Помоги проекту - поделись книгой:
ЛИЛЛИАНА
— Все зависит от тебя. А ты даже не можешь вспомнить, какую гребаную вилку использовать.
Острый голос моего отца прорезает воздух, как нож, и щелчок хлыста, который регулярно обрушивается на меня. Я уже привыкла к этому, он говорит со мной таким образом всю мою жизнь. Быть любимой родителями, и оберегаемой ими, это не то, что я когда-либо знала или испытывала. Никогда не было моментов доброты или близости. Моменты, которых я с нетерпением жду, это те, когда он забывает о моем существовании.
В последние несколько недель таких моментов просто не существует.
По его мнению, у меня есть шанс выполнить свое предназначение, единственное предназначение, ради которого я рождена. Единственная причина моей благодарности ему за то, что у него дочь, а не сын. Я нечто, что нужно вылепить, придать форму, подчинить его воле. Это все, что я есть для него, и чем была когда-либо.
Моя красота была удачей жеребьевки. Все остальное: любая грация, или ум, или хорошие манеры, которыми я обладаю, любое очарование или соблазнительность, все это было привито мне, и вбивается в меня в данный момент.
Чего я, кажется действительно, не могу понять, так это того, как работает обстановка места на модном ужине.
— Ты действительно думаешь, что им будет не все равно? — Я раздраженно резко выдыхаю. Скорее всего, я заплачу за это позже, но мои нервы натянуты до предела, гудя от беспокойства. — Я предназначена быть игрушкой для секса этого мужчины, а не его женой. Какое это имеет значение, знаю ли я, какая ложка для супа, а какая вилка для десерта?
Я вижу момент, когда мой отец хочет ударить меня. Он сделал бы это, если бы мы не были так близки к дню расплаты. Но он не может рисковать, чтобы что-то испортило мое лицо. Никаких покраснений или кровоподтеков. Ничего, что оставило бы след, а он не мог доверять себе, что остановится, если выпустит этот контроль из рук. Поэтому вместо этого он сжимает кулак, глядя на меня пронзительными темными глазами.
Мне говорили, что у меня глаза моей матери, мягкие и голубые. Но я не видела. Я ее не помню, и в доме нет ее фотографий. Ничего, что напоминало бы о ней.
— Он может захотеть тебя больше, чем на одну ночь, — огрызается мой отец. — И иногда мужчины из Братвы берут своих любовниц на приемы. Ты произведешь на них большее впечатление, если будешь вести себя как любовница, а не шлюха. Пытайся стать той женщиной, которая может выделиться среди всех остальных.
Ах, да. Это различие по статусу. Я слышала это тысячу раз. Шлюха ложится на спину на одну ночь и получает деньги. Легко и все просто. Раз и готово. Любовница прекрасная искусительница. Отполированная. Элегантная. Для моего отца успех в том, чтобы сделать свою дочь любовницей, а не шлюхой, это же кардинально все меняет, в его понимании конечно. Это его идея фикс… но в основном потенциал подняться выше… единственное, что когда-либо имеет для него большее значение.
— Всем дочерям в их семьях удается усвоить эти уроки, — язвительно замечает мой отец, когда я снова смотрю на стол, стоящий передо мной, изо всех сил пытаясь запомнить, что я должна делать со столовым серебром. Что касается меня, то я бы предпочла воткнуть нож для масла в глаз одному из этих мужчин, чем вежливо есть с ними суп.
Но это не мой выбор. Его никогда и не было.
— Я не одна из этих дочерей. — Слова застревают у меня в горле. — Я никто. — Я хочу сказать, что он тоже никто, но за это он может меня жестоко избить, как бы сильно он ни пытался сдерживаться. А потом, позже, когда он осознает, что натворил, он обвинит меня в том, что я подтолкнула его к этому, он запрет меня в моей комнате без еды и развлечений, наедине со школьными учебниками, которые будут укреплять мое место в этом мире.
Стою ли я на ногах или лежу на спине, не имеет значения, я здесь для удовольствия окружающих меня мужчин. Чтобы удовлетворять их прихоти. Чтобы делать их счастливыми.
— Ты права, — говорит он, его голос все еще холодный и резкий. — Ты никто. Но ты превратишь меня в кого-то. Ты понравишься Пахану, и ты заработаешь мне мое законное место в рядах. А потом, когда он закончит с тобой…
Он умолкает, и я жду окончания этого предложения. Это обещание было единственным, что давным-давно удерживает меня от того, чтобы украсть кухонный нож и перерезать себе вены, чтобы избежать абсолютного ада моего собственного существования.
— Тогда ты сможешь поступить так, как тебе, черт возьми, заблагорассудится, — заканчивает он. — И скатертью тебе будет дорога.
По крайней мере, здесь нет притворства. Это единственное облегчение, которое у меня есть. Мой отец не притворяется хорошим, или добрым, или любящим человеком. Он не в ужасе от того, что я боюсь его вместо того, чтобы любить или уважать его. Он наслаждается этим, потому что никто другой его не боится, а он так отчаянно хочет быть человеком, которого боятся другие. Человеком, чье имя заставит других трепетать.
Хочется посмеяться над ним. Сказать ему, как все это выглядит жалко, но у меня есть здоровая доза самосохранения, поэтому я молчу.
Я терплю остаток урока и его ругань, а затем возвращаюсь в свою комнату. Голодная, что иронично, учитывая, что последние два часа мы обсуждали столовое серебро и сервировку ужина. Но мой отец хочет, чтобы я была стройной, а это значит, что я ем очень мало, и то, что я ем, ограничено и дозировано. Мне придется спуститься к обеду позже, где он будет есть, что ему заблагорассудится, а мне подадут обычное мое блюдо: салат из шпината, курицу-гриль и овощное ассорти. Вода, вместо вина или чего-нибудь еще более захватывающего. На самом деле я никогда не пила алкоголь, за исключением тех нескольких раз, когда мне хватило смелости стащить из его винного шкафа открытую бутылку вина, в остальных случаях, когда он приглашает других людей на праздники или торжества, он оправдывается тем, что я слишком молода.
Двадцать технически слишком мало, но я не думаю, что кому-то не насрать. На самом деле ему тоже, кроме того, что это еще что-то, что мешает мне жить. Еще один указ, еще одна форма контроля.
Я закрываю за собой дверь в свою комнату, прислоняюсь к ней спиной и глубоко вздыхаю, позволяя усталости овладеть мной. Я на ногах с пяти утра: делаю зарядку, делаю уроки, хожу на приемы к парикмахеру и косметологу и прихожу домой, чтобы продолжить уроки и зарядку. Изо дня в день происходит одно и то же, за исключением встреч, которые проводятся раз в две недели. Я знаю, что у моего отца на самом деле нет денег, которые он тратит на меня, но он считает это инвестициями.
Инвестиции, которые, если я не смогу обеспечить ожидаемую им отдачу, будут изъяты из моей собственной плоти. Я не могу представить, что меня ждет, если я не смогу угодить Пахану, мужчине, которому меня очень скоро представят, и что произойдет, если он не захочет меня.
Я медленно подхожу к кровати и опускаюсь на нее. Когда я одна, делать особо нечего, у меня есть несколько книг, и я прочитала их так много раз, что знаю наизусть. Снаружи я вижу вдалеке горизонт Чикаго, и я знаю, что на улицах полно людей, живущих своей шумной, насыщенной жизнью: они идут домой, или на встречу с друзьями, или ходят на свидание. То, что делают обычные люди в своей обычной жизни.
Я бы очень хотела быть обычной.
Я должна быть обычной. Мой отец — никто. Насколько я знаю, моя мать тоже была никем. Мой отец — рядовой член чикагской братвы, человек, чья жизнь очень мало значит для людей, стоящих намного выше него, людей, к которым он стремится подлизаться. Я никогда не должна была быть одной из тех девушек, которых воспитывают и берегут для удовольствия высокопоставленного мужчины, для замужества, для обеспечения наследников. Но мое будущее было полностью ненаписанное. Конечно, я ни за кого не выйду замуж. Я не собираюсь рожать детей, спасибо, черт возьми за это. Я буду просто трахаться, затем, как только все будет сделано и я надоем, а мой отец получит то, что хочет, я буду свободна, я смогу выбрать другую жизнь.
Я встаю, открываю окно и высовываюсь. Наша квартира находится высоко, на двенадцатом этаже, и было много ночей, когда я вот так высовывалась наружу и представляла, что произойдет, если я просто… вывалюсь. Я прикидывала, пытаясь определить, есть ли шанс выжить. Я была совершенно уверена, что нет. Изоляция и одиночество делали это со мной. К этому вело и взросление рядом с моим отцом, одержимым идеей затащить свою дочь в постель к самому выгодному мужчине. Все, что я пережила, подталкивало меня к самому краю.
Но теперь, если я смогу продержаться еще немного, моя свобода может быть очень близка. И что я буду с ней делать?
Я уберусь нахуй из Чикаго, вот что.
Я уеду так далеко, как смогу… во Флориду, Калифорнию, гребаную Аляску, мне все равно. Мне насрать, где я окажусь в итоге, лишь бы это была не эта комната, не эта квартира, не этот гребаный город. Где мне больше никогда не придется слышать слова Пахан и Братва, и где я смогу выбирать, с кем мне трахаться и когда.
Все, что мне нужно сделать, это отказаться от этой последней вещи. Потерпеть еще немного. И тогда моя ценность для моего отца… для всех этих мужчин, исчезнет. Я больше не буду девственницей, и никому из них не будет до меня дела.
Большую часть своей жизни я провела, обучаясь всему, что, по мнению моего отца, могло дать мне преимущество перед этими людьми. Мне снова и снова внушали, насколько они светские, насколько культурные, насколько мой интеллект может иметь значение, если Пахан решит, что я нужна ему больше, чем на одну ночь. Если он захочет, чтобы я была под его рукой в качестве любовницы какое-то время. Литература, всемирная история, география, все это мне тоже вбили в голову, наряду с размещением ложек и вилок.
Однако результат оказался не совсем таким, на что надеялся мой отец. У меня все еще хранятся вещи о которых отец не знает: некоторые из карт, некоторые из книг с выделенными местами, описывающими будущее, в котором я смогу путешествовать по различным местам самостоятельно, без чьих-либо препятствий. Местам, которые я хочу посетить, мир, который я хочу увидеть, пользуясь заслуженной свободой, где никто не скажет мне "нет".
Все эти планы все еще эфемерны, и я не решила, куда я отправлюсь в первую очередь. Но это действительно не имеет значения.
Все лучше, чем это.
Все, что будет иметь значение, это то, что я знаю, что мне делать дальше.
Если я смогу выжить.
НИКОЛАЙ
Крики и мольбы этого человека должны тронуть меня. Объективно я знаю, что это так. Но я ничего не чувствую, когда стою там с окровавленными руками, откладывая плоскогубцы, которые держу в руке, и смотрю на связанного мужчину передо мной. На данный момент у него отсутствует большая часть зубов и несколько ногтей, как на руках, так и на ногах. Его ответы, те, которые мне удалось вытянуть из него, произносятся сквозь кровь и слюну, с липкими всхлипываниями, когда он плачет между словами. Этот человек совершенно жалок, и я готов к тому, что все это закончится.
— Скажи мне еще раз, — терпеливо прошу я, доставая нож для разделки филе. — И, возможно, на этот раз я тебе поверю. Сколько, ты сказал, человек будут следить за завтрашней ночной отправкой? И во сколько и кому ты сказал, будет отправка?
Для человека, испытывающего такую сильную боль, слишком много вопросов, чтобы их запомнить, поэтому я повторяю их снова, в перерывах между сбриванием тонких полосок кожи. Я знаю, что он лжет, и на данный момент я не уверен, что потребуется, чтобы заставить его сказать правду. Но ложь тоже полезна. Если он так долго терпит, это значит, что его предательство глубже, чем мы думаем. Это значит, что он боится чего-то большего, чем мой отец и я, а таких мужчин может быть очень мало в этом городе.
Я жесток, но мой отец более ужасен. Безжалостен даже к тем, кого любит. Для меня это работа. От меня ожидают, что я буду выполнять заученный долг. Мой отец часто говорит мне, что он оставляет допросы мне, потому что, хотя мы оба одинаково квалифицированы, ему это слишком нравится. Он становится старше, его руки уже не такие уверенные, как раньше, но он никогда бы в этом не признался, и предположить это, означает оказаться там, где находится этот бедняга, связанным пластиковой пленкой и быть расчлененным дюйм за дюймом.
По крайней мере, его конец быстрый. Когда я уверен, что от него больше ничего не добьюсь, я перерезаю ему горло. Выстрел был бы еще быстрее, но я оставил свое оружие в другом конце комнаты, а он всего лишь солгал мне. Он не заслужил тех усилий, которые потребовались бы мне, чтобы идти за пистолетом.
Когда я мою руки в боковой комнате, смывая кровь с ногтей и слушая равномерный стук отцовских лакеев, убирающих тело и комнату, у меня в кармане жужжит телефон. Я вытираю руки и вижу сообщение от моего отца.
Кратко и по существу. Я посмеиваюсь про себя, потому что мой отец, ничто иное, как непоследовательность. Он мог захотеть поговорить со мной о чем угодно, и сообщение было бы одним и тем же, независимо от его настроения. Он мог быть доволен или разъярен, полон надежды или уныния, иметь для меня хорошие новости или плохие, и я получил бы одно и то же сообщение.
Эмоции, в его глазах, это то, что мужчина должен подавлять. Убивать, чтобы это не привело к его гибели. И я научился за эти годы скрывать любые эмоции, которые я чувствую, до вины. К счастью, это, казалось, не имеет большого значения. Моя жизнь приятна. У меня есть все, что я пожелаю. Я живу в чикагском пентхаусе, мне ничего не нужно, я пью и ем, что пожелаю, трахаюсь с кем захочу и хожу, куда захочу. Однажды империя моего отца станет моей. И все, что мне нужно делать взамен, это следовать его командам и, иногда, проливать немного крови.
Небольшая цена за ту жизнь, которую я веду.
Мой отец, Егор Васильев, находится в своем офисе, как и обещал. Он откинулся на спинку своего широкого кожаного кресла, просматривая бумаги, рядом с ним в пепельнице горит сигара, а в правой руке стакан водки. Мой отец, человек, который редко прекращает работу, и поэтому он наслаждается своими удовольствиями, когда хочет ими воспользоваться, а не откладывает их на конец дня. Если бы к нему пришел кто-то другой, а не один из его детей, у него, скорее всего, была бы женщина под столом. В любом случае, я почти удивлен, что ее там нет. В основном он заботится только о чувствах моей сестры Марики.
— Николай. — Он не поднимает взгляда, одной рукой машет на стул, а другой тянется за водкой. — Нам поступило предложение.
Выражение его лица не меняется, но в голосе появляется намек на веселье. Он откладывает бумаги, делает большой глоток своего напитка, а затем поднимает взгляд на меня, на мои забрызганные кровью рубашку и брюки.
— Не было времени переодеться?
— Ты просил меня встретиться с тобой как можно скорее, — спокойно говорю я. Нужно было сделать выбор между написанном в сообщении и приходом на встречу с моим отцом в его офис. Я мог бы переодеться и прийти к нему свежим и соответствующим образом одетым, или я мог бы следовать букве его инструкций и прийти, как только закончу. Зная своего отца, я выбрал последнее.
— Очень хорошо. Ты хороший сын, Николай.
В его устах это самая высокая похвала.
Он откидывается назад, переплетая пальцы домиком, и смотрит на меня.
— Человек, которого ты допрашивал, мертв?
Я киваю.
— Мертвее некуда.
— И он дал нам что-нибудь полезное?
— Не совсем так. Но он лгал, до самого конца. Ничто его не сломило. Такую боль можно терпеть только тогда, когда страх сказать правду сильнее. Что означает, что, кому бы он ни стучал, это могут быть только несколько человек в городе.
Мой отец кивает.
— Может быть Тео, или Харуки.
— Это возможно. Мы можем попытаться выяснить больше. Некоторые из его друзей могут оказаться более откровенными, как только узнают, что с ним случилось. Они будут стремиться избежать той же участи или прославятся, что помогли ему.
— Мы должны быть осторожны, отделяя ложь от правды. Чтобы убедиться, что они не предлагают ложную информацию, чтобы спасти свою шкуру.
— Кто-нибудь это сделает, — уверенно говорю я ему. — И наказания этого человека будет достаточно, чтобы отговорить остальных.
Мой отец одобрительно кивает.
— Говоришь как истинный Пахан. Ни один человек среди нас, нашего ранга, не должен бояться крови на своих руках. Ты купаешься в ней даже не дрогнув.
Гордость в его голосе очевидна. От него это редкость, и только наедине. Не секрет, что мой отец ценит меня, как своего единственного сына и наследника, это… само собой разумеется, но все остальное остается между нами и в этой комнате. В нашем мире нет места для заботы. Нет места для любви к тому, что может быть потеряно.
— Ты сказал, поступило предложение. — Я прочищаю горло, прогоняя любые мысли сожаления о том, что я, возможно, хотел бы быть ближе к своему отцу. Чувствовать больше привязанности с его стороны. Такого рода идеи, бессмысленная слабость.
— От кого? И о чем?
— Да… об этом. — Он делает еще один глоток водки, кивая на графин на позолоченной стойке справа от него. Для меня это явное предложение налить себе бокал, и я принимаю его предложение. В такой день, как у меня, мужчине хочется выпить.
Я наливаю на два пальца в хрустальный бокал и снова сажусь.
— У одного из наших сотрудников более низкого уровня есть для нас предложение. Некий Иван Нароков.
Имя ни о чем не говорит.
— Я о нем не слышал.
Мой отец пожимает плечами.
— Я тоже, черт возьми, не знаю, кто он такой. Но он явно слышал, что кто-то из нашего ближайшего окружения предал нас. Мне любопытно знать, как он добыл эту информацию. Обычно я мог бы попросить тебя просто выудить ее из него пытками. Но его предложение было… интригующим.
Теперь я весь внимание. Любопытство моего отца редко возбуждается, и у него есть склонность к насилию. Если он решил выслушать этого Нарокова, а не просто отрывать от него кусочки, пока он не расскажет, как он узнал об этом, мне интересно знать, почему.
— По-видимому, у него есть дочь. Очень красивая.
— О? — Я делаю еще глоток, теперь мне еще более любопытно. — Я уверен, что у многих мужчин, которые работают на нас, есть дочери. Какое это имеет отношение к чему-либо?
Мой отец усмехается.
— Она девственница. Ей двадцать лет. И он предложил нам ее невинность в обмен на место, которое предатель, которого ты сегодня пытал, так недавно освободил. — Он делает паузу, допивая свой напиток. — Он предложил мне ее девственность, в частности. Предположил, что я могу использовать ее любым способом, который мне нравится, так долго, как мне заблагорассудится. Без ограничений, никаких заявлений о том, что я не причиняю ей вред. Честно говоря, я думаю, я мог бы сказать, что планировал задушить ее после того, как трахну, и он бы согласился.
— Хм. — Я делаю еще глоток, скрывая дрожь, которая проходит через меня. Единственный вид насилия, который я ненавижу, это насилие, направленное против женщин. Мысль об убийстве этой девушки, кем бы она ни была, особенно таким способом, заставляет мою кожу покрываться мурашками. Но я не показываю этого.
— И ты не хочешь ее?
Он пожал плечами.
— Я обдумывал это. Красивая, невинная молодая женщина полностью в моей власти? Это приятная мысль. Но ты молодец. Ты образцовый сын, достойный наследник. И я думаю, ты заслуживаешь награды. На самом деле, это удачное время. Я думал о том, как отблагодарю сына, у которого есть все? Что ж, теперь я знаю. — Необычная удовлетворенная улыбка расплывается по лицу моего отца. — Девственница, которую ты можешь использовать как тебе заблагорассудится. Это неплохая награда, не так ли? И если ее отец окажется бесполезным, как я предполагаю, мы просто убьем его после того, как у тебя будет возможность насладиться ею.
Я не уверен, что это та награда, которую я хочу. У меня нет привычки принуждать женщин, и я сомневаюсь, что эта девушка добровольно согласится на эту схему. Но я также знаю, что лучше не отказывать моему отцу, особенно когда он явно так доволен тем, как все складывается.
Я осушаю остаток своего стакана.
— И когда я встречусь с этой девушкой?
— Сегодня вечером. Ее отец привезет ее сюда. Я знал, что тебе понравится это предложение, поэтому я уже принял его. — На лице моего отца появляется довольное выражение, которое я видел раньше всего один или два раза.
В прошлый раз вокруг нас было больше тел, чем я мог сосчитать.
— Ну что ж. — Я встаю, отставляя стакан в сторону. — Полагаю, мне лучше переодеться.
Поделиться книгой: