Досуговый центр доктора Рима

— В этот вечер произошло несколько странных случаев. И мы предполагаем, что всё случилось примерно в одно время. — Первый делает серьёзный вид.

— Вы считаете, что я имею отношение к этим случаям? — удивляется Линда.

Она часто видела в кино, как полицейские обвиняют абсолютно невинных людей, чтобы закрыть висяки. Вроде так они называют долгоиграющие дела? Линда боится угодить в ловушку.

— Нет-нет, мы просто собираем информацию по каждому случаю, — второй пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой и неправдоподобной.

У первого звонит телефон и он выходит из палаты.

— Расскажите, что произошло? — Линда тянется здоровой рукой за бутылкой воды, но та всё равно стоит слишком далеко.

Второй помогает ей открыть воду и с минуту раздумывает, словно выбирая, что можно говорить, а что нет.

— Мы не имеем права разглашать информацию, но всё равно увидите по новостям. Вы назвали примерное время аварии, в это же время в психиатрические стационары поступило несколько десятков экстренных пациентов. Все они кричали, что их насильно удерживают в больнице. Им вкололи снотворное, некоторых пытались расспросить, прицепив к кровати ремнями. Это было похоже на массовый психоз или паническую атаку…

Первый заходит в палату, погружённый в телефон. Второй резко замолкает, Линда подносит бутылку воды к губам, чтобы тишина не казалась подозрительной.

— Нам надо ехать, я с вами ещё свяжусь, — говорит первый и трёт лоб, будто у него ничего не укладывается в голове.

Люди в форме покидают её палату так стремительно, словно их здесь никогда и не было. Линда не понимает, как она связана с сумасшедшими в клиниках. Второй явно не успел договорить. У неё тоже не укладывается происходящее в голове: мало ей беспомощности и одиночества, не хватало ещё странных полицейских с их странными вопросами.

Линда запускает руки под подушку и позволяет ужасу забрать все её силы, чтобы немного поспать до обеда.

21. Денис

— Это механическое повреждение. Собака не могла сама так сломать ногу. — Ветеринар смотрит на Дениса, потом на Рима.

— Мы его ни разу не били! — вырывается у меня.

Хочется оправдаться. Мне важно быть в глазах других людей хорошим хозяином своей собаки, хорошим отцом, но сегодня не выходит ни первое, ни второе.

— Да уж, не похожи на садистов. Корсет не трогать до следующего приёма, даже если будет выть ночами. Гипс наложим, но он его всё равно снимет, так что при ухудшении приедете на операцию. — Доктор без капли подозрения продолжает заниматься собакой.

Его сбила машина? Не верю свои ушам, продолжаю винить себя за то, что забыл Рима дома.

В голове сгущается туман, сквозь него я слышу про машину, памперсы для собак и красную краску. Прошу Линду сесть за руль, а Костю последить за Римом, чтобы тот не трогал гипс. На пассажирском сидении позволяю себе на минутку закрыть глаза.

***

Нина и Линда долго разговаривают на кухне. Рим в памперсах лежит в углу и абсолютно не проявляет интереса к забинтованной лапе. А говорят: собаки ничего не понимают. Хочется пить, но не хочется отвечать на вопросы, они тотчас посыпятся на меня, войди я сейчас на кухню. Продолжаю лежать в кровати и прислушиваться к телу. Состояние болезненное, похоже на инфекцию или отравление. Угораздило же.

Рим не мог попасть под машину: у нас ведь даже дороги рядом нет. Да какие дороги? Забор без единой дырки! Решаю, что завтра проверю подкопы: собаки таким частенько промышляют.

А сумка Глеба? Как она оказалась в лесу? Мне явно выдали предупреждение, что трогать её опасно. Могло мне всё привидеться? Нужно будет в следующий раз захватить с собой Стаса. Одна голова хорошо, две — надёжнее.

Кстати, что там Стас? На мобильнике несколько пропущенных. Завтра разберусь.

Нина заходит в комнату и долго не ложится в кровать. Слышу, как она расчёсывает волосы, надевает футболку для сна, переставляет цветы на подоконнике, идёт в комнату Линды.

У дочери на тумбочке стоит денежное дерево, его нам отдали соседи при переезде. Нина тогда сказала, что мы специально поставим его в комнату к Линде, чтобы приучить ребёнка заботиться не только о себе. Я понимал, что идея бесполезная, но спорить не стал.

Линда заявила, что не собирается ухаживать за чужим растением, и если захочет, то вырастит своё. Её не смущали засыхающие листья и упрёки матери. Нина не выдержала и сама стала поливать дерево. С тех пор горшок так и остался у Линды, но она к нему ни разу не притронулась. На всё своё мнение.

Нина тихо возвращается в комнату, ложится рядом и тяжело втягивает воздух. Да, у меня тоже не укладывается это всё в голове. Стараюсь не шевелиться, пусть думает, что уже сплю.

22. Рим

Он помнит себя мальчишкой, и как родители со школы заставляли его ровняться на брата. Самое обидное — на младшего брата. «Ты должен заниматься спортом как Георгий», — родители в один голос настаивали на хоккее, потому что брат был лучшим нападающим в школьной сборной, когда Рим перешёл в старшие классы.

Дни соревнований были сравнимы разве что с праздниками. Покупали много еды, мама готовила праздничный ужин, папа отпрашивался с работы, чтобы не пропустить ни одной шайбы.

Рисование плакатов, здоровое питание, кубки и медали, развешанные и расставленные на полках как на выставке. Фотографии, где папа стоит вместе с Георгием на пьедестале. Фотографии, где мама обнимает Георгия и держит его первый кубок лучшего нападающего.

Рим чувствовал себя даже не тенью своего брата, а тенью тени своего брата: обыкновенным пустым местом. Его достижения в научном клубе никого не интересовали. Его заявления о том, что он хочет продлевать людям жизнь, воспринимались с недоверчивой улыбкой или насмешкой.

— Невозможно изобрести рецепт вечной жизни. Люди будут стареть и продолжат умирать, — отец разговаривал с ним, как с пятилетним, хотя Рим уже учился в институте.

— Я и не говорю о волшебной таблетке! Есть шанс притупить предсмертные мучения, люди смогут дольше оставаться с родными и не чувствовать боли! — Рим безнадёжно пытался объяснить отцу идею, он работал над ней с первого курса.

— Чтобы не умирать в мучениях и быть в форме, нужно просто заниматься спортом. Вот Гоша забил три шайбы в последнем матче! Мы с мамой на следующий день проснулись охрипшими, так болели! — не унимался отец.

После перехода Георгия из детской команды в юниоры, родители ещё больше помешались на соревнованиях: ставили ставки, носили кепки и шарфы с названием команды, рассказывали всем родственникам, как им повезло с сыном. Будто он был у них единственный.

И пока один сын сидел ночами в институтской лаборатории, второй махал клюшкой и собирал все лавры.

Рим не понимал, как так вышло: первую часть сознательной жизни он жил нормально, а потом всё начало рушиться. С того самого момента, когда принесли маленький свёрток домой. Мама не ходила с животиком, как остальные мамы, не пила витамины для беременных, не сидела на диетах. Просто в какой-то день принесли свёрток и назвали его Георгием.

Риму не объясняли, почему он внезапно начал делить комнату с этим постоянно орущим свёртком. Почему приходилось качать кроватку, делать смеси и рассказывать свёртку о своих планах и мечтах — он под них лучше всего засыпал.

Рим не понимал, почему его игрушки теперь были общими, почему его любимые футболки нужно делить с кареглазым мальчуганом, и почему при разнице в несколько лет, он был такого же размера как сам Рим.

Когда Георгий переломал все игрушки, которые смог сломать — новые не купили. Но когда он посмотрел с папой хоккей, а на следующий день попросил коньки — родители тут же поехали за ними в магазин и через день отдали Георгия на секцию. С этого момента братцу стоило щёлкнуть пальцами, и ему покупали всё, что угодно: новую клюшку, форму, даже новенькие кроссовки, чтобы ходить на тренировки!

Рим просил всего несколько вещей: убрать чужака из его комнаты, вернуть хотя бы парочку любимых футболок и оплатить обеды на продлёнке в школе, чтобы он смог посещать химию со старшеклассниками. Из всего этого родители оплатили только обеды.

Георгий в первый класс так и не пошёл: к тому моменту он уже стоял на коньках большую часть времени в сутках. После утренней тренировки он принимал душ, кушал, занимался с репетитором и шёл на школьный каток. И так каждый день. Рим спрашивал родителей, как можно совсем не ходить в школу? Отец постоянно говорил, что профессионалы не должны тратить время на зубрёжку. Мама согласно кивала.

Прозрачный купол находился недалеко от входа в школу и очень хорошо просматривался из кабинета, где занимался Рим. Под этим самым куполом Георгий катался всё время, пока не заканчивались занятия.

Ребята увлеченно за ним наблюдали, когда учитель отворачивался к доске. Одноклассники спрашивали Рима, что нужно сделать, чтобы тоже прогуливать школу и кататься на коньках вместо унылой геометрии и английского. Рим не отвечал, он сам до конца не понимал.

В старших классах Рим часто попадал в больницы. Он задыхался, поднимаясь по лестницам, не мог нормально дышать даже лёжа на кровати. Мокрота ночами затекала в горло, и он просыпался от сильного кашля. Часами сидя с платками и полотенцами, он ждал, пока приступ кончится.

В больнице сказали, что у него аллергия. И так как в школе ему становилось легче, означало, что аллерген находится дома. Рим считал, что у него аллергия на братца. Рим также прочитал, что в редких случаях бывает аллергия на волосы или пот другого человека. Георгий после тренировок развешивал свою мокрую одежду по всей комнате. Казалось, что его потом пропитался весь дом. Лёжа под очередной капельницей, Рим не понимал, как ему избавиться от аллергена и, почему кровати в больнице такие твёрдые.

Рим сменил школу на колледж, и надобность в больницах отпала сама собой. Он догадывался, что астматические приступы происходили скорее на нервной почве (иначе зачем были эти вечные походы к психологу?), чем от аллергии, но проверять и возвращаться домой не стал. Год, проведенный под капельницами, давал о себе знать: тело казалось тряпичным и плохо управляемым. Рим чётко решил, что у него будет своя больница, и первым делом он закупит в неё ортопедические матрасы. Два года он пронёс эту мечту за собой.

В институте Рим нашёл единомышленников. Два профессора несколько месяцев присматривались к нему, потом пригласили в свою лабораторию. Маленькие компьютеры, пробирки, крысы — всё оказалось, как в кино. Рим практически в тот же день выложил свою задумку и принёс весь найденный материал, перерыв десятки книг по психологии, химии и компьютерным технологиям за последние годы.

Он не любил рассказывать, чем именно они с профессорами занимались в лаборатории, да и рассказывать было некому. Рим быстро понял, что ему нужны деньги, много денег. Он писал статьи на заказ, делал домашние задания, занимался репетиторством, иногда подрабатывал охранником в ближайшем супермаркете. Этого было мало.

После института наступило затишье. Все накопленные деньги оказались бесполезными, их не хватало на оборудование и персонал. Рим не просто пытался изобрести эликсир вечной жизни, как думал отец: он пытался придумать проект самого настоящего лечебного центра. Но потихоньку свыкался с мыслью, что мечты так и останутся мечтами.

Когда пришёл чек на огромную сумму, Рим пошёл разбираться в банк. Он понимал, что собственными руками сдаёт свою мечту в кассу, но забирать чужое не хотел. Когда стало ясно, что эти деньги теперь принадлежат ему, Рим начал щипать свою руку, потом бить этой рукой об стену, потом истерически засмеялся и, выйдя, на крыльцо банка издал крик, не похожий на человеческий.

Один из профессоров завещал ему всё своё состояние. Более того, в завещании он указал, что после его смерти необходимо продать дом и направить все деньги на счёт молодого учёного.

Рим знал, что самому пожилому профессору оставалось недолго, он лишь жалел, что не успел положить его в свой лечебный центр, чтобы показать, что смерть тоже чего-то стоит. А часы перед смертью могут превратиться в ещё одну жизнь.

Когда Рим позвонил отцу, чтобы объявить об открытии Досугового центра, он впервые в жизни чувствовал себя лучше и способнее брата. Никто не видел, как он шёл к цели маленькими шагами, и теперь его время праздновать победу.

Он не успел набрать номер, он даже не успел сказать ни одного слова. Отец позвонил сам. Он кричал в трубку сорванным голосом про высшую хоккейную лигу. Он столько раз повторил слово «высшая», что у Рима зазвенело в ушах. Он решил, что у его отца шайба вместо мозгов. Он также решил, что отец не поймёт, если ему на словах рассказать про свой центр. Рим пригласил его встретиться лично и посмотреть, как всё работает, Рим сказал взять с собой маму.

Прошло уже почти пятнадцать лет, как его собственные родители стали первыми пациентами Досугового центра. Он каждый день неизменно заходит к ним в палату. Молчаливые лица ему нравятся намного больше, чем искаженные от адреналина рты, кричащие на стадионе «Шайбу-шайбу!».

Пытался ли Георгий ему помешать? Да что Георгий… Рим до сих пор не может понять, почему приёмный орущий свёрток заменил его родителям настоящего сына.

***

В Досуговый центр можно было попасть разными дорогами: прийти самому, либо быть привезённым родственниками добровольно или насильно. Родственники документально подтверждали, что их «любимая» тётушка или дядюшка мучается от боли, подписывали согласие на госпитализацию и раз в неделю заботливо приходили навещать тело.

Упрятать человека в центр Рима было не так просто, как кажется. Решающее слово оставалось за доктором. Он назначал месячный курс психотерапии родственнику, который требовал избавления и сам сидел на приёме. Один день в неделю он полностью выделял на такие визиты. И если истории родственников не казались ему убедительными, либо он не находил родства с будущим пациентом, он смело ставил отказ в госпитализации.

По его собственной статистике в возрасте до шестидесяти лет отцов привозили сдавать чаще, чем матерей. После шестидесяти львиная доля привезённых — женщины, бабушки и «старые мрази», как назвал своих обеих бабушек один клиент.

— Говорят, они познакомились на свадьбе родителей, и тут же спелись. Каждую неделю моего детства собирались на нашей кухне вместе, пили водку или пиво, ели вонючую рыбу. Когда им становилось скучно, обычно ближе к полуночи, они звали нас с сестрой. Мы должны были их развлекать. Меня заставляли стоять на руках, а сестра в это время пела, один раз даже с ангиной. Как-то ночью, они про меня забыли, и я стоял на руках, пока не потерял сознание. Эти старые мрази даже скорую не вызвали, я просто проснулся утром в своей кровати с дикой головной болью.

Я пошёл и вывалил всю шелуху от рыбы им в сумки, залил остатками пива, перемешал ложкой. Эти старые мрази кричали так, будто их режут. Надеюсь, у них с похмелья голова болела не меньше, чем у меня.

Они до сих пор собираются в той же квартире, названивают мне после полуночи пьяными и кричат, что я маленький ублюдок. Припоминают мне историю с рыбой и ещё с десяток, как при каждой возможности я старался им насолить. Мне очень хотелось, чтобы они ушли навсегда.

Иногда они приезжают ко мне домой, стучат в двери, угрожают. Но когда я вызываю полицию, превращаются в божьи одуванчики. Делают невинные глаза, рассказывают, как их внук сначала выпивает со своими бабулями, а потом ему срывает крышу, и он их лупит. А почему полицию вызывает сам? Так потому что знает себя и беспокоится, что случайно убьёт одну из них. В конце концов, полиция перестала выезжать на мои вызовы.

— А как же родители? — спрашивал доктор Рим. — Почему они за вас не заступались?

— А родители сами в это время пили в не самом ближайшем баре. Мама говорила, что они с папой много работают, и имеют право отдохнуть хоть раз в неделю. Одна из бабушек всегда соглашалась с нами посидеть. Когда родители уезжали, звала вторую, и начиналось путешествие в ад.

— Я думаю, мы можем их принять. Нужно только принести справки о болезнях, их наверняка в таком возрасте мучают всякие боли. — Рим после четвёртого сеанса с абсолютной уверенностью был готов принять новых пациенток.

— Доктор, только можно распределить моих родственниц в разные палаты? Не могу видеть их вместе. — Клиент вытер со щеки каплю и не нашёл в себе сил на улыбку.

«Как же допекли его старухи», — подумал Рим.

23. Георгий

Музыку в машине сделать громче, чтобы заглушить мысли. Сегодня Георгий услышал от тренера фразу, он боялся услышать подобное последние несколько лет: «Не хочешь пополнить наш тренерский состав? Не думай, это не конец жизни, это только начало».

«Конечно, это не конец жизни», — подумал Георгий. Это просто конец спортивной карьере.

Его и так тянули до последнего. Но иногда, даже стараясь изо всех сил, он понимал: этого недостаточно. Когда команда заменяет семью, а лёд заменяет стены дома — по-другому ты уже не хочешь и не умеешь.

Георгий прибавил громкость.

Отец бы сейчас сказал что-нибудь в духе: «Да они локти будут кусать, когда не найдут нового нападающего. Кто забил последнюю решающую шайбу в последнем периоде? Кто душа команды? Так вот, сдохнет твоя команда без души, Георгий».

Георгий после перехода в высшую хоккейную лигу часто представлял в голове реакции отца. Он никогда не забудет, как отец ликовал, что они дошли до «вышки», что они теперь надерут задницы Кузнецким медведям» и «Свирепые Рыси», наконец-таки, займут первое место.

Отец всегда говорил «мы». «Мы им покажем!», «Они у нас ещё попляшут» и коронное: «Георгий, мы ещё повоюем». Отец воспринимал игру на льду как войну, а себя и Георгия как того самого солдата, который всем покажет. Он не отрицал наличие команды и других игроков, но считал их не более, чем второстепенными звеньями.

Что случилось с отцом и матерью — до сих пор остаётся загадкой. Когда Георгий приехал праздновать переход в «вышку», дома никого не было. Только огромные неразобранные пакеты с продуктами, оставленные на полу. Мама всегда разбирала продукты после магазина.

Георгий ждал до вечера, заказал четыре разных пиццы, засунул в духовку курицу и сварил картошку. После очередного гудка в трубке он встревожился не на шутку. Ему стало казаться, что случилась беда. Чувство праздника встало в горле комом, срочно захотелось сплюнуть. В дверь позвонили.

Георгий подскочил с дивана, опрокинув одну из коробок с пиццей: он потихоньку ел в перерывах между попытками дозвониться одному из родителей. За дверью, как ни странно, оказался Рим.

Увидеть брата в этот день он никак не планировал, как и в любой другой. Отношения у них были натянутые. В детстве Рим не подпускал Георгия к своим игрушкам. Но Георгий был любопытным ребёнком: дождавшись, пока никого не будет в комнате, он доставал с полки самого большого робота и проверял, что у него внутри. Откуда же ему было знать, что, отвинтив голову, обратно её уже никак не приделаешь. Он также не понимал, почему внутри мягких игрушек вата, и как Рим разговаривает с ними, если игрушки не живые.

Когда Рим возвращался, у всех игрушек были повреждения: оторванные лапы, порезанные уши, обломленные хвосты. Рим втыкал в них иголки с нитками и говорил, что теперь им не больно. Он старался их вылечить. Покупал клей, чтобы вернуть роботам жизнь, нитками поначалу неумело пришивал хвосты и уши.

Родители видели, что новые игрушки сразу превращались в мешанину оторванных конечностей и поломанных деталей, но на каждый праздник всё равно покупали новые, Рим старался прятать их, но тем самым только подогревал интерес брата. Родители объясняли, что Георгий ещё маленький и он таким способом познаёт мир. Рим отвечал, что он просто пытается вылечить все испорченные игрушки и братцу не обязательно их ломать, чтобы познать мир.

Георгий становился старше и всё чаще проводил свободное время на катке. Возвращаться в комнату к брату ему совсем не хотелось. Единственный хороший год выдался, когда Рима положили в больницу. Больше никто не просыпался ночью от кошмаров и не кричал. Никто не кричал до тех пор, пока не начинал задыхаться и кашлять.

Георгий помнит, как Рима отвели к врачу-аллергологу, а после приёма родители долго разговаривали на кухне на повышенных тонах.

Георгий так и не узнал, что приступы у Рима появились вследствие стресса: в теле накопилось напряжение и непонимание ситуации, так обычно случается, когда умирает близкий родственник. Мама сказала, что никто у них не умирал, а, наоборот, появился новый член семьи. Молодая девушка-доктор пожала плечами, мол, вот вам и ответ, выписала направление к психологу, и посоветовала не затягивать.

Риму, вердикт врачей тоже сообщать не стали — решили, что он только сделает ситуацию хуже. Обошлись диагнозом «Аллергия», пусть и непонятно на что.

После консультаций с психологом, Рима надолго положили в больницу. Его несколько раз навещали всей семьёй, но завидев Георгия, он задыхался. Возможно, ложь про аллергию всё-таки имела под собой долю истины, пусть и крылась причина скорее в голове и душе, чем в организме. Поездки к брату прекратились, у Георгия появились новые конструкторы и целые роботы, поэтому по брату он не скучал. Отец продолжал тщательно следить за тренировками сына, много разговаривал с ним перед сном о хоккее.

Без Рима они стали ещё ближе.

***

— А где мама с папой? — сразу же выпалил Георгий. — Я уже миллион раз им звонил. Что случилось?

— Привет. — Рим выдержал паузу, будто наслаждаясь его беспокойством, а потом перевёл взгляд на брюки Георгия (пятно от пиццы ещё с кусочками курицы: он даже не успел потереть его салфеткой) и сделал загадочный вид. Он всю жизнь вёл себя так, будто знает огромную тайну. — А чего мне не позвонил?

Георгий растерялся, не зная, что ответить. Он действительно ни разу не набрал брата, потому что привык, что семья общается с Римом только от случая к случаю.

— Да ладно, выдохни, родители улетели сразу после обеда, у матери срочная командировка по её благотворительному фонду по спасению каких-то там животных. — Рим посмотрел в лицо Георгию своими ничего не выражающими глазами.

— Если это так, то она позвонит сразу же, как приземлится.

Георгий не поверил. Он никогда не верил Риму. Рим только обещал вылечить игрушки, в итоге они все оказывались в помойке. Свою спортивную форму он часто находил на улице, Рим утверждал, что хотел помочь её высушить. В историю про родителей он тоже не хотел верить.

— Конечно, позвонит. — Рим прошёл в дом, не дожидаясь приглашения.