Обманщики. Пустой сосуд (СИ)

— Благодарю, — кивнул в свою очередь Шен.

Юноша слабо улыбнулся.

— Могу я знать имя своего благодетеля?

— Лю Сан из Лунцзы, — использовал Шен уже проверенную ложь.

— Я Ильян из Хункасэ, — склонил голову юноша. — А это моя ученица, Лин.

Дальнейший разговор не клеился. Ильян вновь погрузился в чтение, его ученица занялась своим рукоделием, а Шен наконец принялся за ужин. Когда стемнело окончательно, он через задний двор покинул трактир и без труда отыскал нужного лодочника. Таких на переправах всегда хватало: готовых за щедрую плату переправить желающих в нужное место в обход стражников и чиновников. За десять сунов — втрое дороже обычного — лодочник перевез Шена на западный берег и указал безопасную тропу. Уже к рассвету река Кым осталась далеко позади.

* * *

Ильян проснулся от боли. До рассвета было еще далеко, и над станцией стояла тишина, нарушаемая только шумом быстро текущей воды да скрипом такелажа. Кое-как поднявшись, Ильян добрался до своих сумок и принялся в них копаться, разыскивая лекарство. Оно не помогало исцелить болезнь, но могло на какое-то время унять мучительную боль.

— Наставник, я приготовлю лекарство! — Лин отодвинула его в сторону.

— Тише. Нечего всем об этом знать, — процедил Ильян сквозь зубы.

Лин поклонилась с виноватым видом и зашуршала мешочками с порошками. Растворенное в воде, лекарство уняло боль, вернув Ильяну способность дышать и мыслить. Сев на свой тюфяк, он достал ярлык и провел по вырезанным на дереве знакам. Эта безделушка может их защитить на еще одной или двух станциях, но потом болезнь возьмет свое и станет слишком заметна. И слишком — фатально — похожа на нынешний мор.

Нужно спешить.

Ильян поднялся и принялся торопливо одеваться.

— Наставник? — встревожилась Лин.

— Собирайся, только тихо. Мы уходим.

— Куда? — Лин огляделась беспомощно. Она прожила в Хункасэ всю свою жизнь и впервые выбралась за пределы города. И все здесь казалось ей опасным и страшным.

— Наймем лодку. Нам нужно торопиться, — Ильян затянул пояс потуже и закинул сумку на плечо. — Веди себя как можно тише.

Ильян предпочитал действовать по закону и соблюдать правила, это существенно упрощало жизнь. Но он никогда за эти правила не держался слепо. Немало пропутешествовав в ранней юности, Ильян изучил теневой мир рек и дорог, контрабандистов, разбойников, мошенников и узнавал их с полувзгляда. Например, человек, назвавшийся Лю Саном, был из мошенников, нет сомнений. Не плохой человек, но и не хороший. И среди лодочников, заходивших сегодня днем в таверну, было немало тех, кто нечист на руку и с радостью нарушит закон за соответствующую плату.

У сходен дремал стражник, охранявший то ли груз, то ли пассажиров, а то ли покой королевства: заболевших на лодке официально не обнаружили, но угроза мора никуда не делась. Палуба поскрипывала под ногами, стонали доски, протяжно подвывал такелаж. Стражник дремал, убаюканный этими звуками. Приложив палец к губам, Ильян указал влево. Носом баржа уткнулась в высокий берег, заросший ивняком, и там при известной ловкости можно было взобраться на обрывистый пригорок. В прежние времена это не составило бы труда. Теперь в теле гуляли отголоски боли, в глазах двоилось, а руки и ноги дрожали от слабости. И в итоге первой на берег, ловко цепляясь за ивовые ветки, выбралась Лин. Устроив пожитки подальше от края, она протянула обе руки и помогла ослабевшему Ильяну подтянуться. Взметнулась из ивняка перепуганная птица. Плеснула вода. Упав ничком на землю, не размыкая неловких объятий, лекарь и его ученица затаились.

Стражник, глубоко погруженный в дремоту, не шелохнулся.

Переведя дух, Ильян осторожно поднялся и потянул Лин за собой.

Лодочники облюбовали пять маленьких ветхих причалов в стороне от больших кораблей. Их здесь было не меньше трех дюжин и самой разной осадки, от утлых рыбацких суденышек до торговых ладей под треугольными парусами и с командой человека три-четыре. Такие корабли чаще всего и промышляли контрабандой. Капитана одного из подобных судов Ильян заприметил днем. Мужчина держался слишком нагло и уверенно для торговца, застигнутого в дороге непростой ситуацией.

На корабле еще не спали. Или, подумалось, уже. Выглядело все так, словно капитан готовится к погрузке, и свидетели ему не нужны. Когда Ильян поднялся по трапу, в шею ему ткнулся клинок. Лин, ойкнув, отступила.

Ильян не любил оружие. Оно заставляло нервничать.

— Проводите нас к капитану, будьте так любезны, — попросил он мягко.

— Убирайся, пока не расстался с головой, — ответили ему, — а твоя девка — с девичьей честью.

Лин снова ойкнула, на этот раз возмущенно.

— Я хочу увидеть капитана, — Ильян достал из рукава связку монет. — Отвезете нас к Сыли, получите больше.

— Что помешает нам снять деньги с твоего тела, мальчик? — капитан показался наконец из трюма.

— Я плачу за дорогу не деньгами, — покачал головой Ильян. — Я лекарь и могу сделать так, что проверяющие не найдут у твоей команды признаки болезни.

— Среди моих людей нет заболевших, — спокойно ответил капитан. — А появятся, попросту ссажу на берег. За борт его.

Меч контрабандист убрал, зато схватил Ильяна в охапку и потащил к борту. Сопротивляться лекарь не стал, наоборот, расслабился и, улучив момент, выскользнул из верхнего халата. Усилие было невелико, но в глазах теперь двоилось, и сердце колотилось, как после долгого бега. Кое-как Ильян перевел дух.

— Лекари останавливают не только тех, кто заражен мором. Думаешь, степная зараза их не встревожит? — и Ильян с самым выразительным видом тронул себя за кончик носа.

Глаза капитана сузились.

— И что ты можешь сделать, мальчишка?

— Что? Вылечить. Невелика задача. У меня с собой нужные травы. Но вы доставите меня и мою ученицу к монастырю Сыли в кратчайший срок.

Капитан посопротивлялся еще какое-то время, больше для вида, но наконец кивнул.

— По рукам, мальчик. Шесть яданов1 с тебя и еще четыре с девчонки.

Ильян смерил его задумчивым взглядом.

— По рукам. Деньги вы получите, когда прибудем на место. Если попытаетесь отнять силой — пожалеете.

Они попытались. На следующую же ночь заявились втроем в потайную каморку, где разместили свою живую контрабанду. Лин спала, свернувшись калачиком под одним из теплых халатов и спрятав нос в пушистую меховую оторочку. Ильян сидел у переборки, закрыв глаза, и слушал собственное сердцебиение, плеск волн, скрипы, издаваемые кораблем. Шаги.

Они вошли, сдвинув в сторону дверь. Двое направились к Лин, третий — к Ильяну. Мелькнула шпилька.

— Сука! — возопил несостоявшийся насильник.

Подскочив, Лин бросилась к Ильяну, готовая закрыть наставника своим худеньким телом. Пришлось отодвигать ее в сторону.

— На кончике шпильки яд. Он вас не убьет, конечно, но парализует. От бедер и…. — Ильян провел пальцем по воздуху. — Выше. Или ниже, как повезет. Противоядие поможет, только если его принять в ближайшие полчаса.

Больше их не беспокоили до конца путешествия, здраво рассудив, что у лекаря и его ученицы есть еще трюки в запасе.

К причалу возле Северного монастыря они прибыли четыре дня спустя.

Ильян выбрался наконец из трюма и вдохнул с наслаждением влажный воздух низин. Впереди возвышалась громада древнего монастыря, своей величиной вполне способная поспорить с горами Сыли. В арку, прорезанную в монастырских стенах, легко проплывали корабли с полной оснасткой. Заплатив оговоренную ранее сумму, Ильян и Лин выбрались на влажный, скользкий причал.

Стена монастыря нависала, скрывая небо. Вверх уводила крутая лестница, перилами которой служила натянутая туго веревка.

— Нам… наверх? — оробела Лин.

Ильян кивнул.

В отличие от многих обителей, чья слава осталась в прошлом, Сыли процветал. Ступени лестницы были истерты не временем, а ногами паломников, которые день за днем поднимались наверх, чтобы преклонить колени перед святынями. Ильяну этот подъем давался нелегко. Немела рука, озноб бил, и с каждым шагом тело становилось все слабее, все беспомощнее. Трижды он останавливался, чтобы передохнуть и переждать приступ, прежде чем добрался до вершины и уперся в массивные, окованные железом ворота.

— А меня пропустят? — тихо, робко спросила идущая следом Лин.

— Вот сейчас и узнаем, — ответил Ильян.

* * *

Сплетни в столицу стекались со всех концов страны, и обычно Цзюрен не придавал им значения. В этих россказнях было немного правды, и вреда от них было больше, чем пользы. Но сейчас он был готов поверить во что угодно.

Вишня зацвела. С каждым годом старое, искривленное, узловатое дерево во дворе цвело все пышнее, точно предчувствовало свой неизбежный конец. Поднявшись тем утром, Цзюрен обнаружил его в бледно-розовом облаке цветов. Ин-Ин уже была там. Стояла, кутаясь в ватное одеяло, и смотрела на старую вишню.

— Зачем ты поднялась и вышла так рано? Холодно!

Подойдя, Цзюрен обнял жену за плечи.

— Идем в дом.

— Вишня так красива, господин… — тихо проговорила Ин-Ин, не сводя с дерева глаз.

— Идем, тебе нужно лечь.

— Не хочу, — заупрямилась обычно покладистая Ин-Ин. Развернувшись в объятиях супруга, она положила ладони ему на грудь. Глянула серьезно. — Я смотрю на вишню в последний раз.

Внутри что-то оборвалось, лопнуло, и наступила пустота, холодная и мертвая. Цзюрен прижал женщину к себе, крепче стиснул в объятьях.

— Не говори глупости.

Прозвучало это грубовато, но Ин-Ин не обиделась, даже будто бы не обратила внимания. Улыбнулась только снисходительно, как улыбаются ребенку.

— Всему приходит конец, мой господин.

Цзюрен принес в сад лежанку, теплые одеяла, устроил женщину и, препоручив ее заботам Ису, вышел в город, как и в прежние дни. Собирать сплетни, раз ничего другого не осталось.

За последние несколько дней город пугающе изменился. Пока еще это было незаметно человеку поверхностному. Еще не закрыли малые ворота, и патрули на мостах были пока незаметны, но над улицами уже витал страх. В тавернах говорили о вещах незначительных, глупых, старательно не поднимая больную и жуткую тему.

Официально в городе заболевших не было.

Цзюрен зашел в первую же таверну по дороге, кивнул своим знакомым — людей сегодня было больше, чем обычно, — и занял стол у окна. Сразу же подбежал прислужник, принес кувшин воды и плошку с орехами, ахнул восторженно — в Кузнечной слободе Цзюрена знали особенно хорошо — и унесся с заказом на кухню.

Предыдущие его прогулки по городу никаких результатов не принесли, а в этот раз повезло, и даже долго ждать не пришлось. Спустя минут десять в таверне показались моряки с одного из кораблей, стоящих сейчас в порту. Они были одеты в пестрые северные одежды и увешаны звенящими амулетами. И голоса их, и манеры были отличны от столичных. Моряки производили немало шума, заставляя всех в таверне кривиться и морщиться.

Сперва их разговоры крутились вокруг заведенных в столице привычек. Затем послышались жалобы на портовых рабочих, на стражников, на взяточников, на капитана и всех присных его. Цзюрен решил уже, что и этот день ничего ему не принесет, и больше пользы будет от посещения храма.

— Братец мой весть прислал из Сыли, — сказал вдруг один из моряков. — Вон где жуть творится!

По залу таверны прошла рябь. Кузнецы — народ серьезный — не могли открыто демонстрировать свой интерес, но монастырь Сыли был местом известным, даже прославленным.

— Убийство у них, — веско сказал моряк. — Страшное. Жестокое. И пропажа. Свитки какие-то драгоценные унесли.

Это был не ответ, но знак. О монастыре Сыли Цзюрен до той поры не задумывался, хотя место это ему было, конечно, хорошо знакомо. Но воинов там не любили, а значит, и Дзянсина не привечали никогда. В его библиотеке хранилось немало древних трудов, в которых рассказывалось о диковинах со всех концов света, и монахи Северной обители ревностно охраняли эти сокровища. Будь Цзюрен чуть набожнее и не нанеси ему когда-то в юности в тех краях обиду, он вспомнил бы о Сыли сам.

Расплатившись, он поспешил в храм. Чужаков в Сыли не любили. Мирян обычно не допускали дальше двора, где можно было помолиться перед статуей Горнего Владыки, а воина и вовсе не пустили бы на порог, даже по лестнице подняться едва ли позволили бы. Лет пятнадцать назад, накануне битвы при Моутане, Цзюрен совершил паломничество по главным монастырям, но до Сыли так и не добрался. Чтобы попасть туда сейчас, необходимо было заручиться поддержкой.

На храмовом мосту Цзюрен остановился и оглянулся назад. Река поблескивала в мягком солнечном свете, и на воде царило привычное оживление. Все было по-прежнему. В столице было обманчиво спокойно.

Если он отправится в Сыли, Ин-Ин придется оставить дома на попечение одной только Ису. Сердце сдавили страх, дурные предчувствия, мучительное отчаяние. Что, если он не успеет вернуться? Что, если поездка эта окажется напрасной и ничего не даст? Что, если…

Цзюрен оборвал эти мысли. Никогда ему не свойственна была нерешительность. Никогда он не бездействовал, не прятался трусливо за «что» и «если». Сыли — это шанс, ненадежный, призрачный, но все-таки шанс.

Настоятель принял его незамедлительно. Хотя Цзюрен уже пять лет, как вышел в отставку, и только изредка, по особому заказу ковал мечи, слава о Дзянсине все еще гуляла по стране. Цзюрен не помнил уже, кто первый дал ему это прозвище, превратившееся в конце концов в утвержденный королем почетный титул. Дух меча — звучит так нелепо, так выспренно. Не лучше, чем «Читающий на ветру», как прозвали его в одной из поэм. Но имя это было определенным знаком, пропуском в места, куда Цзюрену из Ниту дороги не было.

Просьба о рекомендательном письме настоятеля озадачила. Врать Цзюрен не любил и не очень умел, говорить о болезни жены было опасно — как бы не было от этого беды, и пришлось всячески уклоняться от ответа. Эта тактика всегда помогала, и в конце концов собеседник сам сделал нужные выводы.

О чем думал настоятель, Цзюрен так и не узнал, но письмо было написано и запечатано золотой храмовой печатью. В благодарность Цзюрен оставил щедрое пожертвование. Выглядело это как покупка особых привилегий, ну и пусть.

Когда он вернулся домой, Ин-Ин уже спала. Ису рассказала срывающимся голосом, что госпожа много времени провела в саду, не поддаваясь никаким уговорам, да там и потеряла сознание. В конце концов девушка разрыдалась.

— Ты ни в чем не виновата, — успокоил ее Цзюрен. — Ты ничего не можешь поделать.

Ин-Ин удивительным образом сочетала в себе упрямство и покорность. Она никогда не спорила, но зачастую ее не свернуть было с выбранного пути.

Цзюрен сел на край постели и тронул влажное от испарины, горячее лицо жены.

— Мне нужно уехать. Закрой усадьбу и никого не пускай. И не позволяй хозяйке перенапрягаться. Если боги будут благосклонны, я привезу лекарство.

Если же нет… Цзюрен склонился и поцеловал Ин-Ин в горячий лоб. «Нет» этого он никогда не приемлет. Никогда.

1 Ядан — серебряная монета, соответствует 15 медным сунам. Также — вес слитка серебра

Глава 3

В которой обсуждаются древние свитки, а пустыня приближается

Несмотря на ранний час, монастырский двор был полон народа. В основном здесь были простые паломники, желающие поклониться Горнему Владыке, обитателю гор Сыли. Несколько гостей из числа знати держались в стороне и не теряли надежду, что их пустят за ворота.

Ильян показал привратнику ярлык, представил свою ученицу, и их под недовольное ворчание прочих паломников пропустили во внутренний двор. Велели ждать.

Лин замерла, пораженная красотой и величием открывшейся картины. Ильян, уже бывавший здесь прежде, сел и устало вытянул ноги. Впрочем, вид со стены был и правда великолепный. По правую руку, почти точно на севере возвышались горы Сыли, чьи вершины походили на склоненные друг к другу головы старых седых сплетниц. Особняком держалась третья их сестрица, сравнительно невысокая, поросшая лесом Илсы, священная Медвежья гора, путь на которую для всех был закрыт. Река Кым текла через образовавшееся ущелье к морю Лотосов, уже мерцающему миражом на горизонте. Если обернуться к югу, глазам открывалась туманная равнина и широкая, вымощенная белыми плитами Дорога Паломников. На востоке видна была Желтая река, степенная и спокойная. На западе — пустыня. Ее отличало желтоватое сияние, и легко было представить, как она, раскаленная солнцем, порождает миражи и мороки.

— Дух захватывает! — восторженно проговорила Лин, и ветер подхватил ее юный, звонкий голос.

Ильян приложил палец к губам, призывая к тишине, и согласился:

— Захватывает. Только веди себя потише.

— Идут!