Помоги проекту - поделись книгой:
Муж улетает. Поляк прилетает. Она забирает его на автобусной станции на маленьком «судзуки», которым они пользуются в Сольере. С Жироны миновал почти год. Он заметно сдал. Он на самом деле старик.
Разумеется, он постарел. Почему он должен быть защищен от разрушительного воздействия времени? Тем не менее она разочарована, и даже больше – встревожена.
Она гадает, как его принимали в Вальдемоссе.
Он целует ее в обе щеки.
– Вы так свежи, так прекрасны, – бормочет он. Губы у него сухие, кожа мягкая, как у младенца: кожа старика.
Они молча подъезжают к дому. Дорога на холм в ямах, но она отлично водит, куда лучше многих мужчин. Когда они на острове, муж всегда уступает ей руль. «Теперь я в надежных руках», – говорит он.
Она показывает поляку коттедж.
– Осваивайтесь пока, распаковывайте вещи. Когда обед будет готов, Лорето позвонит в колокольчик.
– Благодарствую, – говорит поляк.
«Благодарствую». Что за старинное, книжное слово. Он намекает на что-то еще?
Он является без опоздания. Успел переодеться. На нем сандалии, кремовые брюки и небесно-голубая рубашка. На голове панама, и он готов к тому, что принесет вечер.
Беатрис знакомит его с Лорето.
Лорето присматривает за их домом и еще за одним, в долине, принадлежащим мексиканцу. Она приезжает и уезжает на мопеде с объемом двигателя в 125 кубов. Ее муж разнорабочий и садовник. У них есть сын и дочь, оба взрослые, оба семейные, оба живут на материке.
Лорето – самая заурядная женщина. Другими словами, все, что Беатрис знает о Лорето, не дает оснований заподозрить в ней что-то особенное, даже ее мопед. Разумеется, у Лорето своя жизнь, невидимая для работодателей, которая вполне может быть полна сюрпризов. В ней даже может оказаться аналог поляка – мужчина, который находит Лорето исполненной благодати и достойной того, чтобы ее добиваться. По чистой случайности эта история не о Лорето и ее мужчине, а о Беатрис и ее польском воздыхателе. Еще один бросок костей – и история свернула бы к тайной жизни Лорето.
– Надеюсь, вы нагуляли аппетит. Лорето приготовила настоящий
Она всегда была умелой хозяйкой, умеющей снять напряжение. Очень важно, чтобы поляк не был напряжен, напротив, чувствовал себя как дома. Чтобы после, когда он уедет, у него остались приятные воспоминания.
– Ваш муж не приехал? – спрашивает поляк.
– Приехал, но ему пришлось вернуться на работу. Он передает вам свои сожаления. Он огорчен, что знакомство не состоялось.
– Ваш муж, он хороший человек?
Какой странный вопрос.
– Думаю, хороший. В наше время нетрудно быть хорошим.
– Вы так считаете?
– Да. Мы живем в счастливые времена. В счастливые времена нетрудно быть хорошим. Вы не согласны?
– Я не живу в счастливые времена. Но я стараюсь быть хорошим.
Ей невдомек, как человек по одну сторону стола может жить в счастливые времена, а тот, кто сидит напротив, – нет, но она пропускает его замечание мимо ушей.
– Расскажите мне о вашей дочери, певице. Помнится, вы говорили, что она живет в Германии. Как у нее дела?
– Я покажу вам. – Он достает телефон и демонстрирует фотографию высокой, серьезной девочки-подростка в белом. – Эта старый снимок, из старых времен, но я храню его. Теперь все иначе. Она замужем, живет в Берлине, у них с мужем ресторан, очень успешный, они заработали много денег. Пение? Думаю, это в прошлом. Успешна, да, но не счастлива. Лишена благодати.
– Вы часто видитесь? Ладите?
Поляк выставляет руки ладонями вперед в жесте, который она не может расшифровать. Там, откуда она родом, он означает: «Смелее, вперед!» – но там, откуда он родом, это может означать нечто совершенно иное, например: «Ничего не поделаешь».
– Мы цивилизованные люди, – говорит поляк. – Но у нее не моя душа. У нее душа матери.
Цивилизованные люди. Как это перевести? Не вцепляемся друг другу в глотку? Не зеваем в лицо? При встрече подставляем щечку для поцелуя? Как бы то ни было, цивилизованность – не та степень близости, которой могут похвастать отец с дочерью.
– К счастью, – замечает она, – у меня с детьми одна душа. Одни склонности. Одна кровь в жилах.
– Это хорошо, – говорит поляк.
– Да, хорошо. Я пригласила старшего присоединиться к нам в Сольере. Он серьезный человек. Вам бы понравился. Увы, он не смог. У них с женой недавно родился ребенок, а путешествовать с младенцем хлопотно. Это можно понять.
– Значит, вы стали бабушкой.
– Да. В следующем году мне будет пятьдесят. Вы знали?
– Джентльмен не спрашивает о возрасте дамы.
Он произносит эту фразу совершенно невозмутимо. Неужели он никогда не улыбается? Неужели у него нет чувства юмора?
– Порой, – говорит она, – джентльмен не спрашивает о том, чего не хочет знать о даме. О том, что ему было бы неприятно о ней узнать. Это разрушило бы образ, который он себе создал. Поколебало бы его предрассудки.
Поляк отламывает кусок хлеба, макает в соус, ничего не отвечает. На кухне Лорето моет сковородки, но по тому, как она это делает, можно понять, что она прислушивается. Вероятно, она понимает английский лучше, чем делает вид.
– Вы доели? – спрашивает Беатрис. – Вам хватило? Как насчет кофе?
Лорето подает кофе в гостиную с окнами в пол (окна переделал муж), за которыми открывается вид на долину и рощи миндальных деревьев.
– Итак, Витольд, наконец-то вы здесь, на солнечной Майорке, в компании вашей несговорчивой подруги. Вы счастливы?
– Дражайшая госпожа, у меня нет слов. Ни по-английски, ни на каком другом языке. Только благодарность. Благодарность исходит из самого сердца, видите? – Двумя руками он делает странный, неловкий жест, словно открывая грудную клетку и вынимая оттуда содержимое.
– Вижу и верю. Однако ваш грандиозный замысел от меня ускользает – ваш замысел, план. Зачем вы здесь, сейчас, когда вы здесь? Чего хотите от вашей подруги?
– Дорогая госпожа, разве мы не можем вести себя как нормальные люди? Без всякого плана. Нормальному мужчине и нормальной женщине планы ни к чему.
– Неужели? Вы так считаете? Мой опыт говорит об обратном. Нормальные мужчины и женщины часто строят планы относительно друг друга. Лелеют замыслы. Впрочем, давайте притворимся, что никакого плана нет. Тогда скажите, когда вы вернетесь в Польшу и друзья спросят вас: «Ты провел неделю на острове Майорка с подругой. На что это было похоже?» – что вы им ответите? Все нормально, как бывает обычно. Как в Польше, только солнце светило поярче.
Он издает короткий взрывной смешок. Она впервые слышит, как он смеется.
– Вечно вы загоняете меня в угол, – говорит он. – Я не так силен в английском, как вы. Какое слово вы предложите взамен «нормально»?
– Нормально – хорошее слово. Ничего плохого в нем нет.
– «Просто», – говорит он. – Это звучит получше. Я просто хочу жить рядом с вами. Этого хочет мое сердце. Хочу жить с вами до конца своих дней. Просто жить. Бок о бок. Вот так, – он стискивает руки, – просто жить с вами бок о бок – вот чего я хочу. Вечно. И в следующей жизни, если будет следующая жизнь. Если нет – ладно, я готов это принять. Если вы не согласны жить со мной до конца моих дней, то хотя бы до конца этой недели – и это я приму. Или до конца этого дня. Минуты. Хватит и минуты. Что такое время? Время ничто. У нас есть память, а память не ведает времени. Я буду хранить вас в памяти. И, может быть, вы тоже будете меня помнить.
– Разумеется, я буду вас помнить, невозможный вы человек.
Она произносит эти слова неосознанно, слышит, как их странное эхо отдается в сознании. С какой стати? Как она может обещать помнить его, когда в глубине души уверена, что история с польским пианистом, посетившим ее в Сольере, со временем будет тускнеть и тускнеть, пока на смертном одре Беатрис от нее не останется и пылинки?
Похоже, этот человек верит в силу памяти. Она могла бы рассказать ему о силе забвения. Как много она еще не забыла! И она нормальная женщина, простая и заурядная, а никакая не особенная.
Что она успела забыть? Да какая разница. Это ушло, исчезло с лица земли, как будто никогда не существовало.
Она одергивает себя.
– Может быть, прогуляемся? – спрашивает она. – Вы захватили обувь для ходьбы? К вечеру ветер усиливается, поэтому, если мы хотим прогуляться, лучше выйти сейчас.
Поляк переобувается, и они отправляются на прогулку на гребень холма, откуда открывается вид на город. Ее гость не быстр, но не настолько медлителен, как она опасалась.
– На что похожа Польша? – спрашивает она. – Я никогда там не была, вы же знаете.
– Там не так красиво, как здесь. В Польше хватает хлама. Столетнего хлама. Мы не хороним его. Ни от кого не скрываем. Чтобы любить Польшу, нужно там родиться. Если вы приедете, вам вряд ли понравится моя страна.
– Но вы же любите Польшу.
– Люблю и ненавижу. В этом нет ничего особенного. Многие поляки так чувствуют.
– Ваш учитель – Фредерик Шопен – оставил Польшу и больше туда не вернулся. Вы могли бы поступить как он.
– Да, я мог бы распрощаться с Польшей, купить квартиру в Вальдемоссе и ждать какой-нибудь француженки, какой-нибудь Жорж Санд, уставшей от французских мужчин с их грубым обращением и захотевшей подарить любовь мягкосердечному поляку. Или купить квартиру в Барселоне. Но поскольку это усложнит вам жизнь, я этого не делаю. Ведь усложнит?
Именно, именно так! Ей, безусловно, усложнит жизнь, если этот мужчина будет маячить у ее порога, отбрасывая на Беатрис свою тень.
– Согласна. Поселиться в Барселоне было бы плохой идеей. Для меня – а для вас, возможно, еще хуже.
Но почему он заговорил о Жорж Санд? Что бы ни имелось в виду, эта мысль ей неприятна: быть его иностранной любовницей, сиделкой на полставки.
Они добираются до гребня холма. Там останавливаются, разглядывая береговую линию. Влюбленные непременно обнялись бы. Или начали бы целоваться. Но это не для них.
– Как насчет вечера? – спрашивает она. – Хотите куда-то пойти или я сама приготовлю ужин? В Сольере есть парочка неплохих ресторанов. Или можем отъехать подальше.
– Эта женщина… Лорета – она не готовит?
– Лорета приходит не каждый день. К тому же ее рабочий день заканчивается в три. Если мы хотим, чтобы она вернулась вечером, нужно специально договариваться.
– Сегодня я хотел бы остаться, а завтра поведу вас в ресторан. Но сегодня мы останемся, и я помогу вам с готовкой.
– Очень хорошо, остаемся. Я готовлю, но вы мне не помогаете. – Перед мысленным взором Беатрис встает видение: поляк спотыкливо шарахается по кухне, все опрокидывает, путается под ногами. – Я готовлю, а вы пока отдохните. – Все равно что разговаривать с ребенком.
На ужин она готовит омлет с зеленью из своего сада и салат. Она полна решимости ничего не усложнять. Если мужчине не хватит, всегда есть хлеб.
В Сольере у них неплохой винный погреб. Пополнением погреба занимается муж. Она пьет немного; поляк побольше.
– У меня есть для вас подарок, – говорит поляк.
Она развязывает ленту, открывает коробочку. Внутри лежит что-то, напоминающее сосновую шишку.
– Это роза, – объясняет он.
Это действительно роза, очень изящно вырезанная из какой-то светлой древесины.
– Очень красиво, – говорит Беатрис.
– Она из дома Шопенов, родителей Фредерика. В Польше есть такой народный промысел. В основном из дерева вырезают алтари. Но родители Фредерика не были религиозными, поэтому ее держали в доме для украшения, вместе с другими цветами. В те времена она была расписана, но за двести лет краска стерлась, и, на мой взгляд, голое дерево смотрится лучше. Не знаю, как оно называется по-английски, по-польски это
Значит, ей предстоит стать хранительницей реликвии святого Шопена. Подходит ли она для этой роли, если не верит не только в Шопена, но и в Бога?
– Спасибо, Витольд, – говорит она. – Это прекрасно. Я буду ее беречь. А сейчас хочу пожелать вам спокойной ночи. Я рано ложусь. Это не очень по-испански, но ничего не поделаешь. Боюсь, вам тоже придется уйти. Я должна запереть дом – я не усну, если дом не заперт, – но оставлю снаружи свет. Спокойной ночи. – Она подставляет щеку для поцелуя. – Приятных снов.
Обычно она засыпает сразу. Но не сегодня. Не ошиблась ли она, пригласив его в Сольер? «Я хочу жить с вами бок о бок, как две стиснутые руки. И в следующей жизни». Что за сентиментальный бред! «Вы приносите мне мир». А еще эта роза из дома его героя. «Для вас»! Это шутка?
Перед ней зияет пропасть предстоящей недели. Как они проведут это время? Будут гулять? Вести идиотские разговоры? Посещать пляжи и рестораны? Как долго они смогут выносить эту рутину – два воспитанных, вежливых, нормальных человека, – пока один из них не сорвется? И это вы называете отпуском?
Чего хочет этот мужчина? Чего хочет она, Беатрис?
Сейчас день. Они уже позавтракали.
– Хочу кое-что вам показать, – говорит она и отводит его в одну из задних комнат, где, сколько Беатрис себя помнит, стоит пианино, накрытое чехлом от пыли.
Она снимает чехол.
Поделиться книгой: