Сказки немецких писателей

И вот однажды прибыл в те края правитель главный, принц Веджвуд, в сопровождении мужей ученых. Дело в том, что в столице Фарфории, где дома строили только из фарфора, к тому времени все запасы подходили к концу, и потому приехали они сюда в поисках фарфоровых глин. Вошёл принц к горшечнику в дом, чтобы спросить у него совета, но как увидел миртовое деревце, поразила его красота такая, и забыл он сразу обо всем на свете и от восторга воскликнул:

— Сколь прекрасно, сколь очаровательно это миртовое деревце! Дарует мне усладу вид один! Взгляну лишь, и сердце всё трепещет! Хочу я быть всегда подле дерева чудного, нет, не могу уж боле и жить я без него, хочу владеть им безраздельно. Всё, его я покупаю!

Сказав это, обратился принц к супругам и спросил, сколько просят они за деревце свое. Отвечали они ему, смиренно поклонившись: дескать, деревце они не продают, ибо для них оно дороже всего на земле.

— Ах, — сказал горшечник, — нет жизни для меня, если не увижу я своего деревца миртового, я так люблю его, так дорожу им — будто это мой ребенок, и за него мне не нужно и царства целого!

Загрустил-запечалился принц Веджвуд, услыхав слова такие, и отправился восвояси. Но уж так он тосковал-горевал, так мечтал о деревце своем, что не выдержал и занемог совсем, и было это для страны большое горе.

Отправились тогда к горшечнику и его жене гонцы и потребовали, чтобы отдали они деревце миртовое, а не то умрет принц от тоски-печали. Долго-долго уговаривали их гонцы, и в конце концов жена горшечника дала ответ такой:

— Он без деревца миртового чахнет, мы же без деревца тоже жить не можем. Значит, коли хочет принц иметь деревце наше, пусть и нас берет к себе во дворец, отдадим мы деревце ему и будем просить его нижайше, чтобы взял он нас на службу, сможем мы тогда на наше деревце хоть одним глазком глядеть и радоваться.

Понравилось это предложение посланникам, отрядили тут же в город всадника, чтоб скорее известил он принца, что, мол, будет деревце доставлено вскорости, чтоб крепился принц, не унывал. Вот поставил горшечник кадку с деревом на носилки, каковые жена устлала платком шелковым, заперли они домишко свой и понесли любимое деревце в город, куда препроводили их гонцы.

Им навстречу выехал сам принц в карете, приготовил он леечку золотую, чтобы сразу полить полюбившееся ему деревце, при виде которого он заметно повеселел, приободрился. А четыре девы юные, все в белом, розами чудесными украшенные, поднесли балдахин шелка алого, накрыли им деревце и понесли торжественно во дворец. Детишки осыпали процессию цветами, а весь народ на радостях кидал монеты звонкие.

Только девять девиц в том городе не примкнули ко всеобщему ликованию и в душе желали, чтоб засохло это деревце миртовое, ведь раньше, до того как принц его увидел, захаживал он частенько к ним, и каждая из них в душе мечту лелеяла — стать правительницей города Фарфории. Но как только появилось это деревце, забросил он их совсем, оттого они так уж злы были на деревце безвинное, что даже носу не казали на улицу в этот радостный день. Принц же велел поставить деревце в своей комнате, у окошка, а горшечнику и его жене предоставили домик во дворцовом парке, откуда они в любой момент могли увидеть свое детище любимое, ну а они, люди славные, и тем были довольны.

Вскоре принц уже совсем оправился. Как ухаживал за деревцем он, одаривая его любовью и вниманием! Деревце в свой черед росло, становилось всё ветвистей и раскидистей. Как-то раз однажды вечером присел принц на краешек своей кровати. Рядом деревце миртовое стояло. Было во дворце спокойно, тихо, оттого он не заметил, как заснул. Но когда спустилась ночь темная, услышал он удивительные звуки — то шелестело его деревце миртовое. Тут проснулся он и стал прислушиваться, и почудилось ему, будто кто-то движется по комнате, прямо как наяву, источая сладкий аромат. Он совсем затих, притаился, и всё вслушивался, и вот, когда заметил он, что деревце так странно зашелестело-зашуршало, он запел:

Мирт, зачем твой тихий шорох, Дрожь твоих тенистых веток? И о чём твоя кручина?

А в ответ ему раздался чей-то нежный, тихий голосок:

Раз любовь и боль во взорах, То любовь и боль в ответах, — Обожаю господина!

Так понравился принцу голос этот восхитительный, ну не сказать словами. Но какова же была его радость, когда он увидел ясно, что на скамеечке подле него кто-то сидит; хотел он было проверить — кто это, но чья-то нежная рука взяла его руку и уста запечатлели поцелуй. А потом услышал он слова такие:

— Повелитель мой верный, принц любезный, не спрашивай меня — кто я и откуда, дозволь мне изредка в тиши ночной вот так сидеть подле ног твоих, чтобы могла я отблагодарить тебя за заботу, какою окружаешь ты меня и деревце мое, ибо я живу в нём и зовут меня Мирточка; благодарность за твою доброту переполнила меня, всё росла я день ото дня, но стало тесно мне в этом деревце, и дозволило мне небо принимать порою человеческое обличье, чтоб тебя могла я иногда навещать.

Принц пришел в восторг от этих слов и почувствовал себя безмерно счастливым от такого дара небес. Несколько часов они беседовали, и говорила она столь мудро, рассудительно, что появилось у принца страстное желание увидеть Мирточку лицом к лицу. Девушка ему на это возразила:

— Дозволь мне сначала песенку тебе пропеть, и тогда увидишь ты меня.

Тут она запела:

Тихо, мирт мой милый. Тихо в мире всём. Лунное светило Служит пастухом Для отары звездной. В небе — водопой. Тихо, мирт, и поздно… Свидимся с тобой.

И пока она пела, листья на деревце нежно шелестели, облака плыли по небу медленно, а фонтан журчал в саду тихо-тихо, и мелодия той песни была столь певучей, сладкозвучной, что заснул принц, сам того не заметив, но едва закрыл глаза он, поднялась тихонечко Мирточка и скрылась в своем зеленом пристанище. Проснулся поутру принц и увидел, что скамеечка пуста; так и не мог понять он до конца, было ль то всё наяву или во сне; но когда он посмотрел на деревце и увидел, всё оно усыпано цветами, то решил, что, наверное, Мирточка не пригрезилась ему. Никто ещё так страстно не желал наступления ночи, как он. Едва только начало вечереть, удалился он к себе, сел на краешек кровати и принялся поджидать Мирточку. Вот уже и солнце село, вот и сумерки спустились, ночь настала. Зашелестели листочки на деревце, и появилась Мирточка, уселась на скамеечку и принялась рассказывать истории всякие, прекраснее которых он никогда ничего не слышал. Слушал принц и всё наслушаться не мог, и когда он снова попросил дозволить ему свет зажечь и на неё взглянуть, вновь запела она песенку свою:

Тихо, мирт мой милый, Всюду и везде. Птица приклонила Голову в гнезде. Для отары звездной В небе водопой. Тихо, мирт, и поздно… Свидимся с тобой.

И снова задремал принц и проснулся только утром, как и прежде в некотором смятенье, и снова дожидался он наступления ночи с тем же нетерпением. Но и в этот раз было всё, как прежде: попросит он разрешения взглянуть на неё, а она запоет свою песенку и нагонит на него дрему. Так прошло семь ночей, и за это время преподнесла она ему немало мудрых уроков, как страною управлять, как — народом. Ещё пуще разожгла она тем самым любопытство принца, ещё больше прежнего захотелось ему увидеть Мирточку. И тогда велел он укрепить под потолком своей комнаты сеть шелковую, чтоб в любой момент её можно было незаметно опустить; сделал так и снова стал ночи дожидаться. И вот в урочный час появилась Мирточка на своей скамеечке и начала ему глубокомысленно растолковывать, в чём сущность настоящего доброго князя-правителя, а потом уж собралась было снова петь свою колыбельную, но он обратился к ней с такими словами:

— Сегодня дай мне песенку тебе пропеть.

После долгих уговоров уступила она, и пропел он тогда такую песенку:

Слышишь голос родниковый, Стрекозиный резкий звон? Слушай, слушай, слушай снова! Умерший во сне — спасен! Тот спасен, навек крылатый, Кто на небо вознесен, Райской сини соглядатай, — А крыла дарует сон! Тот спасен, дитя простора, Кто отринул нашу тьму. Спи, сновидь, летай — я скоро Разбужу и обниму!

Пел принц песенку свою так нежно-убаюкивающе, что Мирточка сама не заметила, как задремала подле его ног; и тогда опустил он сеть, накинул её на Мирточку, а потом засветил лампу и увидел он, — святые небеса! — как вы думаете, кого? Деву чудную — краше не бывает на свете: лицо её — как ясная луна, такое нежное и чистое, а кудри — словно золото переливаются на лбу, на голове — изящный венчик, сплетенный весь из миртовых цветов; наряд на ней расшитый серебром, и руки сложены молитвенно. В немом восторге, в изумленье полном принц долго созерцал свою подругу и наставницу свою, но радости не смог тут удержать и крикнул он, ликуя:

— О совершенство, добродетель, красота, сколь облик твой прекрасен! Кто тебя хоть раз увидит, тот уж не сможет жить без тебя!

Тут взял её он руку и надел свое кольцо серебряное на пальчик, потом молвил:

— О, пробудись ото сна, прелестная подруга, возьми ты сердце у меня и трон, не покидай меня отныне!

Проснулась в тот же миг она и, увидав, что лампа зажжена, зарделась и затушила её тотчас же. Потом запричитала Мирточка, заплакала: ты, мол, поймал меня врасплох, не будет счастья нам. Но принц уж так просил у неё прощения, что простила его Мирточка и пообещала стать его женой, правительницей той страны, коль будет ей на то родительское благословение. А принц пускай всё приготовит к свадьбе и спросит позволения родителей её, но до того им больше видеться нельзя, мол, вовсе. Принц согласился на всё, только спросил, как он ей даст знать, что все приготовления закончены, на что она отвечала:

— Повесь маленький серебряный колокольчик на самую верхушку деревца, и как только ты позвонишь, я тотчас же явлюсь.

С этими словами разорвала она сеть, дерево зашуршало, и Мирточки уж и след простыл.

Едва только день занялся, как принц созвал к себе своих министров и советников, сообщил им о том, что он вскоре собирается жениться и что они должны всё справить для проведения самых наироскошных свадебных торжеств, какие только бывали в этой стране. Обрадовались этому советники необычайно и нижайше попросили только огласить имя невесты, чтобы можно было сделать специальную светящуюся монограмму. На это принц ответил:

— Первая буква её имени «М», и к празднику везде, где только можно, должны быть изображены миртовые веточки.

Советники собрались уж было уходить, как вдруг неожиданно пришло известие, будто в придворном зверинце взбесился кабан, вырвался на волю и перебил весь китайский фарфор, что был выставлен на обозрение в стеклянных беседках; если зверь не будет немедля пойман и убит, говорилось там, то перекусает он всех кабанов и те тоже взбесятся, и тогда уже они все вместе легко обратят Фарфорию в груду осколков. Дело не терпело отлагательства, и потому принц наказал советникам заняться приготовлениями к празднеству, а сам выехал со своими егерями на охоту.

Когда принц выезжал со двора, девять злых девиц — те самые, которые не принимали участия во всеобщем ликовании, когда миртовое деревце вносили в город, — принаряженные, напомаженные, высунулись из окошка, надеясь, что принц заметит их и поприветствует, но всё напрасно, хоть они даже и на подоконник легли и уж так далеко высунулись, что того и гляди на дорогу вывалятся. Принц и бровью не повел, сделал вид, будто и вовсе не замечает их. Раздосадованные таким обращением, собрались они все вместе и решили принцу отомстить за это. Ведь историю-то со взбесившимся кабаном они сами нарочно выдумали, чтобы заставить принца, который теперь нигде не показывался, выйти из дворца. А китайский фарфор в беседке — так это они подговорили слуг своих разбить. И вот как раз в тот момент, когда они все собрались, вошел отец одной из девиц — она была самая старшая из них — и сообщил дамам, что они должны готовиться к свадьбе, принц, мол, женится на некоей принцессе М., и ещё велел он, дескать, всё иллюминировать и украсить веточками миртовыми. Едва они остались одни, как тут же дали волю своей злости, ведь каждая из них воображала, что займет трон фарфоровой страны.

Велели они тогда прийти строительных дел мастеру и приказали вырыть подземный ход прямо к спальне принца; захотели они подсмотреть, кого это он там прячет. И вот, когда был тот ход подземный готов, подговорили они ещё одну молодую девицу пойти с ними, сами-то не сказали, что затевают, ну а та согласилась, но из любопытства только, не по злому умыслу; взяли же они её с собою только для того, чтобы там оставить и потом на неё всё свалить. И вот однажды ночью взяли они фонари и пробрались подземным ходом в комнату принца, всё обыскали-обшарили, всё перерыли и были крайне удивлены, оттого что ничего особенного не обнаружили, кроме вот, пожалуй, дерева миртового. На нем-то они и выместили всю злость свою, пооборвали все ветки да листья, а когда они хотели было и верхушку у него сломать, зазвенел колокольчик и нежданно-негаданно вышла прямо из дерева Мирточка в платье нарядном подвенечном — думала она, что это принц её на свадьбу кличет. Поначалу изумились злодейки, но потом догадались, что красавица эта и будет будущей княгиней, навалились они на неё да и убили самым жесточайшим образом — разрубили Мирточку на мелкие кусочки, каждая взяла себе по пальчику бедняжки; только та, десятая, девица осталась непричастной, плакала и причитала всё она, ну а те злодейки заперли её, да и скрылись тем же путем, что пришли.

Когда же камергер принца, которому под страхом смертной казни было велено каждый день поливать миртовое деревце и убирать в комнате так же усердно, как и в присутствии принца, вошел в комнату, чтобы сделать так, как было приказано, охватил его ужас неописуемый от представившейся перед ним картины — на полу в крови, растерзанная, лежала Мирточка, а само деревце стояло всё поломанное и без листьев. Никак не мог он взять в толк, что всё это значит, ведь не ведал он ничего о существовании Мирточки. Тут девица молодая, что забилась, обливаясь слезами, в уголок, рассказала ему, как всё было. Горько плача и рыдая, подобрали они все косточки, все кусочки бедняжки погубленной и закопали их под растерзанным деревцем в кадке, так что получилось даже что-то наподобие могилки; потом вымыли они пол чисто-чисто и полили деревце водой, перемешанной с кровью, всё убрали в спальне принца и заперли её, а сами, подгоняемые страхом, поспешили скрыться, барышня же взяла себе на память локон убиенной Мирточки.

Тем временем все приготовления к свадьбе были почти закончены, и принц, так и не обнаружив взбесившегося кабана, вернулся снова в город. Перво-наперво пошел он к горшечнику и его жене, рассказал им всю историю про Мирточку и попросил у них родительского благословения. От восторга старики чуть дара речи не лишились, услыхав, что в деревце том миртовом выросла дочка, и теперь им стало ясно, отчего так полюбили они деревце. Радостно дали они свое согласие и отправились вместе с принцем во дворец, чтобы собственными глазами увидеть свою доченьку. Но когда вошли они в комнату, где стояло деревце, открылась им печальная картина: на полу — пятна крови, а деревце всё истерзано, поломано, рядом же — могилка. Закричал тут принц, закричал горшечник, закричала жена его:

— О, невеста моя возлюбленная!

— О, дитя наше дорогое! Где же ты? Покажись, предстань перед родителями твоими несчастными!

Никакого отклика на их мольбы, и отчаяние их было безмерно. И сидели они все трое, горемычные, подле деревца и поливали его своими слезами, и всё в стране в смятении были полном и печали.

Так, страдая и мучаясь, принц, горшечник и жена его продолжали усердно выхаживать свое деревце, отдавали они ему всю душу, и вот появились на нем новые побеги, отчего все возрадовались необычайно, только на верхушке недоставало ещё нескольких листочков да на одной большой ветви — пяти веточек, а на другой — четырех, лишь один отросточек начал только-только выходить.

На него-то и глядел принц день-деньской, и каково же было его изумление, когда однажды утром он увидел, что отросток вырос, а на нем — колечко, которое он дал Мирточке, и казалось, что и впрямь это пальчик настоящий с тем кольцом серебряным. Никакими тут словами не выразить восторг, охвативший принца, ибо он решил теперь, что Мирточка оживет и будет жить. На следующую ночь сидели они все трое подле деревца и молили его наинежнейшими словами подать хоть какой-нибудь знак. Зашумело-зашелестело деревце и откликнулось такою песенкой:

Пощадите! Поглядите! Пальцев нету девяти! Принц, вон мирт стоит пригожий, А ветвей ведь — девять тоже! Что ж им попусту расти? Пощадите! Рассудите! Девять пальцев мне верните!

Взволновались принц и родители от песни той, и повелел принц на следующий день разослать гонцов по всей стране — кто доставит во дворец самую красивую миртовую веточку, наградит того он щедрою рукою по-королевски. Дошел слух сей и до злодеек тех, что расправились с Мирточкой так жестоко, и обрадовались они тому известию, потому что каждая в тот день ужасный унесла с собою по пальчику Мирточки и закопала в землю, ну а вскоре появились всходы на том месте. Вот нарядились они, разукрасились и пошли чередою во дворец, каждая со своею веточкой, ибо думали они, что слова принца давешние означают, что он руку свою той отдаст, что доставит лучшую веточку. Принял принц их веточки и велел передать, что даст ответ им вскоре, они же, мол, пусть готовятся к празднику большому. И вот когда все веточки положил он перед деревцем, раздался тогда из деревца голосок:

Веточки мои, о где вы? Пальцев нет у юной девы. Пальцы, принц, мои найди И к венцу меня веди.

Тогда закопал принц девять веточек и девять пальчиков под деревцем, и в тот же день проросли девять новых росточков. Тут пришла во дворец та самая девушка, что взяла с собою только локон на память, и оставила пальчик с кольцом, бросилась к принцу в ноги и сказала:

— Государь мой, нет у меня миртовой веточки, да и рада я тому, что нет её у меня; но хочу я отдать тебе этот локон и просить тебя об одной милости.

Обещал ей принц исполнить всё, и поведала она ему тогда, как убийство свершилось, и попросила его простить камергера, что в страхе прячется с тех пор, и дозволить им обручиться.

Дал тогда принц ей письмо, в котором написал, что прощает своего камергера, и побежала она в лес, где её возлюбленный в дупле прятался и куда она ему каждый день еду носила. Обрадовался камергер счастью такому и вернулся вместе с девушкой в город. Принц же закопал тот локон. Снова деревце тогда заговорило:

Вернулась вся Моя краса. Жених, зови На пир любви!

И вот велел тогда принц созвать весь народ ко дворцу на пир великий, и когда все собрались, вынесли деревце миртовое под балдахином, горшечник же и его жена укрепили сверху венчик из цветов, золотыми нитями переплетенный, и вот тут и появилась Мирточка, из деревца вышла, в подвенечном платье прекрасном, и, обливаясь слезами радости, сердечно обняли её родители, — ведь ни разу ещё не видали они свою дочку; подошел и принц, счастливый, поприветствовать невесту свою. Увидали всё это злодейки, не по себе им стало, пот холодный их прошиб; принц же обратился к своим подданным с таким вопросом:

— Что заслуживает тот, кто обидит Мирточку, кто зло ей причинит?

Каждый выступил, и все придумывали наказание одно страшнее другого, и когда очередь дошла до злодеек, сказали они в один голос:

— Провалиться тому с головою сквозь землю, пусть только руки одни торчат из земли.

Не успели они вымолвить это, как расступилась земля и сгинули злодейки, а на месте том поднялась трава дикая, коринник пальчатый. Ну а потом справили свадьбу принца и Мирточки, и тогда же обвенчались камергер с той девушкой. Вскоре небо подарило принцу сына, и досталась ему колыбелька красивая, что изготовил когда-то старый горшечник.

Народ весь в стране веселился и радовался.

А миртовое деревце скоро разрослось, превратилось в дерево могучее, и пришлось пересадить его в чисто поле. Пожелала тогда Мирточка, чтоб росло оно у хижины её родителей; так и сделали, а хижина со временем превратилась в дом большой, красивый, а потом уж рядом с деревом тем целый лес миртовый вырос, и внучата горшечника и его жены играли в нем, ну а когда старики умерли, похоронили их, согласно их желанию, под тем деревом миртовым. Теперь уж и принц с Мирточкой покоятся там, ибо нет их ныне в живых, — думаю, что умерли они уже, ведь всё это было так давно-давно.

ЙОЗЕФ ФОН ЭЙХЕНДОРФ

ОСЕННЕЕ ВОЛШЕБСТВО

Рыцарь Убальдо в один светлый осенний вечер отстал от своей свиты во время охоты и в полном одиночестве ехал между пустынными лесистыми горами, когда увидел, как с горы спускается человек в странной и пестрой одежде. Незнакомец не замечал его до тех пор, пока рыцарь не загородил ему дорогу. Убальдо с удивлением увидел, что куртка незнакомца изящна и великолепно украшена, хотя уже старомодна и потрепана. Лицо странника было прекрасным, но бледным, борода — дикой и неухоженной.

Они поздоровались, и Убальдо рассказал, что он, к несчастью, здесь заблудился. Солнце уже скрылось за горами, и всё кругом было пустынно. Незнакомец предложил рыцарю переночевать сегодня у него; завтра рано утром он покажет ему единственную тропу, которая выводит из этих гор. Убальдо охотно согласился и последовал за своим провожатым через лесистые ущелья. Скоро они оказались у скалы, в подножье которой была устроена просторная пещера. Большой камень лежал посередине пещеры, на камне стояло распятие. «Ложе, прикрытое сухой листвой, заполняло заднюю часть кельи. Убальдо привязал своего коня у входа, а хозяин молча принес вино и хлеб. Они сели рядом, и рыцарь, которому одежда неизвестного казалась малоподходящей для отшельника, не смог удержаться от вопроса о его прежней жизни. «Не спрашивай, кто я», — ответил отшельник строго, и его лицо стало при этом мрачным и недружелюбным. Однако Убальдо заметил, что, когда он сам начал рассказывать о некоторых странствиях и доблестных делах своей юности, отшельник встрепенулся, а потом снова замкнулся в глубоком раздумье.

Наконец усталый Убальдо улегся на предложенное ему ложе и скоро заснул, в то время как его хозяин расположился у входа в пещеру.

Среди ночи рыцарь, испуганный неспокойными сновидениями, проснулся. Он выглянул из пещеры. Луна ярко освещала тихое ожерелье гор. На площадке перед пещерой он увидел незнакомца, который беспокойно расхаживал взад и вперед под высокими колеблющимися деревьями. Он пел высоким голосом песню, из которой Убальдо удалось уловить такие слова:

Прежних песен прелесть манит, Тайный трепет тихо тянет Из тоскливой глубины. Грех стиха оставь в покое — Или чудо вековое Ниспошли мне с вышины! «Боже!» — я взываю страстно. Но, туманно и неясно, Меж тобой и мной встает Образ мира, образ чащи, Повелительно молчащей. Я страшусь твоих щедрот! Ах, воистину, Спаситель, Ты сошел в сию обитель Во спасение людей. Крест воздвигся как преграда На пороге бездны ада. Пропадаю! Пожалей![11]

Певец замолчал, уселся на камень и, казалось, начал бормотать невнятные молитвы, которые, однако, скорее звучали как заклятья. Журчанье горных ручьев, тихий шелест сосен странно сплетались с голосом отшельника, и Убальдо, сломленный сном, снова опустился на свое ложе.

Едва заблестели на вершинах первые утренние лучи, как отшельник разбудил рыцаря, чтобы показать ему путь домой. Радостно вскочил рыцарь на коня, и его странный спутник молча пошел рядом с ним. Скоро они достигли вершины последней горы, и их глазам внезапно открылась сверкающая долина с ручьями, городами и замками, озаренная прекрасной утренней зарей. Казалось, и отшельник был удивлен. «Ах, как хорош мир!» — смущенно воскликнул он, прикрыл лицо руками и поспешил обратно в лес.

Покачав головой, рыцарь устремился по знакомой дороге к своему замку.

Любопытство привело его в скором времени снова в эти места, и после не очень долгих поисков он оказался у пещеры. Отшельник встретил его не так мрачно и напряженно.

Убальдо догадался по подслушанному ночному пению, что отшельник жаждет искупить тяжкие грехи, но ему показалось, что незнакомец бесплодно сражается со своим искушением, так как во всём его облике не было ничего от светлой уверенности действительно преданной богу души, и часто во время беседы, когда они сидели рядом, со страшной силой прорывалось подавленное земное страдание в его безумных и горящих глазах, причем все его черты странно искажались и изменялись.

Это побудило доброго рыцаря к частым посещениям, чтобы всей силой своего неомраченного духа помочь и поддержать страждущего. Отшельник не открывал своего имени, не рассказывал о своей жизни, казалось, его страшило прошлое. Но с каждой встречей он становился спокойнее и доверчивее. Доброму рыцарю однажды даже удалось уговорить отшельника вернуться с ним вместе в его замок.

Был уже вечер, когда они подошли к замку. В камине запылал жаркий огонь, рыцарь велел принести самое лучшее вино, которое у него было. Отшельник впервые почувствовал себя почти уютно. Он очень внимательно рассматривал меч и другое оружие, мерцавшее в отблесках каминного огня на стене, а потом молча и долго глядел на рыцаря.

— Вы счастливы, — сказал он, — и ваш уверенный, радостный, мужественный образ вызывает во мне почтение и робость; через страдания и радости с волнением и спокойствием идете вы по жизни, отдаваясь ей, как тот корабельщик, который точно знает, куда он должен править, и волшебные чудесные песни сирен не собьют его с пути. Рядом с вами мне часто казалось, что я или трусливый глупец или безумец.

Есть люди, опьяненные жизнью, — ах, как страшно потом снова стать трезвым!

Рыцарь, который не хотел оставить без отклика необычные высказывания своего гостя, настойчиво просил его доверить ему наконец историю своей жизни. Отшельник задумался.

— Если вы мне обещаете, — сказал он наконец, — молчать о том, что я вам расскажу, и разрешите мне не называть никаких имен, то я это сделаю.

Рыцарь протянул ему руку и обещал с радостью всё, что его гость потребовал, пригласил хозяйку дома, в молчании которой он был уверен, чтобы она послушала рассказ, давно ожидаемый ими обоими. Она пришла, неся одно дитя на руках, а другое ведя за руку. Это была высокая прекрасная женщина на исходе отцветающей юности, ласковая и нежная, как закатное солнце, исчезающая красота которой ещё раз возрождалась в прелестных детях. Её появление привело отшельника в явное смятение, он раскрыл окно и долго смотрел на ночной лес, чтобы прийти в себя. Успокоившись, он подошел к ним, они все сели поближе к пылающему камину, и он начал рассказывать:

— Осеннее солнце сияло и согревало цветные туманы, скрывавшие долины вокруг моего замка. Музыка смолкла, праздник заканчивался, и веселые гости разъезжались в разные стороны. Это был прощальный праздник, который я давал в честь самого любимого друга моей юности, отъезжавшего сегодня со своим войском, чтобы в крестовом походе помочь великому христианскому воинству завоевать землю обетованную. С самой ранней юности крестовый поход был единственным предметом наших желаний, надежд и планов, и даже сейчас я погружаюсь с непередаваемой грустью в воспоминания о том милом и прекрасном времени, когда под высокими липами на склоне горы, где стоял мой замок, мы вместе следили за плывущими облаками, провожая их в ту благословенную, чудесную страну, где Готфрид и другие герои жили и воевали в светлом блеске славы. Но как быстро всё изменилось во мне! Барышня, цветок прелести и красоты, которую я видел всего несколько раз и которую с первой встречи полюбил неодолимой любовью, о которой сама барышня ничего не знала, приковала меня к моим горам. И вот теперь, когда я вошел в силу, чтобы воевать, я не мог уехать и отпускал моего друга одного.

Она тоже была на празднике, и я блаженствовал безмерно, созерцая её красоту. Утром, когда она уезжала и я помогал ей вскочить на коня, я осмелился открыть ей, что только ради неё не иду в крестовый поход. Она ничего не ответила мне, только посмотрела на меня, как мне показалось, испуганно и быстро умчалась.

Рыцарь и его супруга, услышав это, посмотрели друг на друга с явным удивлением. Но гость этого не заметил и продолжил рассказ:

— Все уехали. Солнце освещало через высокие сводчатые окна пустые залы, где звучали только мои одинокие шаги. Я выглянул из окна в эркере, в молчаливых лесах звучали изредка удары топоров дровосеков. Какое-то неописуемое томление овладело мною в этом одиночестве. Я не мог этого выдержать, вскочил на коня и поскакал на охоту, чтобы дать стесненному сердцу вздохнуть.

Я долго скакал, и наконец, к моему удивлению, оказалось, что местность, где я находился, была мне ранее совершенно неизвестна. Задумавшись, с соколом на руке, ехал я по прекрасной долине, освещаемой косыми лучами заходящего солнца, осенние паутинки летали как вуаль в ясном голубом воздухе, высоко над горами звучали прощальные песни улетавших птичьих стай.

И вдруг я услышал, как недалеко от цепочки гор перекликались валторны. Какие-то голоса сопровождали музыку волторн пением. Никогда раньше не наполняла меня музыка таким чудесным томлением, как эти звуки, и даже сегодня я помню многие строфы из песни, как бы принесенные на крыльях ветра:

Над землей, увы, не вешней, Птицы сирые летят. Бесприютней, безутешней Мысли кружат и парят. Рвется сердце, внемля рогу, В одинокую дорогу. Гор вершины голубые По-над лесом восстают, Речек струи водяные С тихим плеском вдаль бегут. Облака, ручьи и птицы — Всё куда-нибудь стремится. Кудри — золотом червонным, Тело — юностью цветет. Вслед за летом непреклонным Прелесть прошлая пройдет. Рог умолкнет, цвет увянет, Счастье сниться перестанет. Руки жаждают объятья, Поцелуев ждут уста, Грудь томится в тесном платье, Негой пылко налита. Рог зовет тебя вначале, А потом — одни печали.

Я был вне себя от этих звуков, проникавших прямо в сердце. Мой сокол, как только зазвучали первые строфы, испугался, взвился в небо с пронзительным криком и не вернулся ко мне.

Я же не мог устоять перед песней валторн и пошел вслед за ней, растерянный и смущенный; песня то звучала вдали, то слышалась совсем рядом.

И вот я вышел из леса и увидел белый замок на горе передо мной. Рядом с замком, с вершины и до кромки леса, сиял чудесный сад яркими красками, окружая замок волшебным кольцом. Все деревья и кусты, ярче, чем обычно, раскрашенные осенью, были пурпурными, золотистыми и огненными; высокие астры, эти последние созвездия уходящего лета, излучали там разноцветные мерцания. Заходящее солнце бросало свои лучи на прелестные газоны, фонтаны и окна дворца, ослепительно блестевшие.

Я заметил, что звуки валторн, которые я раньше услышал, доносились из сада, и среди этого сияния под дикими виноградными лозами я увидел, испугавшись, барышню, ту, которой были заняты все мои мысли; прогуливаясь, она сама пела. Увидев меня, она замолчала. Красивые мальчики в шелковых одеждах поспешили ко мне и увели моего коня.

Я летел через изящно позолоченные ворота на террасу в саду, где стояла моя возлюбленная, и, ошеломленный такой красотой, опустился перед ней на колени. На ней было темно-красное платье: длинная вуаль, прозрачная, как летние паутинки осенью, овевала золотые локоны, скрепленные надо лбом великолепной астрой из сверкающих драгоценных камней.

Ласково она подняла меня с колен и трогательным голосом, как бы надломленным от любви и страдания, произнесла: «Прекрасный и несчастный юноша, как я тебя люблю! Я люблю тебя уже давно, и, когда осень начинает свои таинственные праздники, с каждым годом пробуждаются мои чувства с новой неодолимой силой. Несчастный! Как ты попал в круг моих звуков? Оставь меня и беги!»

Меня потрясли её слова, и я заклинал её всё рассказать и объясниться. Но она не отвечала, и в молчании шли мы рядом друг с другом через сад.

Наступил вечер. Некое странное величие исходило от всей её фигуры.

«Ну так знай, — сказала она, — твой друг детства, который сегодня распрощался с тобой, — предатель. Меня вынудили стать его невестой. Дикая ревность помешала ему открыть тебе свою любовь. Он не уехал в Палестину, он приедет завтра, чтобы увезти меня и в отдаленном замке спрятать от всех человеческих взоров.

Теперь я должна уйти. Мы не увидимся больше никогда, если он не умрет».