Помоги проекту - поделись книгой:
– Не хочешь поплавать? – предлагает она. – У тебя есть плавки? Нет? Можем купить в Сольере, если пожелаешь.
Они заходят в магазин. На его размер у них есть лишь плавки желтого цвета.
Довольно рано. На ее любимом пляже еще не видно семейных компаний, только серьезные пловцы.
Это странное переживание для обоих, еще пару часов назад лежавших голышом в одной постели, видеть друг друга полуобнаженными в ярком солнечном свете. Что видит она? Какие длинные и тонкие у него ноги. Она надеется, он не заметит расходящихся голубых жилок на внутренней стороне ее бедер.
«Ты несешь мне мир». Сражение потных тел. Для мужчины шок не меньший, чем для женщины. После этой дуэли для почитания и обожания места не остается. Обожание пакует вещи.
Вместе зайдя в воду, они расстаются. Он застревает на мелководье, она уплывает на глубину.
Одна в море: какое глубокое облегчение! Она могла бы нырнуть, обратиться дельфином и почувствовать, как смывает с себя всю эту канитель, которую сама же и развела. Что за глупая идея – пригласить чужого мужчину в дом, где прошло детство ее мужа!
Они возвращаются.
– Я хочу поговорить с тобой о Лорето, – произносит она. – Она женщина, и у нее женский глаз. Нет смысла скрывать от нее, что́ между нами происходит. И все же мы не должны вести себя развязно. Ты меня понимаешь? Мы не можем оскорбить ее, совершая адюльтер – потому что это именно он и есть, это так называется – у нее перед глазами. У Лорето есть гордость. Она уйдет и не вернется. А я буду унижена.
– Я понимаю, – говорит он. – Мы не ведем себя как любовники.
– Это так. Мы не ведем себя как любовники.
– Я был твоим любовником с того самого дня, как мы встретились, и никто об этом не знает. Никто на свете не сумеет сохранить эту тайну лучше меня.
– Если ты действительно так думаешь, ты глупец. Я вижу тебя насквозь. Лорето видит тебя насквозь. Да любая женщина видит тебя насквозь. Я не прошу тебя хранить тайну, я прошу только сохранения благопристойности. Ты можешь отнестись к этому с уважением?
Поляк кивает.
– Поэт Данте был возлюбленным Беатриче, и никто об этом не знал.
– Чушь. Беатриче знала. И все ее подружки. И хихикали над ними, как все девчонки. Ты действительно воображаешь себя Данте, Витольд?
– Нет, я не Данте. Не избранный. Слова – не мой конек.
После обеда они отправляются на прогулку по тому же маршруту, на гребень холма.
– Расскажи еще про свою дочь, – просит она. – Она похожа на тебя или на твою жену?
– Будь она похожа на меня, это была бы катастрофа. Нет, она похожа на свою мать.
– А по характеру? В своих увлечениях она больше похожа на мать или на отца?
– Да? Нет? Не могу сказать. Дочери не знакомят отцов со своими увлечениями.
Она пропускает это мимо ушей. Увлечениями? Интересно, как он понимает это слово? Страстные объятия летней ночью?
Все их разговоры похожи на этот: они обмениваются монетами в темноте, не догадываясь об их истинном номинале.
Иногда ей кажется, что он не вслушивается в то, что именно она говорит, только в тембр ее голоса, как если бы она пела, а не говорила. Она не в восторге от собственного голоса – слишком низкий и тихий, – но, кажется, он им упивается. Она для него совершенство.
Есть что-то противоестественное в том, чтобы любить, не ожидая ответного чув-ства.
Почему она с ним? Почему притащила его сюда? Что в нем привлекает Беатрис, если хоть что-то привлекает? Ответ прост: его неподдельное восхищение. Когда она входит в комнату, его суровое лицо озаряется. Во взгляде, которым он окидывает ее, есть доля мужского желания, но, по сути, это взгляд обожания, он словно ослеплен и не может поверить своей удаче. Ей нравится подставлять себя этому взгляду.
Кажется, она начинает ценить его руки. Ее забавляет мысль, что он зарабатывает на жизнь руками.
Впрочем, некоторые его особенности раздражают Беатрис: его скованность, отстраненность и сильнее всего его напыщенная манера выражаться. Во всем, что он говорит, что делает, есть какая-то высокопарность. Даже в ее объятиях он не может расслабиться. Комичное зрелище – они любят друг друга на английском, языке, чьи эротические красоты для обоих – закрытая книга.
Не слишком ли она к нему строга? Ей не хватает нежности? Что, если каждый из нас рождается с отмеренной долей нежности и она успела потратить свою на мужа и детей, ничего не оставив запоздалому любовнику?
Если она его не любит, как назвать чувство, которое она испытывает, – чувство, которое увело ее на эту скользкую тропинку?
