте или в поле, заросшем высокой травой? Трава замедляет поток воздуха и создает более обширный пограничный слой, помогая вашему телу сохранить тепло. Тот же принцип использует и мох, чтобы расширить пограничный слой поверх себя. Сама текстура поверхности мха способна стать препятствием для воздушного потока. Чем больше сопротивление, тем толще пограничный слой. Наподобие поля, заросшего высокой травой, только в миниатюре, побеги мха адаптируются к ситуации и встают на пути движущегося воздуха. У многих видов имеются узкие длинные листья, стоящие вертикально — для замедления воздушного потока. В сухих местах листья мха часто обладают густой опушкой, длинными отогнутыми кончиками или крошечными шипами. Эти выступы на поверхности листьев также замедляют движение воздуха и уменьшают испарение живительной влаги, утолщая пограничный слой.
В засушливых местах мох часто получает свою дневную порцию воды благодаря росе. Взаимодействие между атмосферой и поверхностью камня создает условия для выпадения росы. Ночью, когда полученное от солнца тепло уходит, разница температур между поверхностью камня (всё еще сохраняющей часть этого тепла) и воздуха может привести к формированию конденсата. Тонкая пленка росы создается как раз в месте этого взаимодействия, и мох охотно поглощает образовавшуюся влагу. Лишь крохотные существа способны извлечь выгоду из такого небольшого и быстро исчезающего запаса влаги посреди пустыни.
Пограничный слой, где царят покой и безопасность, — надежное убежище для мха. Но та же самая питательная среда, которая позволяет ему достичь зрелости, создает проблемы для следующего поколения. Как и моя племянница, мох хочет освободиться из-под опеки старших и найти собственное место для проживания. Мох размножается при помощи спор, крохотных клеточек-пылинок, которые разносятся ветром далеко от места их образования. Большинство спор неспособны размножаться в лиственном ковре, созданном их родителями, и им необходимо уйти прочь. Но потоки воздуха в пограничном слое недостаточно сильны, чтобы унести их. Чтобы помочь им поймать ветер и покинуть родительский дом, мох помещает свои споры на длинные ножки, торчащие над пограничным слоем. Быстро созревающие спорофиты устремляются вверх, сквозь пограничный слой, словно воздушные змеи на ветру. Они ничем не отличаются от молодежи любого другого вида, желая избавиться от ограничений, наложенных старшими, и найти свободу на просторе.
Длина ножки прямо зависит от толщины пограничного слоя: в лесу ножка должна быть высокой, чтобы поймать легкий ветерок, дующий над лесной подстилкой, а у мхов, растущих в открытых местах, ножка обычно короткая.
Мох завладевает пространствами, которые недоступны другим растениям из-за их размера. Весь образ жизни мха — это прославление малости. Он добивается успеха благодаря уникальной форме, позволяющей поставить себе на службу законы взаимодействия между воздухом и землей. Ограничения, которым он подвергается из-за небольшого размера, становятся источником его силы. Попробуйте втолковать это моей племяннице.
Я ёжусь на сыром ветру, но не могу заставить себя закрыть окно этой апрельской ночью, когда зима плавно переходит в весну. В воздухе слышны негромкие крики квакш, но мне этого недостаточно, мне нужно больше. Поэтому я спускаюсь, накидываю пуховик на ночную рубашку, сую голые ноги в ботинки «Сорел» и покидаю кухню с ее печным теплом. Шнурки волочатся по пятнам нерастаявшего снега, я тащусь к пруду близ дома, вдыхая запах влажной земли. Пруд притягивает меня. Приближаться к нему — значит выслушивать нарастающий гул сплетенных голосов. Я снова ёжусь. Воздух буквально пульсирует от зова множества квакш, нейлоновая оболочка моей куртки подрагивает. Я поражаюсь тому, сколь громок этот зов: от него я проснулась, а квакши перебрались обратно к пруду. Неужели мы говорим на одном языке и устремляемся в одно и то же место? у квакш есть свой план. А что заставляет меня стоять неподвижно среди этого потока звуков?
Услыхав этот звонкий зов, все окрестные квакши стягиваются к месту сбора, чтобы поучаствовать в весеннем ритуале массового оплодотворения. Самки отложат свои икринки на мелководье, самцы зальют их молочно-белой спермой. Покрытые желатинообразной массой икринки начнут созревать и станут сперва головастиками, а к концу лета — взрослыми лягушками: к тому времени их родители давно уже вернутся в лес. Бóльшую часть своей взрослой жизни весенние квакши проводят как одинокие древесные лягушки, путешествуя по лесной подстилке. Они способны преодолевать большие расстояния, но все до одной обязаны вернуться в воду для размножения. В ходе своей эволюции земноводные оказались привязаны к водоемам: эти самые примитивные из позвоночных перестали обитать в воде, как их предки, и выбрались на сушу.
Мхи — это земноводные в мире растений. Они первыми совершили эволюционный шаг к жизни на суше, оказавшись на полпути между водорослями и сухопутными высшими растениями. У них развились органы, помогающие выжить на суше и, более того, в пустыне. Но, как и квакши, мхи обязаны вернуться к воде, чтобы произвести потомство. Так как у мхов нет ног, им приходится воспроизводить водоемы предков на ветвях, где они обитают.
На следующий день я вернулась к пруду, где теперь царило спокойствие, за листьями болотных бархатцев, чтобы приготовить из них обед. Нагнувшись к бархатцам, я увидела последствия прошлой ночи — множество яиц на залитом солнце мелководье. Они набросаны между зеленых водорослей, поверхность которых усеяна пузырьками кислорода. Я смотрю на то, как пузырьки всплывают и лопаются.
У народа зуни есть поверье: вначале мир состоял из облаков и воды, но потом от союза солнца и воды родились зеленые водоросли. От водорослей произошли все виды жизни. Наука говорит нам, что перед тем, как мир стал зеленым, жизнь существовала только в воде. В мелких бухтах волны накатывали на пустой берег. На освещенном солнце не было ни единого деревца, а значит, и тени. Атмосфера в те давние времена не содержала озона, и солнце со всей силой обрушивалось на землю — смертельный поток ультрафиолетовой радиации, повреждающий ДНК любого живого существа, которое осмеливается вылезти на берег.
Но вода в море и во внутренних водоемах задерживала ультрафиолетовые лучи, и водоросли изо всех сил меняли ход эволюции, совсем как в легенде народа зуни. Пузырики кислорода отрывались от лент водорослей — выхлопные газы фотосинтеза, благодаря которым в атмосфере накапливались молекула за молекулой. Кислород, эта новая сущность, вступал в реакцию с сильным солнечным излучением в стратосфере: так образовался озоновый слой, который в один прекрасный день возьмет под свою защиту всех живущих на планете. Только тогда поверхность земли стала достаточно безопасной, чтобы на ней зародилась жизнь.
Пресноводные пруды стали удобным обиталищем для зеленых водорослей. Поддерживаемые водой и постоянно получающие питательные вещества, водоросли не нуждаются в сложном устройстве: ни корней, ни листьев, ни цветков — лишь переплетение волокон, способных улавливать солнечный свет. Спаривание в теплой жидкости не представляло никакого труда. Отсоединяясь от скользких лент, яйцеклетки бесцельно плавали в воде, куда в изобилии выпускалась сперма. От этого случайного слияния яйцеклеток и спермы вырастали новые водоросли, не нуждавшиеся в оберегающем чреве — вода доставляла всё, что им было нужно.
Кто знает, как это случилось — переход от беззаботной жизни в воде к суровой жизни на суше? Может быть, водоемы высохли, и водоросли растянулись на дне, напоминая рыб, вытащенных из воды. Может быть, водоросли заселили тенистые расселины на скалистом берегу. Ископаемые останки сообщают нам об успешном результате и редко — о процессе. Но мы знаем, что в девонский период, триста пятьдесят миллионов лет назад, самые примитивные из всех известных нам сухопутных растений выбрались из воды и попытались обосноваться на суше. Этими первопроходцами были мхи.
Оставить беззаботную жизнь в воде и рискнуть поселиться на суше было чрезвычайно смелым решением. Главной проблемой стало размножение. Предки водорослей отказались от схемы с плавающими яйцеклетками и потоками спермы: в воде она работала прекрасно, но для суши была непригодна. Высыхание пруда означает гибель для лягушачьих яиц; точно так же иссушающий воздух обрек бы на смерть яйцеклетки водорослей. Жизненный цикл мха сложился с учетом этих обстоятельств.
Наполнив корзинку зелеными листьями, я вынимаю старую банку для консервирования и зачерпываю воду, кишащую лягушачьими икринками. Пусть мои девочки посмотрят, как они превращаются в головастиков. В детстве это очаровывало меня: видеть, как у черной точки посреди икринки вырастают ноги и хвостик. Объемные, округлые икринки напоминают мне о беременности, о тогдашних ощущениях — я вхожу в теплый пруд со своим собственным извивающимся головастиком внутри. Все мы, каждый по-своему, возвращаемся в пруд для размножения, воссоединяясь с матерью-водой. Берег пруда покрыт мхом, и я беру комок. Его можно положить под микроскоп и показать детям.
Чтобы выжить на суше, мхи перешли к совершенно новому внутреннему устройству, более совершенному, чем у простых водорослей. Вместо свободно колеблющихся в воде лент — стебли, способные держаться прямо. Под микроскопом видны изящные завитки листочков и крошечные корневидные ризоиды — коричневые нити, которые крепят мох к земле. На вершине побега листья выглядят иначе, они собраны в плотный пучок. Под прилегающими друг к другу листьями на вершине скрыт невидимый архегоний — женский орган. Я осторожно раздвигаю листья, желая посмотреть, что там внутри, и обнаруживаю три-четыре структуры каштанового цвета, напоминающие бутылки с длинными горлышками. На другом стебле, в пазухе листа, находится еще один пучок волосовидных листьев. Отодвинув их в сторону, я вижу скопление колбасовидных мешочков, каждый из которых зеленый и выпуклый. Это антеридий, мужской орган, полный спермы и готовый ее выпустить.
Мхи придумали много нового, чтобы справиться с трудностями размножения на сухой земле. Яйцеклетка сохраняется внутри женского растения, а не выкидывается в воду. Все современные растения, от папоротников до елей, применяют эту стратегию, некогда изобретенную мхами. Утолщение внизу архегония, наподобие живота-защитника, лелеет сперму. Собранные вместе листья задерживают воду, не дают яйцеклетке высохнуть, создают водную среду, в которой может плавать сперма. Неоплодотворенная яйцеклетка спокойно сидит внутри архегония и ждет.
Но подвести сперму к яйцеклетке — невероятно сложная задача. Первое препятствие — элементарная нехватка воды, которую нелегко достать на суше. Чтобы добраться до яйцеклетки, сперме нужна сплошная пленка воды. Туго упакованные листья улавливают дождевую воду и росу. Капиллярные каналы между листьями образуют прозрачный водовод, перекинутый от мужского органа к женскому. Малейший перебой с водой — и сперма не достигнет яйцеклетки. Идет состязание между спермой и испарением, стремящимся разрушить этот временный водовод. Если мох не будет увлажнен при помощи дождевой воды, росы или брызг водопада, сперма не сможет двигаться, и яйцеклетка останется неоплодотворенной. В засушливые годы размножение почти полностью приостанавливается.
Мох производит сперму в больших количествах, но каждая ее частичка имеет исчезающе малые шансы найти яйцеклетку. В отличие от самок квакши, так настойчиво зовущих самцов, сперме мха никто не сообщает, как добраться до места назначения, и она бессистемно плавает в тончайшем слое воды. Бóльшая часть клеток пропадает в лабиринте листьев. Маленькие сперматозоиды — неважные пловцы, запас энергии для путешествия у них невелик. После выхода из антеридия начинают тикать «часики», определяющие их способность к выживанию. Через час ресурсы закончатся, и все будут мертвы. Яйцеклетки по-прежнему ждут.
Третья проблема связана с самой природой воды. Нам, людям, хорошо: для нас вода выглядит текучей, мы свободно ныряем в нее, погружаясь на большую глубину. Но для крохотного сперматозоида мха пробираться через воду — всё равно что для человека плавать в бассейне с желе. Поверхностное натяжение капли воды создает для него эластичный барьер, и сколько бы он ни старался, сколько бы ни бился о него, проломить преграду не получается. И всё же мхи придумали разные хитроумные способы вырваться из водяной сцепки. Перед выходом спермы антеридий поглощает излишек воды, надувается и лопается. Благодаря гидравлическому давлению сперматозоиды устремляются наружу, совершая стартовый рывок.
Вот еще одно средство справиться с поверхностным натяжением — выпускать сперму вместе с особой добавкой. При разрыве антеридия эта добавка действует как мыло, уменьшая вязкость воды. А при встрече с каплей добавка уничтожает поверхностное натяжение, круглая капля уплощается, и сперма несется поверх движущейся водяной пластинки, как серфер, оседлавший волну.
Сперматозоид отчаянно нуждается в помощи, чтобы плыть к яйцеклетке — он редко преодолевает расстояние больше четырех дюймов. Правда, некоторые виды выработали способы увеличить эту дистанцию, полагаясь на силу выплеска. Возьмем, например,
Если все условия налицо, сперматозоид доберется до архегония и спустится по его длинному «горлышку» к яйцеклетке. После оплодотворения появляется первая клетка следующего поколения — спорофит.
У весенних квакш оплодотворенные икринки отданы на милость природы и плавают в пруду, защищенные только студенистой оболочкой. Но у мхов мать не бросает своих детей и взращивает новое поколение внутри архегония. Специальные клетки, предназначенные для переноса питательных веществ, вроде тех, что есть в плаценте, позволяют нарождающемуся потомству впитывать их. До чего же любопытно видеть настолько сильные родственные чувства в растениях: они питают своих детей клетками, очень похожими на те, которые помогли появиться на свет моим дочерям.
Оплодотворенные икринки квакш сначала становятся головастиками, потом — копиями своих родителей. Молодые растения мха не сразу вырастают во взрослых особей, покрываясь листьями и становясь неотличимыми от родителей. Яйцеклетка после оплодотворения дает промежуточное звено — спорофит. Всё еще будучи прикрепленным к родителю и питаясь от него, спорофит создаст и рассеет по миру новое поколение.
Ну, а пруд прогрелся благодаря летнему теплу, и нам с дочерями очень хочется искупаться. Но мутная, полная водорослей вода выглядит не очень-то привлекательно даже в этот жаркий день. Поэтому мы растягиваемся не берегу, спинами вверх, открываем книги и впитываем солнце. Мне нравится, когда земля находится прямо у меня перед глазами. Я лениво вожу пальцем по спорофитам — берег порос мхом. Они упрямо возвращаются в прежнее положение после нажатия и выпускают легкое облачко спор, уносимое ветром. Каждая спора созревает на кончике стебля, где весной архегоний оберегал яйцеклетку. Спорофит, теперь раздувшийся и формой похожий на бочку, сидит на вершине дюймовой ножки — спорофора. Внутри — нечто вроде порошка, множество спор: они станут искать счастья там, куда их занесет ветер.
Обрести дом — задача почти неосуществимая, большинство спор приземляются наудачу в непригодных местах. Но если спора упадет на влажном берегу другого пруда или в ином подходящем влажном месте, произойдет новое преображение. Круглая янтарная спора набухнет от влаги и выпустит зеленую нить — протонему. Нити начнут ветвиться и ползти по земле, образуя зеленую сеть. В этот момент своей жизни мох больше всего напоминает своего дальнего родственника и почти неотличим от нитей зеленых водорослей. Как новорожденный похож на прабабушку, так и протонема имеет все признаки своих предков-водорослей: эхо эволюции звучит в ее генах. Но вскоре сходство исчезает, побеги с листьями поднимаются из почек рядом с протонемой и образуют плотный моховой покров.
Но в большинстве случаев истории мхов не имеют счастливого конца. В деле размножения на суше мхи — всего лишь любители. Они адаптировались и могут размножаться, но с большим трудом. Лишь считаные сперматозоиды добираются до архегония, многие яйцеклетки ждут, как обманутые невесты у алтаря: это громадный расход энергии. Успешному размножению путем спаривания препятствует столько факторов — удивительно ли, что многие мхи вообще отказались от спаривания? Есть масса видов, которые редко образуют спорофиты, есть и такие, которые вовсе не порождают их.
Без размножения путем спаривания не будет икринок и весеннего хора. Но в отличие от квакш, мхи могут распространяться по земле, даже если сперматозоид не встретит яйцеклетку. Спаривание — не единственный способ размножения. Задолго до изобретения биотехнологий мхи научились делать клонов, заполняя окружающую среду генетически точными копиями самих себя. Представители большинства видов могут регенерироваться даже из небольшого фрагмента. Случайно оторвавшийся листок, лежащий на земле, способен произвести на свет целое растение. Бесполое размножение: вот он, альтернативный метод. Почки, луковки, клубеньки, побеги — мхи запаслись целым арсеналом средств бесполого размножения, придатков, которые попросту отделяются от той или иной части растения. Затем они перебираются в иную среду обитания и образуют новые колонии, и всё это — без спаривания, затратного и неэффективного. Клонирование устраняет необходимость в сведении сперматозоида с яйцеклеткой, позволяет экономить время и энергию, которые тратятся на производство спорофита. Оба этих способа, половой и бесполый, — результат сложного взаимодействия генов с их окружением, эволюционные вариации на тему преемственности.
Каждую весну мы с дочерями говорим: «Квакши призывают нарциссы». Зеленые побеги появляются после того, как запоют первые лягушки, цветы распускаются полностью до того, как пение прекращается. Мои предки-потаватоми называли это чудо
Поделиться книгой: