Всесильный

Но некоторые материальные объекты вы можете воспринимать, как часть себя. Например, ваше тело — материальный объект, но оно принадлежит вам, ваша личность легко управляет телом, это часть её самой. Передвинуть руку или сжать ладонь в кулак можно усилием мысли. Вы с кем-то контактируете, здороваетесь, или встречаетесь на ринге и четко понимаете, что есть ваша рука и есть чужая. У вас есть шанс передвинуть и чужую руку, но это не произойдет само собой. Если на руку наложить анестетик, или даже удалить ее, личность не уменьшится. Вы останетесь собой. Просто исчезнет возможность управлять рукой. Поэтому восприятие своей руки, как части самого себя, несколько условно. Ваше тело — это не совсем вы.

В мире царствует сильнык. Личность стремится увеличить свою мощь, безопасность и, как следствие, надежность своего существования, расширяя собственное «Я» и получая влияние на некоторые объекты материального мира.

Наиболее древний способ утвердить себя и тем самым распространить свою личность вовне можно через доминирование среди себе подобных. В простейшем случае это лидерство, право сильного, иногда рабство, феодальное право или просто отношение между начальником и подчиненными. Командовать, господствовать над другими для многих является важнейшей страстью и целью их существования. И стремление расширить свое доминирование ненасытно. «Государство — это я» — говорил, по слухам, Людовик XIV. Но иногда и этого мало, хочется покорить соседей, сначала ближних, потом далеких. Рвущемуся к власти никогда не навластвоваться всласть, молитву Окуджавы исполнить нельзя. Но властолюбца можно вылечить общими усилиями. Или медикаментозно, как лечат тех, кто мыслят себя Наполеоном.

Издревле существует и другой способ утвердить себя. Все животные защищают свое гнездо и свою территорию, как себя самого. Человек — не исключение. У людей даже возникло сакральное понятие «священное право частной собственности». Это то, чем личность может свободно распоряжаться и что воспринимает, как часть себя самой. Л. Троцкий в своих воспоминаниях описывает, как его в Петрограде посетили иностранные дипломаты и пожаловались на революционных матросов, которые экспроприировали их автомобиль. Л. Троцкий саркастически замечает, что они были так возмущены, как будто у них отняли ногу или руку. И напрасно беднота надеется, что верхи насытятся и успокоятся. Стремление распространить свое «Я» вовне не имеет границ. Можно ограничить его законом, но вылечить нельзя.

Зачатие веры

Тёма высказывается лаконично, односложно. Двух слов пока связать не может, но уже кое-что соображает. Ему уже не интересно просто разглядывать мир. Он, по мере своих возможностей, действует. Нравятся ему игрушки на электрическом ходу. Нажимаешь кнопку на животе у клоуна — и он потом долго кувыркается по ковру без всякой помощи Тёмы. А когда дедушка запускает ему машинку для движения по кругу, Тёма недоволен:

— Сам! — Говорит он непреклонно. Ловит машинку, давит на кнопку и важно ставит её на пол.

Он быстро понял, что живет в эпоху кнопочной цивилизации. С удовольствием включает настольную лампу, чайник (даже пустой: нужно следить, чтобы он был наполнен), пылесос, принтер или фонарик. Он теперь даже умеет всё это и выключать.

По мере своих сил, Тёма внимательно исследует окружающую среду. Обнаружив шуруп на кресле или журнальном столике, он пробует нажать и на шуруп.

В то же время, он заметил, что соседский Мурзик прыгает без его помощи, и даже выключить Мурзика у Тёмы не получается. Тёма пробовал, но теперь не решается. А вот бульдозер около дома работает вообще без выключателя, но и не сам по себе. В кабине Тёма увидел дядю-водителя и всё тут же осознал. Поэтому, когда у него на глазах башенный кран перетаскивал строительную панель на большой высоте, Тёма показал пальцем и уверенно сказал:

— Дядя!

Самого дядю видно, конечно, не было — Тёма сделал логическое заключение.

А как-то нас на прогулке неожиданно застала гроза. Сверкнула молния, и Тёма с недоумением огляделся вокруг. Потом над нами раздался мощный раскат грома. Тёма на мгновение замер и произнес:

— Дядя!

При этом он значительно показал пальчиком в небо. В голосе его слышались трепет и уважение.

Жизнь и новизна

Жизнь дается только раз, ее нужно охранять. И всё живое остро реагирует на внезапное изменение во внешней среде. Появился ли вызов? Чего теперь можно ждать? Что следует делать? Главное тут — неожиданность. Когда ты один в квартире, тихие шаги в соседней комнате впечатляют сильнее, чем гремящий телевизор. Но когда событие повторяется, оно уже не так интересно. Череда перемен тоже надоедает.

У человека острая реакция на новизну превратилась в движущую силу его связи с миром. Пытливость, неравнодушие к окружающему, забота о будущем — у нас это смысл жизни. Поэтому познание необычного — не блажь бездельника. Это важно для любого, имеющего здоровую психику, а не только для избранных.

Но всё приедается. Старые люди, раньше или позже, постепенно утрачивают любопытство. Остроты становится всё меньше. Что бы ни случилось, с подобным они уже когда-то сталкивались. Как говорил библейский мудрец, «что было, то и будет, и нет ничего нового под Солнцем». А ведь «многие знания — многие печали». Старика уже не так страшит окончание его присутствия здесь и сейчас. Всё уже повидал и всё испытал. Спасибо. Как сказано об отце Аврааме: «И умер он в глубокой старости, насыщенный жизнью».

Ну, конечно, немного пугает сам момент перехода в небытие. Пугает, но интригует.

Насыщение жизнью

Всякая тварь — жалкая амеба, заяц или даже берёза — хочет сохранить жизнь. Ведь это всё, чем она располагает. А жить, как известно, опасно; от этого умирают. Страх смерти заложен в нас природой, иначе мы бы не выжили в мире, полном угроз. Смерть ужасна, но без нее — никак, это наша сестра. В загробную жизнь уже даже и слабаки не верят.… Не было бы смерти, нечего было бы желать, бояться и не о чем сожалеть. И если бы мы когда-либо, вдруг, встретили мыслящее бессмертное существо, то у него не было бы чувств, так как оно ничего бы не хотело, и отсутствовал бы повод чего-то опасаться. Поэтому оно бы ничего не совершало. Для него текущий момент был бы воплощением вечности. Этот демон равнодушно бы мыслил, но «без слез, без жизни, без любви».

Жизнь дается только раз, ее нужно охранять. И всё живое остро реагирует на внезапное изменение во внешней среде. Появился ли вызов? Чего теперь можно ожидать? Что следует делать? Главное тут — неожиданность. Когда ты один в квартире, тихие шаги в соседней комнате впечатляют сильнее, чем гремящий телевизор. Но, когда событие повторяется, оно уже не так интересно. Впрочем, и череда перемен тоже надоедает.

У человека острая реакция на новизну превратилась в движущую силу его связи с миром. Радость пребывания на этом свете у нас не сводится к возможности потреблять блага. Пытливость, неравнодушие к окружающему, забота о будущем — у нас это смысл жизни. Поэтому познание необычного — не блажь бездельника. Это важно для любого, имеющего здоровую психику, не только для избранных.

Но всё приедается. Старые люди, раньше или позже, постепенно утрачивают любопытство. Остроты становится всё меньше. Что бы ни случилось, с подобным они уже сталкивались когда-то. Как говорил библейский мудрец, «что было, то и будет, и нет ничего нового под Солнцем». А ведь «многие знания — многие печали». Старика уже не так страшит окончание его присутствия здесь и сейчас. Всё уже повидал и всё испытал. Спасибо. Ну, конечно, немного пугает сам момент перехода в небытие. Пугает, но интригует. Как сказано об отце Аврааме: «И умер он в глубокой старости, насыщенный жизнью».

Разум утешает старого человека. За прошедшие годы он уже примирился с неизбежностью своего ухода. И, тем не менее, если переходя дорогу, отвлекшись на что-то, он услышит внезапный сигнал автомобиля, то он вздрагивает, как молодой. Тело живет по своим законам, учитывает лишь свои желания и принимает во внимание только то, что необходимо в данный момент. Сознание давно уже познало законы природы. Оно тоже прислушивается к сиюминутным потребностям, но исходит из логики, помнит прошлое, и не забывает об условиях, достаточных для поддержания дальнейшей жизни.

Не всё дело в брюках

Дима хорошо помнит, как будто это случилось вчера, как ему впервые купили брюки. Как у совсем взрослых, даже у матросов. Он был счастлив и горд. Ни у кого из друзей во дворе и в детском саду брюк не было. Колготки, рейтузы, шаровары, штанишки до колен, всё, что угодно, но не брюки. Он не девчонка, одеждой не интересовался, это было с ним первый и единственный раз в жизни. Дима выставлял напоказ обновку всем приходящим в их дом гостям, а если они не спешили проявить восторг, демонстрировал ширинку и показывал, как она застегивается на пуговицы.

Когда потом в садике проводили утренник, воспитательница, тетя Валя, именно Диму назначила принимать парад. Все, и даже из старшей группы, проходили мимо Димы, отдавали ему честь и Дима понял, как это здорово и приятно — быть главным. А вечером с ним беседовал папа о начальниках. Их не всегда уважают и очень редко любят. Иногда боятся, иногда ненавидят, иногда презирают. Но начальнику это и не важно, он все равно всегда недоволен жизнью и мечтает покомандовать своим начальником. Но тяжелее всего самому большому начальнику, он мечтает покорить соседнего, самого большого, начальника.

Обыденность

Он сидел на стуле. На самом обычном стуле, на котором он сидел уже много лет. Но всё было совсем не так, как всегда. Стул перестал быть неподвижным, он отзывался на движения тела и даже на повороты головы. Он не просто сидел, он парил. Всего было очень много, всё было широким и далекое казалось близким. Юным, нежным и бесконечным. Удалялось, вновь наступало, светило зеленым и пахло чем-то живым.

Это был старый, потертый стул и он не стал вдруг волшебным. Просто на этот раз он поместил его на тихой весенней поляне.

Восхитительный уродец

Родился я в маленьком городишке. Но это теперь я говорю — маленький. А тогда окружение казалось мне беспредельным. Дом наш был большой, трехэтажный. Таких было всего два. Напротив, через дорогу, стояли длинные бараки, там жили чертежники, я называл их строение «чертежитие», чем очень их веселил. Своих детей они еще не нажили.

За соседним домом начинался «хитрый» рынок — толкучка. Нам с Валериком заходить туда не следовало, да мы и не заходили: всё и так было хорошо видно. Женщины продавали там ерунду — всякие тряпки, а у мужчин было разложено на газетах много интересного: инструменты, трубки, никелированные детали, линзы и много еще чего непонятного. Мы только, бывало, заскакивали ненадолго, хотелось рассмотреть эти богатства поближе. И тут же поворачивали обратно. Иногда там выступали клоуны, Тогда мы ходили с мамами.

Мне уже шел четвертый год, а Валерик был на два месяца старше и лучше разбирался в жизни. И он метко стрелял из рогатки: ему даже удалось попасть в лампочку над подъездом — я видел сам. Когда мы играли вдвоем, Ленька из соседнего дома не брызгал в нас водой из своей клизмы.

Однажды, когда из передвижного цирка выкарабкался ручной медведь, все в страхе разбежались, и рынок моментально опустел. Но мы-то понимали, что медведь ученый и совершенно безобидный. Сокровища, разложенные на газетах, остались без хозяев и, как бы, принадлежали теперь нам. Столько нам было даже не нужно. Но Валерик знал, что хозяева потом, когда уведут медведя, вернутся за своим добром и лучше ничего не трогать.

Самое интересное начиналось за рынком. Там был пустырь, на котором росли камыши, стояла старая сломанная машина и жили собаки. За пустырем белели солдатские палатки, и в них всегда что-то происходило: строевые занятия, переклички, танцы и драки. В палатках даже иногда стреляли, так говорил Лобан. Он уже был почти взрослый и ходил в школу. Но мы с Валериком стрельбы не слышали ни разу, хотя внимательно прислушивались, стоя за углом столовой. На пустырь нам заходить не разрешали. Здесь время от времени останавливался цыганский табор, и могло случиться всякое, так говорили наши соседки.

За палатками виднелись трубы завода, дым доносился и до нас. Завод был военный, и никто не знал, чем он занимается. Одни говорили — делает патроны, другие, что самодвижущиеся торпеды, в которых садятся японские камикадзе. Там работали наши родители. Они, конечно, всё знали, но с нами не делились, чтобы мы не скоро состарились. Но мы и так, каждый день узнавали что-нибудь новое. Случалось такое, чего, казалось бы, и быть не могло.

Как-то летом я гулял около нашего дома, ожидая, когда выйдет Валерик. У тротуара стоял мотоцикл, что-то у него сломалось, и он никак не заводился. Я ходил по тротуару около мотоцикла: шагал напролом, а прохожие меня обходили. Вдруг прямо перед собой заметил маленького уродца. Толстячок, помладше меня. Весь он был черный, у него совсем не было толщины, и он немного шевелился. Я никогда раньше его не видел и он не был похож ни на кого! Ясно было, что уродец живой, и я сразу понял, что он имеет какое-то отношение ко мне. Как будто следил за мной и обезьянничал. Я отошел от него, а он — за мной. Я перешел на другое место, потом побежал и остановился. Мы покачали головами. Было видно, что он не передразнивает и совсем не вредный. Такой же, как и я. Ну, не совсем такой. Это было удивительно, чудеса, да и только. На свете есть кто-то смешной и славный! Не понравится это Леньке.

— Эй, ты кто? — Спросил я уродца. — Может быть, мы теперь всегда будем вместе?

Оглянулся — никто ничего не замечает. А странно, столько всего нового кругом… В этот момент ко мне подбежал Валерик, и я сразу поделился с ним своим открытием.

— Смотри, кто у меня есть! — показал я рукой.

— Что ты там нашел? — Не понял он и наклонился. — Вон тот камешек?

Я посмотрел и с ужасом заметил, что любимый уродец почти исчез. А потом совсем пропал. И на улице стало даже прохладнее и темнее. Было такое ощущение, как будто я почти что умер. Ничего объяснить Валерику я не мог, он бы мне всё равно не поверил. Мы стали вместе рассматривать, как чинят мотоцикл. Валерик что-то мне рассказывал, не помню точно что. И вдруг уродец появился опять.

— Смотри, скорей, — шепотом сказал я, чтобы не спугнуть уродца.

— А-а… Знаю, — не выразил удивления Валерик. — Это у всех есть, и у меня тоже. Вон, рядом. Мне показывал папа. Называется — тень.

Я понял, что Валерик не видит в этом ничего особенно интересного. Никакой тайны, всё сразу объяснил папа. Мы стали обсуждать, откуда берется тень, когда солнце выходит из-за туч. И наши уродцы тоже это обсуждали. Странно, я не испытывал разочарования оттого, что тень есть у всех, все об этом знают и возникает она очень просто. Поразительное ощущение волшебства, таинства, мистической загадки, открытия осталось со мной навсегда.

Теперь-то я знаю, что это называют духовным переживанием. Кое-кто ощущает это, как религиозный экстаз и верит в чудо, а иные докапываются до сути. Если повезет, помогают эксперты, которые знают больше. А бывает, что проникнуть в смысл вещей не просто и приходится выяснять самому, иногда годами. Потом гордишься, что удалось решить проблему. И процесс постижения крайне увлекателен. Если, конечно, вопрос не пустяковый. Главное — не прозевать возможность, не проглядеть диво дивное.

Престиж, реноме, приоритет играют важную роль в достижении успеха. А прикосновение к секрету природы дает ощущение счастья.

Безопасная бритва

Дружба с Валерой была очень старой. Мы даже начало этой дружбы не помнили, ни он, ни я. Валера всегда всё умел, ничего не боялся, но наглым не был. Благодаря Валере, я чувствовал себя увереннее, а он любил выяснять, что я догадываюсь об устройстве жизни. Хотя ответы на его вопросы я придумывал на ходу, проблемы, которые его интересовали, не были примитивными и заставляли меня напряженно искать решения. Потом, через годы, Валера добывал рыбу в океане, а я пытался понять, как у животных возникает желание вдруг отправиться по своим делам.

Возвратившись на пару месяцев из странствий, он обычно отдыхал от рыбалки, охотясь на дичь, ловил раков и гонял без определенной цели на своем катере, который он смастерил из стекловолокна и эпоксидной смолы, а мотор собрал из найденного на свалке внедорожника. Встречались мы редко, но регулярно, обычно у него. Его Женька, как была красавицей в школе, так ею и оставалась. У них уже был малыш.

И вот однажды он, нагруженный добычей, возвратился с охоты и застал свою Женьку с офицером. Двустволка была за спиной, Женька получила заряд дроби в сердце, а кавалер — в пах. Сначала подозревали, что у Валеры был сообщник, потому что соседи единодушно утверждали, что выстрел прозвучал один, а, значит, стреляли двое. Одновременно стрелять из двух стволов с большой скоростью, почти что слитно, можно, но не прицельно. Поэтому проводили даже следственный эксперимент, который показал, что Валера это умеет. Малыша забрала Женькина мать, в Одессу, и Валера никогда его больше не видел. Я, по собственной инициативе, попытался как-то их посетить, но неудачно, бабушка сторонилась любых воспоминаний о прежней жизни.

Уже потом, отсидев свои пять лет за «убийство в состоянии сильного душевного волнения, вызванного неправомочными действиями потерпевших», Валера отрицал, что можно было плюнуть на всё и забыть или просто выгнать Женьку. Ясно, что таково наше естество, это не хорошо и не плохо, хотя и больно. И он тогда стрелял, как бы, в себя. Теперь он хотел всё забыть и подробности лагерной жизни никогда не рассказывал. Живи, говорил он, спокойно, не нужно тебе это знать. Только однажды проскочила подробность.

Как-то я принимал Валеру у себя на биостанции. Утром, перед лесной прогулкой Валера собрался побриться, попросил у меня бритву и я протянул ему станок и свежее лезвие.

— Мы, вроде, оба здоровы, зачем лезвие менять, — удивился Валера.

— Дело не в этом. На лезвии остаются индивидуальные следы ткани, кожи и крови. Организм воспримет их, как чужое, выработает антитела, а ты получим прыщи или сыпь, оно тебе нужно?

— Послушай, старик. Ты — профессор, я — моряк. Но здесь ты, похоже, что-то не понимаешь. Там, в лагере, одним лезвием брилось более двухсот человек. И это было не самое худшее, что я там видел.

Палые листья и павшие

В южных странах нет сезонного разнообразия природы. Вечно живые растения не очень-то и похожи на нечто живое. Их красота стабильна и незыблема. Они несколько украшают ландшафт — и только. А живое всегда изменчиво.

Другое дело — мир средней полосы. Пожелтевшие листья шевелятся на ветру, и кажется, что они живее зелёных. Потом они устилают землю, и ветер уже не нарушает их покой. Радуют глаз гроздья рябины на голых ветках и кленовые листья на мокром асфальте.

Осеннее увядание природы вызывает тихую, возвышенную грусть и радость, рождает надежду на бесконечность бытия. Будет весна, и жизнь снова проснется. Появится свежая трава, распустятся цветы, поспеют ягоды, разольются ароматы.

Мы не сочувствуем умирающей красоте. Даже когда мы косим траву, рвем цветы, рубим ветви, собираем урожай мы не испытываем особых чувств — ни возвышенных, ни печальных. Мы не сострадаем растениям, когда прерываем их жизнь.

А смерть животных некрасива. Всякая: насильственная или естественная. Смерть близкого человека или чужого. Смерть дворового пса, голубя или бабочки. А ведь любая смерть животных не прерывает бытие. Появятся новые поколения, пройдут полный цикл жизни и породят смену. Но всё же смерть наших братьев меньших ощущается, как невосполнимая утрата. Тихо умирающая от старости кошка — это не пожелтевший лист клена. В ней умирает личность…

На асфальте

Тогда я поднялся и вышел, слава богу, дверью не хлопнул, я хорошо это помню. Не убедил никого, да я и сам почти им поверил. В сердце разлилась терпкая гадость и запачкала душу. И я, наконец, не выдержал, но дверью не хлопнул. И теперь я здесь. Завидую животным, у них, говорят, нет совести, а меня она грызет. Похоже, не были они правы, но не стоило обижаться сразу на всех, если бы я объяснил толково, они бы поняли. А теперь, чувствую, уже не придется. Это бы еще ничего, ноги печет, как у босой собаки на асфальте. Наверное, каждый в душе босяк и я иногда тоже. Что-то я сделал не то. Обогнал хромого и доволен, а грузовик не увидел. Какие попались горькие сигареты. Везде обман. Интуиция и разум, жены и мужья, надежды и проза. Не хлопнул я дверью, это точно. Всякий раз так, стоит задуматься о чем-нибудь важном, как солнце скроется и плавают черные шары. А, ну конечно, это же собралась толпа, кричат на шофера. И что-то они все хотят от меня. Ничего приятного нет быть в центре внимания, вранье это. Смотрят жалостливо, а у меня не болит ничего, только мокро лежать. «Кто-нибудь помнит, когда он отключился?» спрашивает строгий голос. И почему асфальт горячий, но твердый, как лед? Им всем, похоже, тоже жарко, дышат, как из духовки. Сейчас подрумянюсь на горячем льду, покроюсь корочкой, а потом никому не расскажу, кто мне поверит? Что же будет, я уже думаю с ошибками. Зрители, читатели, соглядатаи.

Звучание сердца

Я слышал, как у нее в груди стучит сердце. Оно гулко било меня по вискам и заставляло верить в сказки Андерсена. Мы говорили о будущем, о нашей жизни и удивительных людях вокруг нас. Мы вместе затратим усилия, чтобы радости стало больше, и у нас, и у других. Пока мы чувствуем в себе силу, мы никому не откажем, а уже потом отдохнем. Она собралась начать завтра же, не откладывая на потом, а сегодня еще не время. А назавтра — еще раз предложила отложить на потом. И я пошел сам и надеялся, и ждал, и бился один. Но не дождался. Да, я думал, что у нее в груди стучит сердце. Но оно не стучало, оно жевало, а прислушаться, так еще и чавкало. Да и груди у нее не было, и лица тоже. Так, один живот.

У нее есть сестра, прекрасное создание. Я думаю, что у нее в груди стучит сердце. Я это чувствую, ощущаю собственным сердцем.

Прогресс и старики

С тех пор как появилась речь и возникла возможность накопления и передачи опыта, старики, прожившие жизнь, передавали этот опыт молодым. Это, в глазах соплеменников, компенсировало их физическую слабость и не только оправдывало их существование за счет племени, но и создавало им ореол достоинства и мудрости. Как говорил ветхозаветный мудрец Екклезиаст, «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас». Так было всегда, тысячи лет…

Теперь — не так. На протяжении одного-двух поколений мир меняется очень резко. Другая наука, новая техника, более совершенный быт. Даже социальные отношения в обществе меняются полным ходом: на уровне семьи, работы, связей между людьми, взаимодействия больших групп. Перестраиваются юридические и моральные нормы.

Теперь опыт, которым располагают старики, остается не вполне востребованным. Больше того, старики хуже осваивают новое, чем их дети и внуки. Не удивительно, что сейчас молодые и относятся к нам снисходительно. Прогресс ударил по престижу стариков. Мы живем в другое время, о котором не догадывался Екклезиаст.

Неприступное сообщество

Любому существу свойственно заботиться о себе, кто его в этом упрекнет? Поэтому, даже если вам и не понравилась идея освобождать от уголовного преследования за коррупционные преступления, понять авторов можно. Тем более, освобождать от наказания собираются не полностью, а частично. Всего лишь, несколько ослабить давление, если факт коррупции случился в чрезвычайных обстоятельствах, скажем, при пожаре. Ну, не разобрался человек, не до того ему было. Многие хотели бы еще запретить упоминание в открытой печати имен проштрафившихся и места их работы. Чтобы сохранить престиж профессии.

Впрочем, не следует думать, что верхи заботятся только о себе. Ничуть. Власти обычно милостивы. Не ко всем, но ко многим. И, что не удивительно, к одним и тем же. Это роднит власть и облагодетельствованных граждан, и даже делает их социально близкими. Иногда все возможные милости предусмотреть трудно, но это не беда. Подскажут, похлопочут, завалят идеями. Иногда сверху, иногда сбоку, а иногда и снизу. Но, конечно не с самого низу: там тоже не дураки.

Многим уважаемым людям не нравится, когда притесняют бизнес. Для улучшения делового климата в стране необходимо исключить даже формальные возможности для давления на участников. Предлагают ограничить максимальный срок давности за экономические преступления. Скажем, сколько-то лет прошло и всё, как бы, быльём поросло. Сейчас этот срок 10 лет и половина таких дел не доходит до суда, за истечением этого срока. Но половина-то доходит! Суд, правда, это еще не провал, но какая морока! В крайнем случае, советуют проводить амнистию по предпринимательским статьям к праздникам.

Конечно, осчастливленные слои итак не влачат жалкое существование. Но ведь лучшему нет конца. Когда человеку хорошо, он хочет, чтобы так было всегда, чтобы его не тревожили понапрасну, не посягали на главное. И не думайте, что главное для него — это его личное благосостояние. Ничего подобного, достаток у него уже есть, он рассредоточен, надежно защищен и его так просто не отнимешь. Самое ценное — это свобода. И не важно, кто ты есть, мышка-норушка или некто очень важный, как бы хлопочущий об экономическом процветании государства.

В то же время, недоброжелатели даже готовы использовать тот факт, что экономическая деятельность — процесс коллективный и, при неблагоприятных обстоятельствах, вменяют участие в преступном сообществе и это, как бы, усугубляет вину. И заинтересованные лица предлагают изменить определение преступного сообщества. Им может быть только содружество для совершения тяжких и особо тяжких насильственных преступлений или актов против государства и власти. Поэтому экономический союз, по смыслу, является непреступным. Иначе ведь начнут привлекать вахтеров или уборщиц проштрафившихся предприятий.

Весьма популярна и такая идея: ограничить возможность привлечения дельцов к уголовной ответственности, а только лишь к административной и штрафам. И, уж конечно, не допускать заключения их под стражу в качестве меры пресечения. Здесь, правда возникает противоречие с известным и всеми любимым изречением:

«Вор должен сидеть в тюрьме»

Воровство, как-никак, тоже экономическое преступление. Нужно еще учесть, что подобные дела теперь часто вершат открыто, даже демонстративно. Это уже не воровство и больше похоже на грабеж. Может, и за грабеж сажать не будем, если обошлось без человеческих жертв?

Иерархия пиетета

Нельзя всех любить одинаково, это всё равно, что не любить никого.

В реальности доминирует обычно любовь к самому себе, семье, родственникам, друзьям, землякам, а уже потом к стране. А за границей живут, конечно, совсем уж чужие, что вполне объяснимо. Эмоционально ближе тот, кого ты понимаешь. Иностранцы могут быть не так чтобы уж очень отвратительны и даже, на первый взгляд, вполне себе ничего, в особенности, если судить по противоположному полу. Просто не всегда знаешь, чего от них ждать.

Но если каждый за себя, это тревожно, того и гляди передерутся и развяжут войну всех против всех! Сначала защищают свое, потом прихватывают и чужое. Государство не может пустить такую систему предпочтений на самотек и прилагает усилия, чтобы внедрить в массы обратный порядок приоритетов — сначала любовь к стране, к верхам и только потом к своему ближайшему окружению. И предпочитает называть себя Родиной, а в особых случаях — Отчизной. Предателя нарекут изменником Родины, а не изменником государства, хотя привлекут за государственную измену. Население именуют народом, потому что интересы народа, все знают, святое для власти. И это, отнюдь не повод для иронии. Здесь зарыто зерно суровой правды. Авторитетный правитель ощущает страну своей и даже отождествляет державу с самим собой. Поэтому и граждане — это часть его самог, спросите у любого истинного патриота. Руководство приветствует патриотизм. Как-никак это преданность им самим. И они тоже самим себе преданы. Потому что это естественно, вы бы и сами на их месте были лояльны верхам. Выходит, что у элиты совпадает любовь к себе и любовь к государству. Получается очень сильное чувство.

Патриот беззаветно предан государству, в лице законной власти. Верный сын, он даже в мыслях не допустит, что народу может стать еще лучше, если в державе наступят какие-либо перемены. Граждане знают, что им есть, что любить. Вот широко принятые синонимы названия государств: «Страна древней культуры» (Грузия), «Владычица морей (Англия)», «Священная Римская империя» (Германия), «Новый Свет» (Америка), «Страна четырёх стихий» (Канада)», «Прекрасная страна» (Италия), «Поднебесная» (Китай), «Страна восходящего солнца» (Япония), «Святая Русь» и пр. При этом всем очевидно, что на территории легендарной державы достойны жить и страдать только гиганты духа. Тем более, люди охотнее воспринимают идеи о своей исключительности, чем о равенстве неизвестно с кем. При этом если Родина не твоя, то предмет восхищения малопонятен, но государство не может существовать без сакрального флера.

Между тем, любовь к Родине — отнюдь не только пропаганда. Родину не выбирают, но любую из них кто-то любит и эта любовь непостижима, как и любовь к женщине. На свете много прекрасных или просто милых девушек, дам и даже старушек. Каждую кто-то любит больше жизн и предпочитает всем другим. Но выбор не понятен для постороннего взгляда. Тем не менее, есть и различие. Родину всегда любят свою, а женщину, часто — чужую. Иногда, тем не менее, и страну выбирают новую. Сначала это острые ощущения, потом комфорт и достаток, а Родина одна.

Государство выше морали. На верховном уровне моральные нормы неприменимы, высшие интересы позволяют пренебрегать второстепенными. Стране важны приоритеты. Когда хор поет «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!» — то это патриотическая песня. А если кто-то скажет, что ему чужого не надо, но и своего гроша он никому и никогда не отдаст — то он презренный тип и скупердяй. Хвастать, кичиться, хорохориться — не принято. Но полагается гордиться прошлым страны, одобрять настоящее, предвидеть грандиозное будущее и ощущать себя представителем славного народа. Смотрите, восхищайтесь, завидуйте нашей мощи, духовности и единству. Увенчанное победами население не позволит ни внешним, ни внутренним врагам посягнуть.

Святое право на аферу

Не все согласны жить пешкой, даже если прилично платят. Куда достойнее так организовать свою жизнь, чтобы зависеть лишь от себя самого. И не обязательно основать фабрику, издательство или туристическое агентство.

Допустим, вы умеете ремонтировать полы. Проще всего, найти ремонтную контору и предложить свои услуги, но получите вы за свой труд лишь малую долю того, что заплатил заказчик, потому что контора содержит персонал, который не ремонтирует полы, но обеспечивает финансовые потоки и бесперебойное получение заказов. Вы поднимитесь на более высокий уровень, если будете сами разыскивать клиентов. Это вполне законная деятельность и есть множество способов самому организовать свой труд. Можно заняться репетиторством, пением в подземных переходах, покраской заборов или разведением цветов.

Существует, однако, способ вкладывать меньше усилий, а получать больше. Это коммерция, самый примитивный бизнес: купил дешевле, продал подороже, нужно лишь вклиниться посредником между производителем и потребителем. Припахивает жульничеством, но разрешено. Достаточно небольшого начального капитала — и вы хозяин примитивой лавчонки, миллионером не станете, но на жизнь хватит, а там, как пойдет. С этого начинали многие уважаемые дельцы.

Некоторая доля хитринки спрятана в любом бизнесе, закон позволяет крутиться и это даже имеет официальное название — коммерческая тайна. Другое дело, если бы речь шла об изобретении, защищенном патентом, но нет. Смысл тайны в способе так обмануть заказчика, чтобы не догадался твой конкурент, который тоже не спит. Конкуренция, казалось бы, не должна сводиться к попыткам одурачить соперника. Но власти потакают бизнесу и помогают прятать концы в воду. Для этого существует не только коммерческая тайна, но и банковская тайна. Засекречена информация о контрагентах, зарплатах и бонусах работников и даже о прибыли предприятия. Прозрачность экономической деятельности затруднила бы жизнь аферистам.

Между тем, запрет на прозрачность экономической активности отнюдь не единственный способ власть имущих облегчить управление народом. Еще более строгий запрет наложен на прозрачность политической деятельности. Резко ограничено право на получение информации. Государство финансирует пропаганду, что естественно. Но должны существовать и свободные средства массовой информации, больше того, их нужно финансировать их казны, независимо от воли истеблишмента, иначе мы потеряем адежду на прогресс. Нельзя лишать людей права критиковать действия правительства, и даже сами законы. Конечно, выполнять законы обязан каждый, критикуй, но исполняй.

Растяжимая правда

Добро и зло, что может быть проще? Ответ незамысловат: всё остальное проще. Интуитивно всеобщее равенство и братство относят к добру, а угнетение и агрессию — к злу. Но воплотить этот идеал в реальности пока никому не удалось, и, может быть, никогда не удастся.

Мы живем в коллективе и часто мешаем друг другу. Хочешь или не хочешь, нужно взаимодействовать. По некоторым правилам. Для создания логики существования социальной системы были потрачены усилия лучших умов. Некоторые идеи зарождались внизу, другие — навязывали сверху. Ни одну другую научную проблему не разрабатывали столь тщательно, долго, трепетно и затратно: на примере стаи, племени или государства. Затем всё это проверяли в эксперименте, как и полагается, испытывать идеи в любой добропорядочной науке. Выводы узнавали спустя много лет, но, ведь, и торопиться было некуда.

Формально, добро законно, а зло незаконно. Всё, что можно — педантично перечислено, но не всё законное можно считать моральным. А если запрет не предусмотрен, то это законно. Скажем, хитрить, подличать, доносить, унижаться, притеснять или опекать не противоречит закону и допустимо. Больше того, справедливость каждый из нас невольно понимает индивидуально, по отношению к самому себе. Если на кого-то свалилась удача, это обычно не радует остальных и воспринимается, как превратность судьбы и даже неправедность.