Если бы ей пришлось его описывать, она назвала бы это чувство жалостью. Он влюбился в нее, и она сжалилась над ним и из жалости дала ему то, в чем он нуждался. Вот как это вышло; вот в чем ее ошибка.
Звонит муж.
– Как продвигаются дела с твоим другом-музыкантом?
– Неплохо. Вчера он приехал на автобусе из Вальдемоссы. Починил пианино в задней комнате, насколько его можно было починить, что нам на руку. Днем провезу его по острову. А завтра он уезжает.
– И как он в общении?
– В общении? Мы отлично поладили. Он немного
Она не привыкла лгать, но оказывается, по телефону это не так уж сложно. Да и было бы что скрывать. Все равно это ничем не кончится. Что бы ни случилось здесь, в Сольере, скоро все станет прошлым и быстро забудется.
В оставшиеся три ночи поляк приходит к ней в спальню. Она вспоминает миф о гречанке, испугавшейся, что чужестранец, который делил с ней постель, окажется чудовищем. Героиня зажигает лампу и обнаруживает, что это бог. Ей, Беатрис, лампа ни к чему. Чужестранец в ее постели определенно не чудовище, но и не бог.
Зачем той девушке понадобилось смотреть на него? Неужели веса, сокрушительного давления мужского тела было недостаточно?
Шок новизны. Яркий, словно тебя ударило током, а не темный, как будто унесло лавиной и погребло под слоем грязи.
Во вторую ночь из забытого прошлого возникает восхитительное чувство падения. Беатрис думала, оно уже не вернется, его можно испытать только в юности или даже в детстве: ты летишь с водяной горки, переполненный радостным ужасом, воля отключается, унесенная мимолетным переживанием.
Что еще она помнит? Его пальцы на своей коже, извлекающие музыку. Касания музыканта.
Порой, пока он ласкает ее, мысли Беатрис лениво скользят к покупкам, о которых нужно напомнить Лорето, или к пропущенной записи у дантиста.
Он справляется, но силы уже не те. Каким бы решительным ни был его дух, то, как он занимается любовью, выдает немощь его физического тела, нехватку жизненной энергии. Он из последних сил пытается это скрыть и всякий раз, вставая с постели, благодарит ее: «Спасибо, от всего сердца». В такие минуты ее собственное сердце переполняется жалостью, если не любовью. Нелегко быть мужчиной.
Она не может заставить себя приласкать его. Она видит, что он это сознает, ее нежелание, физическую неприязнь. Это сквозит в его ритуальных словах, когда он благодарит ее. Спасибо, мол, что снизошла до меня.
Она должна чувствовать вину. Нельзя ложиться в постель с мужчиной, которого не хочешь. Но она ее не чувствует. «Довольно и того, что я даю, – говорит она себе, – к тому же это не навсегда».
– Бе-ат-рис, – шепчет он ей в ухо, – я умру с твоим именем на губах.
Она лежит в его объятиях. Это их последняя ночь вместе. Она произносит:
– Мне нелегко это говорить, Витольд, но сегодня мы расстанемся. Мы больше не должны видеться. Это слишком усложняет мне жизнь. Я не стану объясняться. Просто прими это.
Она радуется темноте. Ей не нравится причинять людям боль; она не хочет видеть на его лице страдальческую гримасу.
– Не думай обо мне плохо, прошу тебя. Автобус до Вальдемоссы уходит в восемь пятнадцать. Я отвезу тебя на станцию.
Она заранее отрепетировала свою речь, поэтому искусственность момента вполне объяснима. Она словно стоит снаружи или нависает над головами, слушая голос женщины, наблюдая за реакцией мужчины.
Мужчина реагирует, ослабляя объятия, – всего мгновения назад они согревали ее, теперь холодеют; реагирует тем, что отворачивается от нее, встает, тянется за одеждой. Реагирует тем, что находит дорогу к двери (слегка спотыкаясь в темноте) и выходит; если прислушаться, она могла бы различить щелчок закрывающейся кухонной двери.
Она позволяет себе выдохнуть. Ее несказанно радует, что его реакцией были не гнев и не уязвленная гордость и что он не стал унижаться. Если бы он принялся умолять ее, Беатрис отвернулась бы от него навсегда.
Он умоляет, в самом конце, по дороге к автобусу.
– После гастролей в России мы могли бы полететь в Бразилию, – говорит поляк. – В Бразилии ты бы плавала в море.
– Нет, – отвечает она. – Я не собираюсь ездить за тобой по миру – ни с тобой, ни с любым другим. Нет.
Они подъезжают к автобусной станции.
– Я ждать не буду, – говорит она. – Прощай.
Она целует его в губы. Затем уезжает.
Вернувшись, она проверяет коттедж. Он не оставил после себя никаких следов, никаких физических следов своего присутствия. Отличный гость.
–
До конца дня она медленно, спокойно и обдуманно занимается делами. Она признает, что все еще находится в состоянии шока, с тех самых пор, как поляк переступил порог ее спальни. Если она сохранит спокойствие и позволит времени сделать свое дело, это состояние – которое представляется Беатрис простыней, обмотанной вокруг ее тела так туго, что она едва может дышать, – ослабеет и ее жизнь снова войдет в привычную колею.
Простыня, или ложе, как в греческом мифе, – кровать, на которой твои конечности дробят до тех пор, пока не начнешь соответствовать чужому представлению.
Это же можно отнести и к поляку. С его несуразно длинными ногами и большими руками он также корчится и извивается на подобном ложе.
За те дни, что остаются до вылета в Барселону, у нее еще есть время, чтобы привести мысли в порядок, придумать заново историю, которую она собирается рассказывать самой себе и которая станет ее историей. Это была короткая связь, решает Беатрис. Интрижка с заезжим музыкантом (она использует английское слово: «fling»), не без приятности, но теперь все кончено. Если проницательная Маргарита ее заподозрит («У тебя кто-то был! Я же вижу!»), она не станет отпираться. «Это тот польский пианист, которого ты пригласила в Барселону, помнишь? Он выступал на шопеновском фестивале. Он свободен, я свободна, мы провели вместе несколько дней. Ничего серьезного. Уверена, для него это не впервой».
Она готова допустить, что ее история будет неполной и в некоторых аспектах недостоверной. Но, заглянув к себе в душу, не находит никакого темного осадка: ни сожалений, ни печали, ни тоски – ничего, что омрачило бы будущее.
Ничего серьезного. Можно ли считать любовь состоянием нашего ума или нашего бытия, явлением, образом, неумолимо отступающим в прошлое, на задворки истории, даже стоя у нас перед глазами? Поляк любил ее, по-настоящему – и, вероятно, любит до сих пор, – но он и сам пережиток истории, эпохи, когда, чтобы воплотить желание в реальность, его требовалось разбавить капелькой недоступности. При чем тут Беатрис, его возлюбленная? Уж ее-то никак нельзя назвать недоступной. Напротив, слишком доступной. «Приходи навестить меня в моем доме. Приходи навестить меня в моей постели». И если в самом конце ей удалось избавиться от клейма легкодоступной женщины, то лишь благодаря тому, что она дала отставку поляку, который, несомненно, в эту самую минуту сочиняет собственную историю о жестокой испанской любовнице, оставившей на сердце шрам, который будет не так-то легко залечить.
Часть четвертая
Какое-то время по возвращении в Барселону она продолжает пребывать в состоянии легкого шока. Ее удивляет, что происшедшее на Майорке оставило такой длинный след, – словно бомба, которая взорвалась, не причинив вреда, но тем не менее крепко тебя оглушила.
Состояние шока не мешает Беатрис вернуться к активной деятельности. Ее выбрали в комитет по финансированию подающих надежды молодых музыкантов; она часами не отходит от телефона. А еще остается Концертный Круг, сокращающийся по мере того, как завсегдатаи стареют или впадают в дряхлость. Томас Лесински умер; его жена Эстер собирается переехать к дочери во Францию. Грант, который Круг получает от города, вот-вот урежут наполовину («финансовые трудности»): им придется сократить количество концертов с десяти до шести в год.
По поляку она не скучает, ни в коей мере. Он пишет ей. Она стирает его письма, не читая.
В октябре 2019 года, когда она заходит в концертный зал Момпоу, секретарша говорит ей, что кто-то из Германии разыскивает ее по телефону.
– Это насчет музыканта, который когда-то здесь играл, фамилию я не расслышала, но похожа на русскую. Та женщина оставила номер.
Беатрис звонит и слышит записанное сообщение по-немецки. Она оставляет по-английски свое имя.
Ей перезванивают.
– Это Эва Рейхарт, дочь Витольда Вальчукевича, он умер, возможно, вы слышали?
– Нет, не слышала. Какая жалость. Примите мои соболезнования.
– Он долго болел.
– Я ничего об этом не знала. Боюсь, какое-то время назад я потеряла связь с вашим отцом. Его не забудут. Он был великим пианистом.
– Да. Он кое-что для вас оставил.
– О! Что именно?
– Я не видела. Вещи все еще в Варшаве, в его квартире. Вы там бывали?
– Я никогда не была в Варшаве, миссис Рейхарт, Ева. Я никогда не была в Польше. Вы уверены, что вам нужна именно я?
– Я звонила по этому номеру, а теперь вы мне перезвонили – значит, это вы, разве нет?
Поделиться книгой: