Помоги проекту - поделись книгой:
Прорабатывается медленная часть второго фортепианного концерта Рахманинова. Юноша исполняет жалобную и тягучую вступительную мелодию. Поляк кладет ему руку на плечо.
– Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-
Юноша начинает снова, стараясь не увлекаться
В широких брюках и рубашке с расстегнутым воротом поляк выглядит более расслабленным, чем ей запомнилось. «Отлично. Надо же, выучил несколько слов по-испански!» Хотя, чтобы преподавать музыку, много слов не надо.
Она еще не слышала, как он поет. Голос у него неожиданно низкий, текучий, словно темный поток.
Однако в этой сцене ее занимает не музыка, а драма. Поскольку эти двое на сцене, поскольку в зале сидят зрители, учителю и ученику волей-неволей приходится играть роли. Как юноша относится к советам, с которыми, возможно, не согласен (вероятно,
Поляк наклоняется и исполняет прерывистые начальные аккорды. Поет голосом кларнета: «Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-
Юноша повторяет и на этот раз делает все правильно. Какой молодец. Схватывает на лету.
– Продолжайте, – кивает поляк.
Урок окончен, студенты расходятся. Она остается в глубине зала. Поляк подходит к ней. Что он ей скажет?
Он берет ее за руку. Благодарит по-английски за то, что приехала. Выражает удовольствие, что снова ее видит. Хвалит ее платье. Его комплименты не нравятся Беатрис. Слишком гладкие, отрепетированные. Впрочем, скорее всего, это его английскому не хватает легкости. Возможно, в Польше он считается весьма обходительным господином.
Она тщательно подбирала одежду. Это значит – одета она строго.
– Мы можем поговорить? – спрашивает Беатрис.
Они гуляют по аллее вдоль реки. Стоит погожий осенний день. Падают листья, и все такое.
– Я снова спрошу, – говорит она, – почему вы здесь? Что забыли в Жироне?
– Приходится где-то быть. Нельзя находиться нигде. Это свойственно людям. Но нет, я здесь ради вас.
– Вы так говорите, но что означают ваши слова? Чего вы хотите от меня? Вы же пригласили меня не для того, чтобы я посетила ваш мастер-класс? Хотите, чтобы я с вами переспала? Тогда позвольте сказать сразу: на это не рассчитывайте.
– Не сердитесь, – говорит он. – Пожалуйста.
– Я не сержусь. Я раздражена. У меня нет времени на игры. Вы пригласили меня. Зачем?
Почему она сердится? Ей нужно от него что-то, что он отказывается ей дать?
– Дорогая госпожа, – говорит поляк, – помните поэта Данте Алигьери? За всю жизнь его Беатрис не обмолвилась с ним ни словом, но он любил ее до конца своих дней.
– И поэтому я здесь – чтобы узнать, что вы намерены любить меня до конца своих дней?
– Мне не так уж много осталось, – говорит поляк.
«Бедный глупец, – хочется сказать Беатрис. – Ты пришел слишком поздно, праздник окончен».
Она качает головой.
– Мы чужие друг другу, вы и я, – говорит она. – Мы принадлежим разным мирам, разным реальностям. Вы живете в одном мире с вашим Данте и вашей Беатриче, я – в мире, который привыкла называть реальным.
– Вы даете мне покой, – говорит поляк. – Вы – мой символ мира.
Она, Беатрис, символ мира! В жизни не слыхала подобной ерунды.
Они идут дальше. Река медленно несет свои воды, дует легкий ветерок, под ногами расстилается тропинка. Детали, несущественные, но неслучайные. С каждым шагом ее настроение улучшается.
– Когда вы занимались со студентом, вы пели, – говорит она. – Никогда не представляла вас певцом. У вас приятный голос.
– Я певец по материнской линии. По материнской линии музыкант.
Маменькин сынок. Возможно, он ищет материнского тепла?
Время истекает. Либо он выскажется, либо она сядет в машину и вернется домой, и на этом все закончится. Это его выход. Ему придется спеть свою коронную арию – Беатрис этого ждет. На итальянском, испанском, английском, не важно. Хоть бы и на польском.
– Дорогая госпожа, – говорит поляк, – я не поэт. Могу лишь сказать, что с тех пор, как я встретил вас, вы, ваш образ не выходит у меня из головы. Я переезжаю из города в город, из города в город, это моя работа, но вы всегда со мной. Вы охраняете меня. Внутри меня мир. Я говорю себе: я должен найти ее, она – моя судьба. Поэтому я здесь. Как же я рад вас видеть!
Она дарит ему покой. Дарит радость. Так себе ария. А еще ему открылась его судьба, и это она. Но как насчет самой Беатрис? Насчет ее судьбы? Как может сложиться ее судьба? И когда это откроется?
У нее нет причин не верить ему, когда поляк говорит, что из-за нее, из-за случайного приглашения в Барселону, он на время обрел мир и радость. Он хранит ее образ в душе, как в давние времена влюбленный носил дорогой его сердцу образ в медальоне на шее. Очень мило. Будь она помоложе, будь он помоложе, ей бы это польстило. Но в устах мужчины, родившего в 1943 году, мужчины, годящегося ей в отцы, предложение, которое он делает, не кажется Беатрис ни забавным, ни лестным. Если хотите, досадным.
– Выслушайте меня, Витольд, – говорит она. – Вы едва меня знаете, поэтому позвольте рассказать вам о себе. Во-первых и в-последних, я замужем. Не вольная женщина, а женщина, у которой есть муж, дети, дом, друзья и всякого рода обязательства: эмоциональные, социальные, практические. В моей жизни нет места для – как бы это сказать? – сердечных дел. Вы говорите, что носите с собой мой образ. Но я не ношу ваш образ с собой. И ничей образ. Это не в моих привычках. Вы посетили Барселону, дали фортепианный концерт, который мы с удовольствием послушали; мы вместе поужинали; но это все. Вы вошли в мою жизнь, вы покинули ее.
– У меня предложение, – говорит поляк.
Они сидят в кафе – ее машина припаркована через дорогу напротив.
– В следующем месяце я отправляюсь в турне по Америке, потом – в Бразилию. Там у меня три концерта. Вы знаете Бразилию? Нет? Не хотите со мной?
– Вы хотите, чтобы я полетела с вами в Бразилию?
– Да. Проведем отпуск вместе. Вы любите море? Проведем отпуск у моря.
Она любит море, любит всем сердцем. Отличная пловчиха, сильная, как тюлень. Сильная и юркая. Но разве дело в этом.
– А что я скажу мужу? – спрашивает она. – Что лечу в Бразилию с мужчиной, которого едва знаю? А вы? Что скажете жене? Вы никогда не говорили: вы женаты?
Он отставляет чашку; руки заметно дрожат. Отчего он так нервничает? Собирается солгать?
– Нет, не женат. Был когда-то, но сейчас нет. Скажите мужу правду. Это всегда самое лучшее. У него есть связи на стороне. Он свободен, вы свободны.
– Вы меня поражаете. Вы ничего не знаете о моем муже. Какие связи? Никаких связей у него нет. Как и у меня. А на будущее дам вам хороший совет – таким способом вы не уговорите женщину лететь с вами в Бразилию. Может быть, такое работает в Польше, но не здесь. Мне пора. Впереди долгая дорога.
Она встает. Это его последний шанс. Он тоже встает во весь внушительный рост, хватает ее за плечи. За соседним столиком переглядываются: что это, семейная ссора? Она вырывается из его объятий.
– Мне правда пора.
На шоссе, неподалеку от поворота на Мальграт, авария: груда покореженного металла, полицейские машины, «скорая помощь». Она вздрагивает. «А что, если бы это была я? Что сказали бы люди? Что она забыла в Жироне?»
И впрямь, что? Это ненормально: ответить на приглашение мужчины, имя которого она не в состоянии произнести. Слава богу, она вовремя опомнилась! «Полетите со мной в Бразилию?» Что за блажь.
Она говорит с мужем.
– Не знаю, помнишь ли ты, несколько месяцев назад у нас выступал один польский пианист. Сейчас он в Жироне, дает мастер-классы в местной консерватории. Он пригласил меня туда.
– Да? И ты поедешь?
– Я была там сегодня. Он хочет, чтобы я полетела с ним в Бразилию. Он в меня влюблен. Так он сказал.
– И ты поедешь?
– Конечно нет. Просто решила тебе рассказать.
Зачем она говорит мужу? Чтобы подвести черту под этой историей. Чтобы совесть была чиста.
– Ты ревнуешь? – спрашивает Беатрис.
– Конечно ревную. Я ревновал бы к любому мужчине, который в тебя влюбится.
На самом деле он не ревнует. Она это видит. Скорее, его это забавляет: забавляет, что другой мужчина хочет обладать тем, что принадлежит ему одному, тем, чем он владеет, не прилагая усилий.
– Ты с ним увидишься? – спрашивает муж.
– Нет, – отвечает она, добавляет: – Это не про секс.
– Конечно не про секс. Ради чего еще он пригласил тебя в Бразилию? Чтобы ты сидела рядом и переворачивала листы партитуры?
От поляка приходит длинное письмо, которое она проглядывает по диагонали. «Мир» – ключевое слово. Она приносит ему мир. Мир в противовес чему? Войне? Что он знает о войне, целыми днями просиживая у рояля, витая в облаках?
Впереди маячит слово на букву «Б». Бразилия. Не дочитав, она удаляет письмо.
Она не делает проблемы из связей мужа на стороне, причем сознательно. В благодарность он старается не заводить романов с женщинами их круга. Это их способ поладить друг с другом, и до сих пор они справлялись.
Еще один мейл от поляка. Сегодня он покидает Жирону и завтра будет проездом в Барселоне по пути в аэропорт, откуда вылетает в Берлин. Не согласится ли она с ним пообедать? «Простите, нет времени, – пишет она в ответ. – Удачного полета. Беатрис».
Она воскрешает из небытия диски Вальчукевича, которые он ей прислал, забирает их домой из маленькой библиотеки Концертного Круга и слушает в одиночестве. Ради чего? Она готова принять идею, что, если мужчина не способен выразить нечто на примитивном английском, возможно, у него получится при помощи искусства?
Начинает она с ноктюрнов. Что говорил Шопен миру, когда их сочинял? Еще важнее: что говорил миру поляк, когда их записывал? И самое важное: что он мог поведать о себе женщине, о существовании которой еще не подозревал?
Как и прежде, она разочарована. Ее вымораживает – как бы это сказать? – его стиль, подход, склад ума. Такой сухой, такой прозаичный! Каждая пьеса извлекалась на свет божий, изучалась и с финальным аккордом сворачивалась и предавалась земле.
Возможно, дело в том, что даже в те времена, когда делалась запись (она сверяется с обложкой: пишут, 2009 год), в душе поляк был слишком стар для такой музыки, музыки пылких душ.
Это как прикосновение. Она вспоминает, как он рукой коснулся ее ладони в такси, как приложился губами к ее щеке в Жироне. Словно сухая кость. Живой скелет. Она вздрагивает. У нее тоже есть скелет, но, в отличие от его скелета, ее призрачен и неосязаем.
Так вот какой вердикт она ему выносит: слишком сух, недостаточно пылок? Это то, чего она хочет от мужчины, – пылкости? Если бы завтра, ни с того ни с сего, он продемонстрировал пылкость – горячую, истинную страсть, – нашлось бы для нее место в жизни Беатрис? Вряд ли.
Из всей записанной поляком музыки особенно ей по душе мазурки. Присоединяясь к своему идолу в этих деревенских танцах, он оживляется. Как странно: она не представляет его танцующим.
Возможно, виноват не поляк, не оба поляка – молодой, что давно мертв, и старый, еще живой. Может быть, в этом есть доля вины самой Беатрис. Все, к чему сейчас лежит ее душа в музыке, это песни и танцы, а вовсе не драма со взлетами и падениями
Много лет они с мужем не спят в одной постели. Это устраивает обоих. Она любит, приняв горячую ванну, лечь пораньше, ему нравится засиживаться допоздна. Одной ей лучше спится; возможно, ему тоже. Спит она восемь часов, иногда девять. Глубоким, здоровым сном.
Они с мужем больше не близки. Понемногу она привыкает обходиться без секса. Похоже, он ей ни к чему. Климакс еще не наступил, но уже на подходе. Тогда она утратит фертильность, и слабый зов ее тела о единении затихнет навсегда.
У ее подруг случаются романы, у нее – нет. У Маргариты связь с известным профессором-антропологом, медийной персоной, женатым мужчиной. Они встречаются в отелях или квартирах сочувствующих коллег.
Она была в Аргентине, но ни разу в Бразилии. Беатрис не прочь ее посетить. Кажется, страна довольно интересная. Может быть, ее сын, работающий химиком в агрономической компании, согласится ее сопровождать. Познакомится с бразильской агрокультурой.
Поделиться книгой: