Помоги проекту - поделись книгой:
Никто не сомневается в необходимости тренировок и обучения. Вопрос состоит в их количестве. Слышали про Малкольма Гладуэлла? Это автор
Зачем же тянуть резину 10 лет? Ведь можно работать по 10 часов в день, и тогда понадобится меньше трех лет… Затем, что недостаточно просто накопить часы практики. Эта практика должна быть
Так что для успеха вам потребуются 10 лет труда. Раз уж мы об этом заговорили, обратите внимание на некоторое противоречие между названием книги и ее содержанием. Или ты гений, или аутсайдер? Гладуэлл предлагает правило 10 000 часов, а в качестве примеров приводит группу The Beatles и Билла Гейтса. Если вам кажется, что они гении, то, согласно Гладуэллу, вы упускаете важнейшую часть их биографии. Гениальность – концепция, которую придумали ленивые. Она позволяет верить, что люди, добившиеся успеха, ничем не рисковали – просто родились такими. Но на самом деле их исключительность состоит лишь в том, что им выпал шанс работать больше других.
Так, Гладуэлл описывает решение менеджера группы The Beatles отправить неопытных музыкантов в Гамбург, чтобы они на протяжении нескольких месяцев давали по несколько концертов в день, причем в самых обычных клубах. По мнению Гладуэлла, то, что должно было стать испытанием, оказалось возможностью. Музыканты смогли набраться опыта, повзрослеть, заматереть – словом, это был вклад в пресловутые 10 000 часов. А другие группы, оставшиеся в Ливерпуле (и других городах Англии), играли только на выходных, по несколько часов. Когда The Beatles вернулись в Англию, такое конкурентное преимущество заметно выделило их на фоне остальных и позволило сделать прорыв.
Билл Гейтс? Та же история. В те времена, когда он начал интересоваться компьютерами и программированием, приходилось ждать неделю, чтобы получить доступ к университетскому компьютеру – и то лишь на несколько драгоценных минут. Но мама Билла работала в больнице и договорилась, чтобы сыну разрешили пользоваться компьютером тогда, когда он никому не требовался: ночью. Билл Гейтс воспользовался возможностью и ежедневно (еженощно, если точнее) набирал часы опыта. Через несколько лет, когда Билл включился в гонку по разработке персональных компьютеров, это превратилось в огромное конкурентное преимущество. Вы считали The Beatles Артюром Рембо в мире поп-музыки, а Билла Гейтса – Моцартом в мире IT? Вы ошибались: просто они серьезно подходили к делу, были прилежными и, вероятно, вдохновенными тружениками, но главное в другом. Они работали не покладая рук.
Кроме того, если внимательнее изучить биографию Рембо, которого считают гениальным поэтом, то вы узнаете, что он сам по себе был человеком крайне серьезным (помните его строчку – «В семнадцать лет серьезность не к лицу»?) и еще в 15-летнем возрасте выиграл конкурс стихов на латыни. Рембо, типичный поэт-изгой, бросивший писать стихи в 19 лет, отличался успехами в учебе и великолепно владел латынью: писал на ней свободно, даже не обращаясь к словарю. Если сложить время, потраченное на сочинение стихов, изучение латыни и обильнейшее чтение, в сумме легко набежит 10 000 часов. А что насчет Моцарта? В пять лет отец-скрипач познакомил его с тонкостями игры на клавесине, а в 14 он смог записать по памяти Miserere, самое знаменитое сочинение итальянского композитора и священника Грегорио Аллегри, услышав его лишь однажды. А ведь это сложное произведение, длящееся четверть часа! Впечатляет, правда? Итого: к 14 годам Моцарт легко набрал 10 000 часов, если не больше. Успех Рембо и Моцарта не взялся ниоткуда: просто оба рано начали.
10 000 часов за 10 лет. Что ж, скажете вы, звучит серьезно и в то же время реалистично. Но как Малкольм Гладуэлл пришел к такому красивому круглому числу? Он опирался на результаты исследования, проведенного в 1993 г. под руководством Карла Андерса Эрикссона из Университета штата Флорида и двух других психологов во всемирно известном Берлинском университете искусств. Кратко передам его суть. Для эксперимента отобрали 30 студентов-скрипачей по рекомендации преподавателей и разделили их на три группы: «лучшие из лучших» (будущие всемирно известные солисты, суперзвезды скрипичной сцены), «отличники» (будущие музыканты оркестра) и «хорошисты», или будущие учителя музыки (без комментариев). Все они посвящали изучению музыки 50,6 часа в неделю. В счет шли теоретические занятия, репетиции, концерты и т. д. Очевидно, что все они тратили на работу с инструментом одинаковое время, но было важное отличие: студенты из двух первых групп уделяли индивидуальным занятиям 24,3 часа в неделю, а из последней группы – всего лишь 9,3 часа. Еще одно существенное несовпадение: скрипачи из первых двух групп отмечали, что спят примерно по 60 часов в неделю, а скрипачи из последней группы – 54,6 часа в неделю. Получается, больше индивидуальной работы и больше отдыха.
Но мы до сих пор не видим разницы между «лучшими из лучших» и «отличниками». Скрипачей попросили ретроспективно оценить, сколько у них накопилось часов практики с того момента, как они взяли в руки скрипку. Оказалось, что «лучшие из лучших», несмотря на такой же объем еженедельной практики, как и у «отличников», просто начали раньше. К 12 годам у них уже было на 1000 часов больше, чем у будущих преподавателей. К 18 годам будущие солисты в среднем набирали 7410 часов индивидуальной практики, будущие музыканты оркестра – 5310 часов, а будущие учителя музыки – 3420 часов. Следовательно, заключили психологи, существует прямая зависимость между уровнем компетентности групп и средним общим временем индивидуальных занятий на скрипке.
Аналогичные результаты наблюдаются и среди пианистов. По оценкам исследователей, музыканты – вне зависимости от инструмента – в среднем накапливают 10 000 часов практики к 20 годам. Вернее, не просто практики, а
В статье под названием «Роль целенаправленной практики в приобретении экспертных навыков»{7} Эрикссон и его соавторы переносят свои выводы и на спортивную сферу. В спорте, как и в музыке, то, что люди принимают за дар и врожденный талант, на самом деле представляет собой результат многолетних упорных тренировок. Серия приближений и обобщений – и вот появилось «правило 10 000 часов». Согласно этому правилу, для достижения профессионализма в любой сфере необходимо (и достаточно) посвятить этому делу 10 000 часов. Посыл, согласитесь, крайне обнадеживающий: да здравствует демократия, да здравствует равенство, любой может добиться желаемого благодаря упорному труду. Но в то же время он заставляет родителей чаще отдавать маленьких детей в спортивные секции и музыкальные школы, а также подкрепляет бытующее заблуждение, что если человек чего-то не добился, то причина в недостаточном усердии. Эта концепция одновременно раскрепощает (как говорят французы,
Дэн Маклафлин прочитал Гладуэлла (возможно, тоже в самолете, как и я) и очень серьезно воспринял это число. В день своего 30-летия, 5 апреля 2010 г., он решил бросить все и полностью посвятить себя гольфу, чтобы через 10 000 часов практики стать профессионалом. Для чистоты и убедительности эксперимента у Дэна должны были отсутствовать сколько-нибудь выдающиеся физические навыки и опыт игры в гольф. Все так и было. Дэн описывал себя как совершенно обычного, среднего человека. Если получится у него, получится у всех. Он завел блог и принялся претворять план в жизнь. Он консультировался с самим Эрикссоном, который составил для него график, и работал с профессиональным тренером по гольфу. Шесть часов в день, шесть дней в неделю. Это уже вдвое превышает «нормальный» темп. При таком количестве тренировок Дэн мог накопить 10 000 часов и стать профессионалом уже к концу 2016 г.
Но все оказалось не так просто. Даже Эрикссон в своем исследовании признавал, что в эксперименте участвовало слишком мало людей, чтобы можно было делать обобщения. Кроме того, участники его эксперимента уже прошли отбор и обучение, и в этом случае было невозможно провести точную границу между врожденным и приобретенным: где заканчивается талант и начинается труд. Эрикссон специально старался не принимать во внимание то, что может быть результатом природного дара. Исследование, напомню, было ретроспективным, и оценки скрипачей разнились в пределах 500 часов. Последнее и самое важное замечание: 10 000 часов – число примерное. Да,
Дэвид Эпштейн в книге «Спортивный ген» пишет как раз об этой мелочи (которая вовсе не мелочь) и предлагает рассмотреть шахматы. Шахматы несколько отличаются от скрипки. Поскольку ранг игроков определяется по системе международных очков (рейтинг Эло, названный в честь создателя системы), можно легко узнать точный уровень шахматиста и проследить за его развитием. В 2007 г. психологи Гильермо Кампителли и Фернан Гобе провели исследование, в котором приняли участие 104 игрока с разным уровнем подготовки. В среднем у испытуемых было 1200 очков в рейтинге Эло. У мастера – от 2200 до 2400 очков. У гроссмейстера – более 2500. Исследователи выяснили, что для получения 2200 очков и перехода в ранг профессионалов шахматисты в среднем тратили 11 053 часа. Это больше, чем «музыкантские» 10 000 часов. Сложность заключалась в том, что число накопленных испытуемыми часов колебалось от 3000 до 23 000. Разница в 20 000 часов – или 20 лет «целенаправленной практики»! Кому-то для достижения высокого уровня пришлось тренироваться в восемь раз дольше, чем другим. Кроме того, есть шахматисты, которые и после 25 000 часов не становятся мастерами. И никто не обещает, что у них это вообще получится.
Так же обстоят дела и в других видах спорта. Исследование, в котором приняли участие триатлонисты, показало, что в пределах одного уровня подготовки могут наблюдаться 10-кратные различия во времени тренировок. Таким образом, один спортсмен может добиться тех же результатов в 10 раз быстрее, чем другой. Более того, при одинаковом количестве тренировок мы наблюдаем феномен неравномерного распределения преимуществ, который социологи называют эффектом Матфея – в честь Евангелия от Матфея, где сказано: «…ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». Это не вполне верно, поскольку тренировки полезны всем, – но они действительно не стирают и не компенсируют различия, а лишь делают их еще заметнее. Талантливые совершенствуются быстрее, чем просто одаренные, не говоря уже о середнячках… и всех прочих.
Согласно правилу 10 000 часов, такие различия должны объясняться количеством времени, потраченного на практику. Однако существует и другое исследование, которое провел все тот же профессор Эрикссон. В этот раз испытуемыми стали не скрипачи, а игроки в дартс. Результаты показали, что даже после 15 лет практики различие в уровне игры можно лишь на 28 % объяснить тренировками. Другими словами, можно упражняться всю жизнь и не достичь ни истинного мастерства, ни тех же высот, что и лучшие из лучших. Дэвид Эпштейн не без иронии заключает: правило 10 000 часов стоит переименовать в правило 10 000 лет.
Если вы посвятите 10 000 часов развитию в какой-либо сфере, нет никаких гарантий, что вы станете в ней первоклассным специалистом. Нужно, чтобы врожденное «железо» сочеталось с приобретенным в процессе тренировок «софтом». Не существует волшебного числа, которое позволит достичь мастерства за счет одной лишь упорной работы без исходного таланта. Требуются оба компонента: и дар, и усердный труд. Талант без работы окажется разбазаренным, а работа без таланта – бесплодной. В обоих случаях вы только зря потратите время и силы. Обидно, если человек не развивает свой талант, но без таланта тренировки и занятия могут даже навредить – как телу (травмы физические), так и психике (травма нарциссическая). Упорство или отрицание рискует превратиться в слепоту и бесполезное упрямство.
Дэн Маклафлин прекрасно это понимает: в 2015 г. травма спины вынудила его прервать «целенаправленную» практику и занятия в целом. Случайность? Усталость? Соматизация? Попытка набрать 10 000 часов тяжким грузом легла на плечи. Уже после 6000 часов тело взмолилось: «Хватит!» В 2017 г., после двух лет молчания и отрицания (его состояние граничило с депрессией), Дэн завершил свой эксперимент и сделал последнюю запись в блоге, заведенном в 2010 г. для отслеживания прогресса:
Истинное мужество для Дэна заключалось в признании своих ограничений и своей человеческой природы, а также в отказе от желания быть всесильным. Он открыл для себя заповедь стоиков: если человек хочет быть счастливым, достаточно делать только то, что от него зависит, а остальное оставить богам. В этом смысле эксперимент его кое-чему научил, и кажущаяся неудача стала успехом, поскольку он понял и принял собственную физическую реальность и реальность как таковую. Надо отдать Дэну должное: ему потребовалось всего 6000 часов, чтобы это осознать и стать стоиком. Это на 4000 часов меньше, чем задумывалось изначально. Мы не учитываем два года, которые он провел в отрицании. Иначе 365 дней × 2 года × 24 часа будут равняться 17 500 часам «целенаправленной депрессии» (потому что депрессия длится 24 часа в сутки). Наконец он понял: либо правило 10 000 часов не существует, либо к нему неприменимо. Это очень заманчивое и даже лестное правило, поскольку оно позволяет думать, что, приложив достаточно усилий, мы сможем добиться чего угодно и что все зависит от воли и усердия. Если бы результативность зависела исключительно от тренировок, а 10 000 часов было бы достаточно для стирания естественных различий, то почему мы до сих пор разделяем мужчин и женщин на соревнованиях? По мнению Дэвида Эпштейна, наше «хочу» не означает «могу». Глупо считать, что вы не стали великим гольфистом после 10 000 часов тренировок лишь потому, что недостаточно старались. Но ничуть не менее глупо думать, будто чемпиону не нужно тренироваться, а достаточно просто родиться. Искушение 10 000 часов, несмотря на привкус эгалитарности, – еще более опасная иллюзия, чем противоположное желание (просто пустить все на самотек). Человек не позволяет себе пропустить тренировку, но и не готов реалистично оценить свои возможности. Заклинание «если хочешь, то можешь» следует заменить на другое: «Если можешь, то правильно хочешь».
Зинедину Зидану и правда было всего 26 лет, когда он забил два гола головой в финальном матче чемпионата мира 1998 г. против Бразилии. Поскольку он подписал свой первый контракт (с футбольным клубом «Канн») в 14 лет, к тому моменту он уже давно накопил свои 10 000 часов. Тренировки в туринском «Ювентусе», куда футболист перешел в 1998 г., славятся своей суровостью. Зизу пришлось работать до изнеможения, чтобы стать тем самым Зиданом. В 1974 г. Филипп Пети в момент, когда он вступил на канат между башнями-близнецами, как раз собирался праздновать свой 25-й день рождения. Он тоже успел набрать больше 10 000 часов практики. Кроме того, у него уже был опыт работы на большой высоте: в 1971 г. он прошел по канату, натянутому между башнями собора Парижской Богоматери, а в 1973 г. преодолел расстояние между опорами сиднейского моста Харбор-Бридж – одного из самых широких стальных арочных мостов в мире.
Но давайте поставим вопрос честно и прямо: кто из вас
4
Янник Ноа любит музыку. Песни поднимают ему настроение. А танцы – это вообще одно удовольствие. Однажды, обещает себе Янник, он сделает свое увлечение профессией. А пока что он «работает» теннисистом. «Ролан Гаррос» он еще не выигрывал. На календаре – 6 ноября 1982 г., семь часов утра. Янник, пьяный в стельку, отрывается с друзьями на танцполе в одном тулузском ночном клубе. Все бы ничего, но через несколько часов, если точнее – ровно через шесть, ему играть против чеха Томаша Шмида в финале Гран-при Тулузы. Вот что бывает, когда друзья предлагают пропустить стаканчик, а ты не можешь отказать. Когда клуб закрывается, уже вовсю светит солнце. По непонятным для него самого причинам Янник раздевается, швыряет одежду в изумленную толпу на рынке и возвращается в отель в одних трусах. Казалось бы, он закрыл глаза, как уже пора просыпаться. Вам наверняка знакомо это чувство: кажется, будто поспал всего минутку, хотя часы показывают совсем не то. Яннику они показывают 12:10. Черный кофе, круассаны, аспирин, таблетка от похмелья – и вскоре он идет на корт. А там, вопреки всем ожиданиям, в том числе собственным, выигрывает 6:3 и 6:2, находясь в полнейшем трансе.
Что произошло? Чему нас может научить эта история? Во-первых, в спорте не всегда есть мораль, зато всегда есть логика. Похмелье не слишком удачный способ подготовки к престижному соревнованию, но в случае с Янником это сработало: он мог всю ночь бродить по комнате, волнуясь из-за предстоящей игры, но вместо этого пошел в клуб, и это помогло ему напрочь выбросить из головы, что именно стоит на кону. Так, очистив разум от беспокойства и отдохнув даже лучше, чем казалось ему самому, он смог играть совершенно расслабленно, поскольку ничего особенного от игры и не ждал. Его относительное безразличие к результату позволило ему полностью довериться своему телу и сказать себе: «Будь что будет». Пресловутое умение «отпустить» – чудодейственное средство от стресса современной жизни, однако существует прямая зависимость: чем активнее мы его ищем, тем легче оно от нас ускользает. Ничего удивительного: если я велю вам: «Да расслабьтесь!» – вы, наоборот, сосредоточитесь на том, чтобы расслабиться, и напряжете все силы. Так змей кусает себя за хвост: невозможно что-то «отпустить», если только об этом и думать. А благодаря алкоголю тело Янника действовало на автопилоте. Сознание не мешало процессу (а если и влияло, то незначительно). Это такая форма самозабвения, отключения, такой спонтанный дзен: человек преуспевает во всем, потому что ни к чему не стремится. Чтобы войти в это состояние, сначала необходимо расслабиться. Надо полностью довериться своему телу и передать ему управление. Похоже на описание опьянения? Так это оно и есть! Никому не говорите, но все указывает на то, что ощущения во время бессонной ночи с большим количеством спиртного ближе всего к той самой благодатной «грации», о которой шла речь ранее. Канатоходец Филипп Пети признается, что испытывал то же самое: «Напиваясь, я доказывал, что тело, которое знает, что делает, не нуждается в водителе-разуме». То, как тело управляет собой, когда мы пьяны (в быту это обычно называют автопилотом), – может, и не образцовый пример, но для иллюстрации и даже для доказательства он вполне пригоден. А доказывает он главное: можно дать телу волю, когда оно знает, что делает. Откуда знает? Скажем так: потому что научилось – и неважно, сколько на это было потрачено часов. Неважно, канатоходец вы или теннисист: чтобы доверять телу настолько, чтобы разрешить ему свободу действий, его нужно тренировать (и это совершенно очевидно). Долго. Или, точнее, надо его подготовить, и дело не в количестве затраченных на эту подготовку часов, как вы уже знаете из предыдущей главы. А в чем же тогда?
Прошло совсем немного времени, и в 1983 г. Янник Ноа, теперь уже трезвый и как следует подготовленный, выиграл «Ролан Гаррос». В момент победы он почувствовал легкость: «Ноги отрываются от земли. Я лечу. Я легче воздуха. Похоже ли это на сон? Нет, это… Вообще, это ни с чем не сравнить»{8}. Такое чувство он впоследствии испытал лишь раз – спустя несколько лет, лежа в кровати утром и еще толком не проснувшись. Это было чистое, неподдельное счастье: «Что я чувствовал? Что весь я, от кончиков пальцев до кончиков волос, и есть счастье и ничто плохое не может меня коснуться. Какие-то 20 секунд. Я ощущал дедушкино присутствие, хоть и не видел его». Дедушка Янника, покинувший этот мир, неведомо как все еще находился рядом. Это мистический опыт – и прежде всего физический. Увы, он не длится долго. Но, однажды познав такое счастье, человек уже его не забудет. Надежда лишь на то, что это чувство придет снова.
Зинедин Зидан может сказать то же самое о чемпионате мира 2006 г. Он завершил карьеру в сборной еще в 2004 г., но внезапно решил вернуться ради большого турнира после того, как однажды ночью – был ли это сон, была ли это явь – загадочный незнакомец убедил его еще раз надеть синюю футболку. В подробности Зидан не вдается, но такое признание само по себе поразительно для футболиста, известного своей закрытостью. Чемпионат мира в Германии должен был стать и возвращением, и окончательным прощанием: «Для меня этот турнир был всем. Я вложил в него всю душу». И футболист, которого считали уже слишком старым, которого списали со счетов, для которого любой матч мог стать последним, сыграл лучше, чем когда-либо. Пострадали от него Испания и Португалия. Но свой лучший матч он, как и в 1998 г., провел против Бразилии, на этот раз в четвертьфинале – 1 июля 2006 г., во Франкфурте-на-Майне. Это был идеальный матч Зидана от начала до конца. Каждое касание мяча походило на магию. Даже Жан-Мишель Ларке, бывший игрок сборной Франции и легендарный комментатор ее матчей, который никогда не лез за словом в карман, был под впечатлением: «Я в жизни не видел, чтобы игрок вытворял такое на поле. Это шедевр». Воспоминания Зидана более прозаичны: «Мы сразу же вошли в игру. Думали так: проиграем так проиграем – это же, в конце концов, Бразилия». Парадоксально, но против бразильцев было легко играть именно потому, что они настолько хороши: их сопернику совершенно нечего терять. Особенно по сравнению с 1998 г. – ведь это даже не финал. В подтрибунном помещении, а потом и на поле царила непринужденная атмосфера: все были по-настоящему расслабленны, смеялись, обнимались. Сборные просто были счастливы поиграть вместе. Именно «вместе», а не «против друг друга». Со сборной Бразилии не мог сравниться никто – и все мечтали с ней сыграть. Никакого давления, одно удовольствие. Это буквально витало в воздухе: «Мы действительно погрузились в игру, – говорил Зидан. – Казалось – ну что теперь уже может пойти не так? Мы просто наслаждались матчем и получали удовольствие. Особенно когда забили. После гола мы были на седьмом небе от счастья».
Бишенте Лизаразю, к тому времени уже покинувший сборную, подтверждает: «В том матче он творил что-то сверхъестественное. Я никогда такого не видел. Было в нем что-то нечеловеческое». Зидан скромничает, но и сам понимает, что в тот вечер показал выдающуюся игру: «Что тут сказать? Когда люди считают, что я сделал нечто особенное, это всегда субъективно. Говорили, что настоящим бразильцем тем вечером был Зидан. А я знаю только одно – что ничего не сделал бы в одиночку». Благодарить надо было командный дух. Или, может быть, дух как таковой. Ощущение неуязвимости, совершенства, вечности, оторванности от привычного хода времени: «В раздевалке мы чувствовали одно – ух, поиграть бы еще. Потому что это было так прекрасно, так…» Зидан улыбается, погрузившись в воспоминания. В тот день, в первый и последний раз в карьере, он голым танцевал на массажном столе. Эмоции было не выразить словами. Но Янник Ноа, смотревший тот матч, все же пытается их подобрать:
Ноа тоже теряется в приятных воспоминаниях. Его вывод – такой же, как у Зидана: словами это не выразить, «такие моменты и правда большая редкость».
Завершив карьеру, Янник Ноа стал капитаном французской команды на Кубке Дэвиса. С ним она выигрывала турнир в 1991 г., в 1996-м и – после долгого перерыва – в 2017-м. Когда он начал тренировать других теннисистов, то еще глубже задумался об условиях, позволяющих спортсмену добиться успеха, причем как в индивидуальных дисциплинах, так и в командных. Он не любит говорить о той самой «благодати», даже если имеет в виду Зидана: «Это красивое выражение, но у него есть недостаток – оно подразумевает, будто человек в таком состоянии никак не контролирует происходящее. А на самом деле все наоборот». Поэтому Янник предпочитает американское выражение «в потоке» (
И неважно, занимаетесь вы спортом или нет, любите его или терпеть не можете, – этот вопрос касается всех в любых сферах жизни. Почему я говорю о «спорте»? Просто в качестве примера – выходит, как мне кажется, наглядно и понятно. Сразу заметно, когда спортсмен «сам не свой» или, наоборот, когда это «его игра». Франсуаза Саган, описывая собственную «точку действия» и свои моменты благодати в писательском ремесле, тоже решила прибегнуть к спортивной метафоре:
Пианистка Элен Гримо, известная как непревзойденным владением инструментом, так и деятельностью по сохранению волков, говорит о «состоянии посещения» –
Это наблюдение – «будто меня стало две» – похоже на то, что имеет в виду Франсуаза Саган: когда «каким-то чудом» становишься «собственным зрителем», почти выходишь за пределы собственного тела и разума и испытываешь «райское ощущение». Элен Гримо отказывается от слова «почти»: это не в ее стиле. Она описывает этот опыт как одновременно мистический и физический – чего и следует ожидать от настоящего мистика. По ее словам, она становится «ведьмой, медиумом» и вызывает духи композиторов, чьи произведения исполняет. Можете улыбнуться или вздрогнуть. Или же восхититься тем, что профессиональная пианистка не просто исполняет музыку, а осмеливается проживать ее, погружаясь в особое состояние, своего рода пророческое. Конечно, моменты просветления бывают не только у просветленных людей, и Элен Гримо, в свою очередь, способна также объяснить природу этого просветления, описать его аналитически. Благодатное состояние – это прежде всего иные отношения человека и времени. «Переворачивая страницу с нотами, – утверждает Гримо, – пианист переворачивает еще и время, поскольку не его самого несет в будущее, а будущее идет к нему навстречу». Играть по нотам – все равно что путешествовать во времени или, вернее, наблюдать, как время движется вам навстречу. Для пианиста «все на свете сливается в безграничном настоящем», а когда он заканчивает играть, то «взмывает с места в экстазе – и земля под его пальцами уплывает вдаль»{10}. Если настоящее безгранично, то ничего удивительного, если при этом оно пересекается с прошлым и позволяет соприкоснуться с композитором, у которого был похожий опыт. Исполняя чье-то произведение – например, Роберта Шумана, – вы чувствуете то же, что и композитор, проживаете его жизнь, ощущаете его присутствие. Элен Гримо говорит, что она особенно восприимчива к Роберту Шуману: открыв для себя его музыку, она почувствовала, будто знакома с ним. В конце концов, ничего удивительного в этом нет: все творцы в каком-то смысле медиумы, способные посредством своих работ достучаться до каждого из нас через время и пространство. Покажите мне человека, который никогда не чувствовал, что книгу, фильм или песню сняли, написали или спели специально для него. Творцы – наши родственные души, наши братья и сестры, которые ищут мгновения благодати, чтобы разделить их с нами. Но вот парадокс: мы настолько погружаемся в это благодатное состояние, что все остальное исчезает – и делиться становится нечем. «Бывают моменты, – пишет все тот же Шуман, – когда музыка полностью мной завладевает, когда не остается ничего, кроме звуков. И тогда я уже не могу ничего описать или воспроизвести». Когда музыка вас захватила, совершенно невозможно остановиться, чтобы сделать заметки. Но если что-то идет не так, тоже ничего не поделать: «Вчера игра не шла. Будто кто-то удерживал мою руку. Играть через силу не хотелось. Казалось, что сомнение и тьма накрыли как людей, так и небеса». Роберт Шуман и Элен Гримо знают, что нет смысла пытаться вызвать вдохновение. Надо готовиться к
Так что всем, даже лучшим в своем деле, остается только надеяться. Но чтобы познать такую благодать, чтобы почувствовать себя королем или королевой мира, необязательно быть чемпионом в прямом или переносном смысле: я привожу в пример футбол, теннис, литературу или музыку лишь для того, чтобы подчеркнуть общность опыта и тех самых «точек действия». Эмоциональные переживания в тот момент, когда все получается, невозможно передать словами, потому что речь, как и музыка, предполагает отстранение – вы отделяете себя от того, что испытываете. Вы выходите из состояния и описываете его. Получается, лучший способ говорить о «точке действия» – это многоточие…
Но как вообще достичь этой точки? Если вы уже попадали в «поток», испытывали «благодать» или оказывались в «точке действия», то самый надежный способ вернуться в такое состояние – это воссоздать маршрут, который привел вас к нему. Янник Ноа называет этот метод «камешки Мальчика-с-пальчика». Чем вы занимались на протяжении нескольких часов до этого? Какой была обстановка? Какие предметы и люди находились вокруг? О чем вы думали? Расслабьтесь, впустите чувства и воспоминания. Затем все зафиксируйте – мысленно или на бумаге. Например, у Франсуазы Саган, которая неоднократно рассказывала журналистам о том, как она работает, «просветление» было устроено примерно так:
Янник Ноа посвятил целую книгу теме «потока»: есть ли способ в него попасть, можно ли распространить это состояние на любые сферы жизни. Она называется «Секреты и прочее…» (обратите внимание на многоточие – как мы помним, это лучший способ говорить о «точке действия»). Не буду выдавать здесь все «секреты», коснусь лишь нескольких. Первый – наверное, самый важный: «В 1991 году, решив ненавязчиво завершить карьеру, я открыл для себя йогу – и это коренным образом изменило мое восприятие жизни. Я понимаю, что мог играть в теннис просто для расслабления и удовольствия, но, поскольку эти понятия не были мне знакомы, я играл жестко и напористо». Ирония судьбы – Янник Ноа обнаружил плюсы мягкости и умения отпускать лишь после того, как перестал играть. Его случай уникален: как игрок он лишь однажды испытал благодать – на «Ролан Гаррос» в 1983 г. – и с тех пор не переставал гадать, чего ему не хватает для повторения успеха. Первое условие снисхождения благодати – не пытаться ее выпросить или искусственно вызвать.
Зинедин Зидан тоже старается понять природу грации, раз уж с ним ассоциируют это понятие. Естественно, сам он это слово не употребляет – ни в значении «изящество», ни в значении «милость Божья». Он относится к нему настороженно – и правильно делает. Он лучше всех знает, насколько усердно трудился и на какие жертвы шел с раннего детства, чтобы стать Зиданом, то есть достичь наивысшего уровня. Но ему известно и другое (по собственному неоднократному опыту): что есть нечто или некто превыше этого уровня – и за ним последнее слово в этой истории. В его истории. Почему, например, на ЧМ-1998 Зидан не забивал весь турнир, а в финале вдруг встрепенулся и оформил дубль в ворота бразильцев, когда это было по-настоящему (и вдвойне) важно? Более того, оба гола он забил головой, хотя всегда признавал, что с игрой в воздухе у него не очень. Или другой пример – финал Лиги чемпионов 2002 г.: как он вообще осмелился так пробить, левой и с лета? Роберто Карлос нашел его в центре штрафной навесом с фланга, больше походившим на регбийную свечу, и в итоге мяч влетел в правую «девятку». Идеальный удар, сверхъестественная гибкость – будто тело Зидана просто перехватило управление. В документальном фильме «Зидан: Исключительная судьба» сам Зизу замечает: «Такое случается только раз в жизни. Со мной случилось, вот и хорошо. А потом ты задумываешься: "Может, мне кто-то помог? Или все-таки нет?" Как бы то ни было, я всегда говорю, что… Кто-то за мной присматривает…» Кто же он, этот «кто-то»? Бог? Зидан не отвечает прямо. Но признается, что чувствует присутствие некоей силы. Может, это небесный покровитель, а может, счастливая звезда.
Когда вы видите, как Зидан забивает гол, который считается одним из самых красивых в истории еврокубков, возникает ощущение, будто бы это далось ему легко. Стоило только захотеть – и бац! Но любой болельщик прекрасно понимает, что не сможет повторить такой шедевр. Но, что самое интересное, Зидан тоже так считает. Этот удар, который было невозможно предсказать, невозможно и повторить. Даже для него самого – невозможно. Зидан совершенно спокойно признает, что у него так ни разу и не получилось воспроизвести на тренировке то, что он не задумываясь сотворил в том финале. Ключевые слова – «не задумываясь». Это был «неконтролируемый» удар во всех смыслах этого слова. Зидан не задумывался и добился успеха. Или, если точнее, он добился успеха, потому что он не задумывался и потому что он – Зидан. Недостаточно просто «не задумываться», чтобы заиграть как Зизу. Это было бы слишком просто. Но если вы – Зидан, иногда бывают моменты, когда не нужно думать, когда лучше вообще не думать. Если футбол давно стал для вас второй натурой, инстинктом, а ваше тело знает, что делать, – надо просто дать ему сделать это.
Самое примечательное в этом ударе – не сам по себе удар, а то, что Зидан вообще осмелился на него в такой момент. Для него это был не просто финал – к тому времени он проиграл уже два финала Лиги чемпионов, в 1997 и 1998 гг., когда еще выступал за «Ювентус». Самое страшное – проиграть еще раз, уже с «Реалом», и стать в глазах одноклубников да и в глазах всего футбольного мира «черной кошкой», проклятием, талисманом неудачи для команды. В матче, где ставки были чрезвычайно высоки, Зидан не позволил страху провала себя парализовать: именно это, а не гол и есть его величайшее достижение. Как ему это удалось? Он не рассказывает о своем методе, и я не уверен, что он у него вообще был.
Зато Зидан может описать, что делается у него в голове, когда он принимает сложное решение. Четыре года спустя, в финале чемпионата мира 2006 г., ему пришлось бить пенальти уже на седьмой минуте матча. А противостоял ему Буффон – легендарный вратарь, который знал его как облупленного по тем временам, когда Зидан играл за «Ювентус», поскольку постоянно сталкивался с ним в матчах итальянского чемпионата. Пенальти – это и без того невероятное психологическое испытание, а для такого великого игрока, которому есть что терять, и подавно. Промах с пенальти в финале чемпионата мира стал бы неизгладимым клеймом, непоправимым позором, учитывая, что это был последний матч в карьере Зидана. При пробитии пенальти «нерешительность – худшее из зол», как выразился Декарт за несколько веков до появления футбола. Как объясняет сам Зидан, забить с пенальти – совсем не то же самое, что с игры: к удару с «точки» готовятся, поэтому положиться на чутье уже невозможно: «Лучше заранее решить, куда будешь бить, чтобы не было неприятных сюрпризов». Надо еще до разбега определиться, с какой силой и куда будешь бить – влево, вправо, вверх, вниз. Передумать на полпути нельзя: малейшее сомнение, вызванное, например, движением вратаря, обойдется дорого. Когда Зидан взял разбег, весь мир следил за ним, затаив дыхание. Все знали, что обычно он с силой бьет внутренней стороной правой стопы в левый угол. Но в тот раз, вопреки всем ожиданиям, логике и осторожности, Зидан позволил себе кое-что безумное: удар «черпачком» (или «паненку» – в честь Антонина Паненки, который первым исполнил такой трюк). Он пробил прямо по центру, буквально во вратаря, но пробил не сильно: подсек мяч и отправил его в сетку а-ля «сухой лист». Он рассчитывал, что Буффон дернется раньше, и тот действительно стал прыгать в правый от себя угол, куда обычно и бил Зидан. Обманутый итальянский вратарь успел остановиться движение – чтобы, обернувшись, увидеть, как мяч отскакивает от перекладины за линию ворот. Это все равно что теннисисту в решающий момент неожиданно исполнить хитрый и неберущийся резаный удар вместо мощного. Янник Ноа восхищается: «Миллиарды людей на Земле перетрусили бы и пробили со всей дури, а он решил рискнуть. Невероятно, правда?» Да, невероятно, но факт. Но зачем идти на такой риск в финале чемпионата мира, когда на тебя смотрят миллионы? Даже сам Зидан не может ответить: «Это было нечто спонтанное. Я поставил мяч на точку и начал разбегаться, чтобы пробить, – тогда-то мне и пришло в голову так сделать. Не раньше. Я сказал себе – ну ладно, давай пробьем вот так». Получается, что Зидан ослушался собственного совета: он не знал заранее, что будет делать, просто сделал, и все. Но это не совсем так: ведь он говорит, что знал решение за мгновение до удара. Таким образом, Зидан подтверждает второй принцип Декарта: для принятия хорошего решения не надо думать долго, а иногда и вовсе не надо думать. Нужно принять решение и его придерживаться. Просто в случае с пенальти Буффону это произошло мгновенно. Между намерением и действием был лишь миг, и места для сомнений не оставалось. Вернее, не места, а времени. Все случилось так быстро, что трудно сказать, Зидан принял решение или, наоборот, решение пришло к Зидану. Эта непосредственность, эта мгновенность – залог успеха.
Так что у Зидана все-таки есть метод: да, при пробитии пенальти чутье не поможет, но ему удалось сделать удар максимально инстинктивным, приняв решение в последний момент. С одной стороны, он и не раздумывал, с другой – все-таки сделал выбор. Это было ослепление или озарение (что, по сути, одно и то же, которое толкнуло его на невероятный риск и позволило выйти победителем. Есть в этом и некоторая обезличенность, почти потеря себя. Когда вы оказываетесь в точке действия, вас будто не существует и будто ничто, даже ваш собственный разум не может встать на пути того, что продиктовано моментом. Точка действия – это еще и точка бездействия. «Кто-то за мной присматривает», – говорит Зидан и тем самым признает: он не чувствует, что его действия полностью зависят от него самого. Он просто знает, что именно надо сделать. Словно так предначертано, а он всего лишь повинуется судьбе. В то же время Зидан отмечает некоторую преднамеренность своего поступка: «Он должен был запомниться». Именно потому, что это его последний матч, потому, что это финал чемпионата мира, потому, что все смотрят, Зидан хотел оставить след. Это не мог быть обычный пенальти. Когда Ноа восхищается тем, что Зидана не парализовала мысль об огромной ставке, он упускает нечто важное: целью Зидана было не просто во второй раз выиграть кубок мира, а победить в его собственном, исключительном стиле – что навсегда вписало бы его в историю.
Саму идею судьбы часто ошибочно принимают за повод перестать бороться. Если все предначертано, возникает соблазн довериться высшим силам и больше не принимать активного участия в собственной жизни: не хотеть, не стараться – и в итоге выйти из игры. Но судьба – конечно, при правильном подходе – это не сдерживающая, а освобождающая сила. Если все предрешено, то не о чем тревожиться, можно пойти ва-банк. Это не обреченность, это шанс стать собой. Это и есть судьба. Это предложение не опустить руки, а отпустить тревогу и расслабиться. Именно поэтому освобождение, объясняет Ноа, позволит вам сыграть настолько хорошо, насколько это возможно. Как только вы сбрасываете груз ответственности и избавляетесь от страха ошибиться, остается только удовольствие от игры.
Вера – неважно, в кого и во что, – освобождает тело от мыслей. Для тех, кто берется за сложное дело, нет ничего полезнее, чем вера в то, что эта задача уже где-то, на каком-то уровне решена. Возможно, именно по этой причине боксеры, особенно тяжеловесы, то есть самые опасные, так увлекаются религией. Самый яркий пример – Кассиус Клэй, который принял ислам и стал Мухаммедом Али. А Джордж Форман, в 1974 г. противостоявший ему в «поединке века» в Киншасе (известном как «Разборка в джунглях»), по окончании карьеры стал пастором в Техасе. Нет сомнений в том, что вера в Бога – любого – помогает преодолевать испытания и держать удары. Мы меньше страдаем, когда верим, что у наших страданий есть смысл. Мы меньше боимся, когда знаем, что за нами
На вопрос, как он относится к тому, что Филипп Пети – неверующий, священник только улыбнулся: «Ему не надо верить в Бога. Бог верит в него».
5
Легкость – это не абстрактная идея, а конкретное положение. Иногда нужно совсем чуть-чуть подвинуться или повернуться, чтобы удобно устроиться в кресле. Это важно, потратьте на это столько времени, сколько понадобится. Многое зависит от осанки. Речь не о том, чтобы соблюдать правило, о котором вам постоянно напоминали в школе или дома («Сядь прямо!»), а о том, чтобы найти положение, в котором вы чувствуете себя максимально расслабленно. Все начинается здесь.
Прежде чем действовать, надо переключиться на «режим приема». Но стать не как кресло, которое принимает ваше тело, а как антенна, которая принимает радиоволны. От вас зависит, как вы расположите эту антенну, чтобы как следует поймать все сигналы в пределах досягаемости. В любой непонятной ситуации настраивайте антенну. То есть занимайте удобное положение в кресле. Строго говоря, вам даже делать ничего не нужно: пусть оно найдется само собой. Оно, это положение, может быть продиктовано только вашим собственным телом – никакие чужие приказы тут не работают. Может быть, вы нащупаете его легко – или, может быть, вообще не нащупаете. Одно можно сказать наверняка: никто не может к этому вас принудить. Поэтому не спешите.
Если вы открыли эту книгу в надежде найти способ, как облегчить себе жизнь, начните воплощать эту мечту о легкости прямо сейчас, не откладывая. Доверьтесь своему телу. Пусть оно делает то, что ему нужно. Отпустите его, отпустите
Даже в боевых искусствах –
Философ Мишель Серр придумал красивое выражение: описывая теннисиста, прыгающего для выполнения удара с лета, или вратаря, ожидающего пенальти, он говорил о «возможном теле». Конечно, тело всегда самое настоящее и единственно возможное. Но если тело открыто для любого расклада (другими словами, человек не пытается ничего предвидеть, чтобы быть в состоянии адаптироваться к любому развитию событий), оно становится «возможным», готовым ко всему. Оно распоряжается собой предельно непринужденно, не позволяя мыслям мешать чувствам. Расслабление не противоположно действию – напротив, это необходимое требование для того, чтобы тело стало «возможным». Если вы хотите действовать, надо уметь полностью расслабиться – и уже из этого состояния действие может вспыхнуть молнией. Как ни странно, расслабление в этом случае действует как пружина. Чем лучше мы расслабляемся, тем более сосредоточенным и интенсивным будет действие.
Релаксация в этом случае становится высвобождением, она позволяет энергии накапливаться и циркулировать. От фобий лечатся комфортом, а не страданиями. Тело не только не обмякает от комфорта, но и, напротив, становится свободным, не готовым ни к чему конкретно – и, таким образом, готовым ко всему и сразу. Когда тело спокойно, энергия «циркулирует непрерывно, как дыхание». Это главный тезис, очевидный, пусть и парадоксальный: в расслабленном теле больше энергии, чем в напряженном.
Прежде чем мы пойдем дальше, я спрошу: как вы представляете себе энергию? Какой образ она вызывает в сознании? Перед вашим мысленным взором встают накачанные напряженные мышцы (например, бицепсы бодибилдера или боксера-тяжеловеса) или стройный силуэт бегуна на длинные дистанции с его плавными движениями? Чтобы выбрать было легче, предлагаю вместе с Огюстом Роденом пройтись по его частной коллекции. Произведение, которым он больше всего гордится, – это греческая статуя Геракла, героя, обладавшего легендарной силой и совершившего всем известные 12 подвигов. Каким вы его видите? Супергероем с огромными ручищами, ножищами и грудными мышцами? Вы ошибаетесь. «Он совсем не похож на знаменитого Геркулеса Фарнезского, – удивлялся художественный критик Поль Гзель. – Статуя удивительно элегантна. Туловище и конечности полубога, юного и гордого, отличаются чрезвычайной утонченностью»{11}. Сила роденовского Геракла не в массивности, а в легкости и стройности. У него телосложение бегуна на длинные дистанции, а не спринтера на стероидах. Иначе как бы он поймал керинейскую лань с медными копытами? Да, его тело кажется крепким, но это впечатление создается не раздутыми мышцами, а гармоничными пропорциями. «Сила часто сочетается с изяществом, – как-то заметил сам скульптор, – и истинное изящество сильно».
Родену потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить этот парадокс. В молодости он путал силу с усилием: «Я до тридцатипятилетнего возраста не осмеливался сойти с этого ложного пути, не годящегося для скульптора. Мне всегда хотелось делать нечто крепкое, мощное, но, как я ни старался, скульптуры вечно выглядели маленькими и безжизненными. Я понимал это, но ничего не мог поделать. Продолжая ваять как раньше, я чувствовал, что это неправильно»{12}. В конце 1875 г. Роден, который уже несколько месяцев отчаянно пытался спасти скульптуру, позже названную «Бронзовый век», вдруг решил отправиться в Италию – сначала пешком, а потом на поезде, – чтобы увидеть шедевры Микеланджело. Всего за несколько дней Рим и Флоренция перевернули жизнь Родена и избавили его от академизма. Флорентийский скульптор явно не следовал тем правилам, которым учился Роден, однако его скульптуры были живыми. И в естественных статуях Микеланджело Роден сразу же увидел то, что тщетно искал долгие годы, следуя навязанным правилам. Доказательство, что нужно всего лишь следовать природе (и что это не так уж и сложно), было прямо перед глазами. Но ему пришлось съездить в Рим, чтобы осознать то, что, по его собственным словам, он мог осознать в Париже – да и где бы то ни было.
Через несколько лет, став уже признанным мастером, Роден, ничуть не утративший восхищения Микеланджело как скульптором, выразил глубокие сомнения относительно смысла работ великого предшественника. Вопрос в положении тела. Если мы возьмем греческие мраморные скульптуры, например работы Фидия, то увидим, что там все гармонично и гибко: тела находятся в равновесии и покое, никаких усилий не заметно. Так Роден описывает одну из скульптур: она имеет четыре направления, «которые запускают очень нежную волну по всему телу». И далее:
Это «поза, полная самоотверженности и грации», а то, как движение плеч сбалансировано движением бедер, «добавляет еще больше безмятежной элегантности»{13}. Чтобы действительно понять, о чем здесь говорит Роден, попробуйте ненадолго принять положение греческой статуи. Встаньте. Перенесите вес тела на левую ногу, а правую выставьте вперед, касаясь пола носком стопы. Одну руку положите на бедро, а вторая пусть свободно свисает. Голова должна быть естественным образом наклонена в сторону. Грудная клетка должна быть открыта – пусть на нее будет направлена вся сила света. Это положение покоя, одновременно беспечное и сосредоточенное, – квинтэссенция искусства древности, которое сводится к «радости жизни, спокойствию, изяществу, равновесию, разуму».
А теперь давайте перейдем на темную сторону. Я предлагаю вам принять положение скульптуры Микеланджело. Сядьте. Ноги, сжатые вместе, поверните в одну сторону, а верхнюю часть туловища – в другую. Наклонитесь вперед, будто собираетесь что-то поднять. Одну руку согните и прижмите к телу, а другую заведите за голову. Если вы можете посмотреть в зеркало, не поворачиваясь дальше, то увидите, что ваша поза выражает как чрезвычайную силу, так и «странное чувство усилий и мучений». Перпендикуляр «проходит не вдоль одной ноги, а между ними: таким образом, две ноги удерживают туловище, а это и есть усилие». Вместо четырех плоскостей теперь только две: одна отвечает за верхнюю часть тела, другая (направленная в противоположную сторону) – за нижнюю.
Кроме того, ваша поза напоминает букву S, что характерно для всех средневековых статуй. В ней читаются напряжение и печаль, она выражает страдание и зачастую недовольство жизнью. Такая фигура – «это и сидящая Богородица, склонившаяся к Младенцу, и распятый Христос с согнутыми ногами и торсом, наклоненным к человечеству, чьи грехи должны искупить Его страдания, и Mater dolorosa над телом Сына». Из-за того, что туловище выгнуто вперед (в то время как в классическом искусстве оно было бы отведено назад), образуются очень резкие, акцентированные тени во впадинах груди и под ногами. «Если коротко, то самый могущественный гений современности прославлял эпоху теней, в то время как древние воспевали эпоху света, – объясняет Роден. – Статуи Микеланджело выражают болезненное замыкание существа на себе, его тревожную энергию, волю к действию без надежды на успех и, наконец, запредельные страдания, вызванные несбыточными стремлениями». Микеланджело, измученный меланхолией, – последний и величайший готический художник. Его любимые темы – те, которые обозначил Роден: «глубина человеческой души, святость усилия и страдания». В статуях итальянского мастера, замечает Роден, есть «строгое величие». И тут же добавляет: «Но презрение Микеланджело к жизни я одобрить не могу. Лично я постоянно стараюсь сделать мое видение природы более спокойным. Мы должны всегда стремиться к безмятежности, ведь наш христианский страх непостижимого никуда не денется». Роден явно предпочитает жизнерадостный гений греческого искусства измученному гению Микеланджело.
Скульптору можно доверять: нет ничего важнее положения тела. Вы пойдете навстречу жизни или прочь от нее? Все зависит от того, с чего вы начинаете – с грации или с усилия. Если хотите увидеть комбинацию того и другого, взгляните на Венеру Милосскую, которую Роден называет «чудом из чудес»:
Теперь, когда сам Роден объяснил нам значение положения тела, вернемся в кресло – так, как учил бы Франсуа Рустан. Сможете ли вы сохранить в своей позе немного той самой любви к жизни и греческой чувственности? Попробуйте. Как только вы нашли подходящее положение, снова спросите себя: как вы представляете энергию? Она накапливается в резервуаре, а затем потребляется, как бензин? Или она сжимается, а затем выпускается, как пар? Или, может быть, она постоянно циркулирует, как электрический ток или жидкость, – или, возвращаясь к образу Рустана, как «дуновение»? Энергия – то, что вы сами производите, то, что проходит сквозь вас, или то, что существует за пределами тела? Казалось бы, мелочь – но это очень важно. То, как вы воспринимаете энергию, определяет все, потому что от этого представления зависит, активизируетесь вы или нет, сможете легко восстановить силы или нет. Одним словом, ваше воображение – это основа вашей жизни. Оно формирует образ тела и структуру взаимообмена между вами и миром. Оно собирает вас воедино или, если можно так выразиться, ткет, как полотно. Воображение подпитывает волю, снабжая ее образами. Представляя энергию в определенном состоянии (жидком, твердом или газообразном), вы получаете доступ к разным ее типам. Если вы думаете об энергии как об индивидуальном резервуаре с топливом при двигателе внутреннего сгорания, вам придется искать дополнительные источники для пополнения запаса. Если представить энергию как стихию, подобную морю, то ритм в вашем воображении возьмет верх над количеством. Благодаря этому вы постепенно начнете сживаться с идеей о том, что энергию можно восстанавливать без усилий. Она как волны: есть прилив и отлив, и это вечный цикл. Если же энергия – это дуновение, то для ее восстановления нужно просто сделать вдох. А чтобы очистить легкие и позволить энергии обновиться, надо старательно выдохнуть – как будто вы открываете окно, чтобы проветрить комнату. Так что разберитесь со своими представлениями об энергии и на себе проверьте идею Франсуа Рустана: вместо того чтобы думать об энергии с точки зрения напряжения и взрыва, поэкспериментируйте со свободно циркулирующим воздухом. Боги ветра всегда были самыми могущественными, хотя не прилагали никаких видимых усилий. Эол сильнее повлиял на жизнь Одиссея, чем Посейдон или Зевс. Энергия – как дыхание, как море, как молния: какой бы образ вы ни выбрали, испытайте его – искренне, в чем-то даже наивно. Пусть эти образы поселятся у вас внутри. Основательно протестируйте их, словно новую машину на трассе без ограничений скорости. Попытайтесь выяснить, какой из них вам больше всего подходит, заряжает энергией, облегчает жизнь. Ищите образ, который для вас
6
Вы узнали бы его везде: характерная шляпа, длинные седые волосы, нестриженые ногти – чтобы не касаться предметов чувствительными подушечками пальцев. Все эти мелочи выдают его, но здесь мужчину никто не замечает – он для всех незнакомец. Все верно: он отважился забрести в другую вселенную. На один вечер шкафы с книгами уступят место водной стихии, ряды университетских столов – песчаному берегу, а логика смысла – плеску больших волн. Этим вечером философ, который рьяно оберегает свое личное пространство и любит тишину, окунется в шумную толпу молодежи в кинотеатре «Гран-Рекс». Он, как и остальные, пришел на Nuit de la Glisse («Ночь скольжения») – кинофестиваль, посвященный серфингу и экстремальным видам спорта. Почему же он «проскользнул» на такое мероприятие, которое не соответствует ни его возрасту, ни темпераменту? Потому что он написал книгу о Лейбнице под названием «Складка. Лейбниц и барокко»[8]. Серфинг – это как раз искусство поймать гребень («складку» волны), чтобы затем насладиться скольжением. А ведь задача философии –
«Оказаться между», присоединиться, влиться – все это означает продолжение, а не самостоятельное начало. Для того чтобы «оказаться между», нужно обладать особыми навыками, но это проще, чем начинать с нуля. Для этого необходимо направить внимание вовне, прислушиваться сначала к миру и только потом к себе, адаптироваться к окружению и понимать, что человек – всего лишь крошечная часть целого, которая способна гибко встраиваться в это целое. В танце также требуется чувство ритма, а не умение задавать собственный темп. Причем без усилий, поскольку нет ни точки давления, ни эффекта рычага: движение уже есть, вам не нужно его создавать – просто примите нужное положение и скользите по волне.
Но есть и элемент стихии: существуют волны воздушные и водные, но не бывает земляных – никто не занимается серфингом во время землетрясения или на свежевспаханном поле. И все же среди «новых видов спорта» есть и скейтбординг, представляющий собой, грубо говоря, серфинг по бетону. Настоящей волны в этом случае нет, но катание на скейте все равно тесно связано со скольжением и погружением в городской ландшафт. Скейтер находит скольжение там, где его обычно не бывает: на лестницах, тротуарах, скамейках и т. д. Он превращает препятствия одновременно в точку отталкивания и в воображаемую волну. Кажется, будто скейтер возник из древних представлений об энергии, однако ведет он себя как серфер. Он привносит концепцию волны в городской пейзаж, приводит бетон в движение, поднимает его мощью своего воображения. Это особый случай того, что Гастон Башляр называет динамическим воображением: как будто мечты об океане и сила «океанической» метафоры способны оживить бетонный город, начать его внутреннее движение, чтобы все в нем превратилось в одну большую волну.
В случае сноубординга все немного иначе, но лишь немного: заснеженные горы уподобляются океану – импульс, который создают склоны, превращает каменистые выступы в волны. Катание на горных лыжах всегда считалось «скользящим» видом спорта (в отличие от беговых лыж, где все основано на усилии). То же и в парусном спорте: парус ищет ветер, судно подстраивается под течение, не им созданное. Скольжение – по воде, воздуху или снегу – подразумевает слияние с волной, которая по определению нерукотворна. Такие виды спорта не менее изнурительны, чем любые другие. Обычно серфинг – это просто взлеты и падения, но еще большее воодушевление вызывает непосредственный контакт со стихией. Вода и воздух в момент, когда они наиболее опасны (в виде волны или ветра), влекут нас за собой. Теперь это уже не спорт, когда люди соревнуются посредством создаваемой ими энергии, а в первую очередь чувственный опыт и удовольствие, которое дарит стихия. Эстетика важнее результатов, и главная задача серфера – красиво «поймать» волну, проложить красивую траекторию. Погоня за гигантскими волнами – 20-метровыми и больше – напоминает скорее охоту или опасную экспедицию, чем обычную спортивную попытку установить рекорд. «Когда море спокойно и нет волн, мне кажется, будто я рыцарь, которому не надо убивать дракона», – признается легендарный серфер Лейрд Гамильтон. Победа над морскими чудищами – это, конечно, спорт, но в то же время и мечта, сказка.
Встраивание в существующее движение, готовую волну присуще не только видам спорта, связанным со скольжением (на доске или на лыжах). В конном спорте энергия животного тоже предшествует энергии всадника. Возьмем, к примеру, родео: человек должен буквально оседлать «волну» – животное. Философ Анри Бергсон однажды заметил, что есть два способа научиться верховой езде. Первый – путь «солдафона», который стремится сломить волю животного, властвовать над ним, подчинить его себе: напряжением, усилием, битьем, болью. Второй – сделать все наоборот, подстроиться под движения лошади, гибко следовать за ней, «сочувствовать» ей. Подчиняться животному, чтобы когда-нибудь начать им командовать. Верховая езда тоже относится к «скользящим» видам спорта: человек вливается, встраивается в движение лошади. Но есть существенное отличие: «волной» животного можно научиться управлять, чего не скажешь об океане.
Наконец, предложенное Делёзом противопоставление «древних» и «новых» видов спорта (первые основаны на усилии, вторые – на скольжении) не такое уж строгое, как может показаться. Как и в верховой езде, есть два взгляда на мир действия: «солдафона» с его грубой механической силой и танцора. Давайте вспомним Зидана: грация футболиста заключается в умении «оказаться между»: отдать пас, подстроиться под движения соперников, уходить от их попыток сфолить, словно проплывая над ними. Зизу, играя в футбол, будто танцевал – потому что не вступал в силовой контакт с противником. Он достигал цели без грубости – мягко, легко, ритмично. Он сам, рассуждая об искусстве владения мячом, отмечал, что талантливые футболисты, которые отлично играют головой (например, Иван Саморано), тонко чувствуют время. Они всегда подпрыгивают тогда, когда нужно, следуя за мячом. Дело не в росте: недостаточно быть высоким. Важно, чтобы ты сумел поймать нужный момент. Как танцор. Люди, которые преуспевают в «древних» видах спорта, ведут себя так, будто занимаются «скользящим» спортом, а не «контактным». Зидан – серфер. Он ловит волну мяча и воспринимает игру как стихию или волну. Возможно, вы считаете, что футбольное поле – это плоское двухмерное пространство. Но для великого футболиста это океан, живая поверхность с тремя измерениями.
Время – это тоже волна. Теннисисты кое-что в этом понимают – ведь длина их матчей не определена заранее. Андре Агасси говорил, что в матче есть момент, когда спортсмен физически ощущает два противоположных потока, две силы: одна тянет его к победе, другая – к поражению. Игрок находится в точке, где эти силы сталкиваются, и порой лишь от одного очка зависит, какая из них победит. Они напоминают океанические течения. Нужно исхитриться и поставить их себе на службу. Не форсировать, не спешить, не пытаться ускорить время. Действие иногда подразумевает ожидание – даже если вы уже что-то делаете. Временем надо управлять так же, как машиной на повороте или скользкой дороге: следовать за изгибом или уклоном, а не сопротивляться или разгоняться. Играя в теннис, человек покоряет время так, как серфер покоряет волну.
В конечном счете все сводится к настрою, воображению и… предлогам. Можно оказаться «против», а можно – «в», «на», «с» или, по Делёзу, «между». Можно прилагать усилия, бороться, соревноваться, а можно расслабиться, смириться и поддаться. Это чем-то похоже на изучение иностранного языка. У вас опять-таки два пути: первый – школьный, где в знакомом нам «солдафонском» духе штудируют грамматику и зубрят слова, пишут контрольные и получают оценки. Обычно ученики не делают заметных успехов – даже многолетний упорный труд не помогает им поддержать хотя бы некое подобие разговора с носителем языка. Это все равно что учиться серфингу, стоя на берегу, или учиться плавать, не заходя в воду. Второй путь – полное погружение: провести в стране несколько месяцев, поначалу ничего не понимать, наслаждаться языком от рассвета до заката, наблюдать, впитывать, подражать, пробовать… до тех пор, пока в один прекрасный день вы не заговорите на языке. С легкостью. Англичане называют это
Своеобразное «притворство» – еще один залог успеха. Я начинаю изучать язык с того, что притворяюсь, будто уже знаю, как на нем говорить. Бергсон имеет в виду то же самое, когда советует поддаться «грации верховой езды». Другими словами, притвориться, что уже научились ездить, следуя движениям лошади, а не сопротивляясь им. Это означает довериться телу и позволить ему научиться самому, как говорил Делёз, «стать лошадью», вместо того чтобы отчаянно цепляться за свою человеческую сущность.
Нам есть чему поучиться у животных, особенно когда мы имеем дело со стихией. Взять хотя бы сравнения: как мы описываем чувство легкости? Быть свободным, как птица, чувствовать себя как рыба в воде. Это не просто образы. Это примеры для подражания. Птица – это в первую очередь крыло, парус в поисках ветра. Рыба «летает» в воде, и ее плавники – это и крылья, и весла. Рыба тоже умеет парить или внезапно ускоряться, полагаясь и на силу, и на умение скользить. Она плавает в трех измерениях. Дельфины – чуть ли не в четырех: и на поверхности воды, и в ее толще. Производители снаряжения для «скользящих» видов спорта черпают вдохновение в форме и характеристиках животных. В этом случае имитация – правило. Легкость и прочность материалов, баланс между гибкостью и жесткостью ласт, ребристость плавника, улучшение скользящего движения за счет конической формы и обработки досок парафином. Но главное, что за животными повторяют сами люди, которые занимаются «новыми» видами спорта.
Даже фридайвинг, основанный на задержке дыхания (апноэ), можно рассматривать не столько как противоестественное усилие против природы во враждебной среде, сколько как естественное попадание в благоприятную стихию. Ученые увешивали великого ныряльщика Жака Майоля электродами, просвечивали рентгеновскими лучами, изводили анализами – и все для того, чтобы понять, как он смог погрузиться на глубину более 100 м без дыхательного аппарата и выдержать давление более 10 атмосфер. Майоль отвечал им с улыбкой: «Я ныряю, и мне это дается легко. Чувствую, будто бы влюблен в воду. Но как выразить "любовь" на языке математики?»{14} Ее нельзя сформулировать и измерить. Но можно почувствовать и увидеть.
Жак Майоль брал за образец не людей, а дельфинов, поэтому и себя он считал не столько спортсменом, сколько
Его главные соперники (и партнеры) в покорении глубин – итальянец Энцо Майорка и американец Роберт Крофт, которые неоднократно били мировые рекорды. Оба избрали другой путь: сознательные тренировки, методичные и изнурительные, и разработка специальных техник, позволяющих увеличить объем легких или подавить дыхательный рефлекс. Крофт прибегал к способу под названием «упаковка легких» (глоссофарингеальному вдоху). Она заключается в следующем: дайвер заполняет легкие до отказа, а затем продолжает «накачивать» их, надувая щеки и проталкивая воздух вниз. Майорка, напротив, решил положиться на гипервентиляцию, которая подразумевает ускорение вдоха для значительного снижения уровня углекислого газа в крови. Таким образом дыхательный рефлекс, который регулируется этим уровнем, задерживается. Кроме того, он тренировался, поднимаясь на третий этаж и спускаясь со свинцовыми утяжелителями на ногах. «На суше это даже сложнее, потому что под водой у тебя нет выбора – рот не открыть. На земле же можно вдохнуть. Соблазн страшный. Нужно сопротивляться. Так развивается сила воли».
Я не пытаюсь выставить Крофта и Майорку карикатурными последователями силового подхода, а Майоля сделать образцом тонкости и мягкости. Но тренироваться на суше, страдать на лестнице, на каждом шагу думать о задержке дыхания… Все это не так привлекательно, как часами играть в огромном бассейне с любимым существом. Негативный мир
Жак Майоль не сопротивляется воде: он лавирует между каплями, позволяя течению нести себя. Он не сопротивляется желанию дышать: он забывает о нем и представляет, что он дельфин. Мысли нейтральны, воображение активно. Он плывет не в эфире бессознательного, а в блаженстве своих грез. Как дельфин в воде.
7
19 октября 1983 г. 14:24. Осеннее солнце заливает остров Эльба таким золотым светом, что кажется, будто все еще лето. На борту Corsaro – полная тишина. Море восхитительное, мы в миле от Парети. Ровно через шесть минут Жак Майоль сбросит в воду 50-килограммовый чугунный груз, который должен утащить его на глубину. Начинается обратный отсчет. Майоль сидит на палубе, опустив ноги в воду, и наблюдает за погружением дайверов-спасателей: они будут располагаться на разной глубине, приглядывать за ним и при необходимости помогать. О чем он думает? Возможно, о своем друге, монахе Ёсидзуми Адзаке, с которым познакомился в японском храме на Идзу в 1970 г. Это он учил его постигать дзен: повторял: «Не думать! Не думать!» и постукивал по плечу ученика палкой – знаменитой палкой мастеров дзен, предназначенной для изгнания блуждающих мыслей, когда нужно перенаправить внимание медитирующего на то, что происходит здесь и сейчас…
Или, может быть, Майоль думает о Клоунессе. Играя с ней, он заметил: когда его одолевают мрачные мысли, Клоунесса чувствует это и отдаляется, как бы говоря, что надо от них избавиться, очистить дух. Дельфин и монах солидарны в главном: «Не думать!» Будто мышление происходит само по себе, будто это чисто механическая деятельность, навязчивое действие или тик, от которого легко избавиться. Раз – и все. Как дверную ручку повернуть. «Не думать». Легко сказать!
Возможно, Майоль вспоминает доктора Кабарру – французского врача, предупреждавшего, что на глубине ниже 50 м грудная клетка фридайвера, задержавшего дыхание, непременно разорвется. А у него, у Жака, не разорвалась. Он нырял и глубже. Энцо Майорка и вовсе сумел опуститься на 60 с лишним метров… Майоль хорошо помнит свою первую попытку побить рекорд Майорки. Это было во Фрипорте на Багамских островах. Перед тем как нырнуть с закрытыми глазами, он попросил одного из спасателей коснуться его спины на глубине 50 м, чтобы он понял, насколько глубоко погрузился. Но это прикосновение вывело его из транса. Он открыл глаза, увидел в 10 м под собой флажок на тросе – обозначение глубины, достигнутой Майоркой, – и остановился. Нырять дальше он уже не мог: давление в ушах было невыносимым. Это резкое напоминание о реальности, это внезапное вмешательство мысли выбило его из нужного состояния – пришлось вернуться. Потом он все-таки погрузился ниже 60 м, но о том случае никогда не забывал. Наибольшую опасность для фридайвера на такой глубине представляют мысли. Рекорд Майорки – 62 м. Роберт Крофт нырнул на 64, а потом и на 66 м. Тогда Майоль решил провести несколько месяцев в храме на Идзу, чтобы подготовиться к покорению рекорда особым способом, не имеющим ничего общего с улучшением физической формы или работой над дыханием. Он учился
Последнее слово осталось за Майолем. В прямом смысле последнее – в декабре того же года Всемирная конфедерация подводной деятельности (CMAS), которая фиксировала рекорды, отказалась от фридайвинга по соображениям безопасности. Прощай, спорт, – здравствуй, эксперимент.
Или, может быть, тогда, в октябре 1983 г., Майоль думал о докторе Роже Лескюре, и вовсе считавшем фридайвинг преступлением? Ведь, по его оценке, на глубине 80 м у фридайвера остается всего несколько секунд сознательной жизни…
О чем размышляет Майоль за мгновения до погружения? Никто не знает. 14:30. Он поднимает руку, поправляет зажим для носа, хватается за трос, делает самый обычный, не усиленный вдох и исчезает в пучине. Ему 56 лет. Отметка на тросе ждет его на глубине 105 м. Если он как следует подготовился, то не будет о ней думать.
Но иногда недостаточно просто «не думать» о задаче. Элен Гримо перед выходом на сцену испытывает страх, который сама называет «феноменом адреналина». Сердце бешено колотится, кровь отливает от рук и ног, дыхание учащается. Но все же она ни о чем не думает. Она одновременно и сосредоточенна, и свободна от мыслей. Желудок сводит. Она едва держится на ногах. В детстве она садилась за инструмент без страха, с удовольствием. Что же произошло? Все это началось незадолго до того, как она записала дебютный альбом. Все преподаватели Элен считали, что она выбрала слишком сложное произведение. Это была фортепианная соната № 2 Рахманинова. Ее прихоть. Ее мечта. За несколько минут до входа в студию тело впервые предало Элен: «феномен адреналина», приступ тревоги, овладел ею и уже не отпускал. С тех пор тело думает за нее и, словно поврежденная грампластинка, раз за разом воспроизводит навсегда записанный страх. А как сделать так, чтобы и тело не думало? Сила воли тут не поможет, сила мысли – тоже. Элен просто старается дышать и дышать, думая лишь о том, чтобы полностью очистить легкие и впустить воздух глубоко в живот. Кровь приливает обратно, Элен снова берет себя в руки. Она заменяет мышление воображением и выстраивает мысленные проекции. Она фиксирует внимание на трех вещах, всегда одних и тех же – сначала на одной, потом на другой, затем на всех сразу. Они выстраиваются в ряд, как вишенки на экране «однорукого бандита». Элен объясняет:
Поделиться книгой: