Помоги проекту - поделись книгой:
Основная часть вышеперечисленной московской печатной продукции, как явствует даже из приведенного материала, в самое ближайшее к выходу время становилась основой современной русской культуры: обучения грамоте, всестороннего религиозного и гражданского воспитания, проповеди, душеполезного чтения; попадала в тысячи библиотек церквей и монастырей, нередко в качестве их и окружающего населения коллективной собственности. Именно эти фонды обслуживали церковные и монастырские школы, были доступны, как правило, всем инокам, светским служителям и работникам монастырей.
Не вызывает сомнения и то, что значительное количество церковных приходских библиотек, особенно на Севере и особенно в случае их создания «миром», т. е. окружающим обществом (всей волостью и более узкой группой), что и позволяет в определенном смысле считать их собственностью коллективной, были хотя бы отчасти доступны прихожанам[102]. Как мы видели, в руки Церкви сразу после выхода попадала только пятая, реже третья часть тиража. Остальные экземпляры издания покупались самыми разными людьми, и в зависимости от характера книги та или другая их часть (как правило, значительная) снова продавалась. Многие книги, очевидно, сразу приобретались для вклада в монастырь или церковь. Вклад книг повсеместно и во всех кругах общества стал чуть ли не основной, по крайней мере распространенной, формой богоугодного деяния, способом заслужить прощение грехов, обеспечить поминовение себе и своим близких после смерти, а при жизни — молитвы о здравии.
Вкладная запись, несомненно, являлась, да и воспринималась как договор между бывшим хозяином и клиром («кто сейчас и после в церкви будут священники и диаконы…»). Собственность церкви на вложенные книги обусловливалась рядом запретов (не продавать, не закладывать, не обменивать, не выносить, часто — по книге детей не учить и т. д.) и требованием выполнения ряда условий (чаще всего — систематически возносить молитвы за вкладчика и указанных им людей). Конечно, эти условия постоянно нарушались. Недаром мы знаем такое количество фактов уничтожения при перепродаже текстов более ранних вкладных записей. Очевидно, что все это, рассмотренное вместе, так же как и сама сущность христианского понятия церкви — Дома Божьего на земле, во многом и создавало возможности общинного, коллективного или просто достаточно широкого пользования церковной книгой. Важно было только эту книгу в десятки тысяч церковных библиотек доставить. Вот эту-то роль и взял на себя в XVII в. Московский печатный двор.
Однако вышесказанное вовсе не исключает значительного количества покупок печатной книги «в свой дом» «про свой обиход». Работа с записями продаж, фиксировавшими имена покупателей многих десятков московских изданий на протяжении нескольких десятилетий, позволяет совершенно по-новому поставить проблему русских личных библиотек XVII в. Но считать любого покупателя читателем и уж тем более хозяином библиотеки, в которую поступит приобретенная книга, невозможно. Для столь смелых выводов необходимы иные, прямые доказательства и подтверждения. Как правило, они и возникают при сопоставлении имен покупателей печатной книги в лавке типографии с записями на сохранившихся экземплярах.
Работа с архивом Печатного двора позволила выделить несколько десятков имен «постоянных» покупателей. Выше мы уже говорили о том, что они могут быть представителями церковных монастырских библиотек и школ, торговцами, людьми, покупавшими книгу по чьим-то поручениям, и т. д. Среди них мы находим представителей знатных фамилий, известных деятелей того времени. В ряде случаев покупки книг продолжались много лет и на смену умершему человеку в записях продаж появлялись имена его детей или вдовы. Очевидно, речь идет о наличии и пополнении (как сказали бы мы сегодня, «целенаправленном комплектовании») семейных и родовых библиотек, каковыми они в ту пору, как правило, и являлись. И тем не менее для доказательства существования такой библиотеки необходимы прямые свидетельства, которые мы, как правило, и получаем из записей на самих книгах.
Семейные библиотеки, несомненно, имели в XVII в. люди самого разного социального положения. Ведь книги «про себе» покупали и торговые люди, и рядовичи, и приказные, и служилые, городское мещанство и крепостные по своему положению, но достаточно зажиточные крестьяне. В тех же книгах продаж многократно появляются имена сторожей, поваров, садовников, ситников, низших представителей церковного клира, что лишний раз подтверждает наличие определенного числа всех типов печатных книг, а Часовников и Псалтырей — очень значительного количества — в домах широких кругов посада, расположенных около монастырей и около церквей деревень.
История и судьба личных библиотек России — тема иного исследования, однако вся история старообрядчества, а также блистательные страницы истории русского библиофильства связаны именно с личными библиотеками, в составе которых дошли до нас многие тысячи редчайших древних изданий. Поразительные явления возникали, когда в одном лице объединялись старообрядческие воззрения и библиофильская страсть, что, кстати, в истории последних трех веков не такая уж и редкость. Достаточно вспомнить библиотеки Е.Е. Егорова, П. А. Овчинникова, нашего старшего современника М.И.Чуванова[103] и многих других библиофилов, собиравших памятники древней печати, являясь одновременно известными представителями старообрядческих общин, в рамках истории которых и сохраняет до сегодняшнего дня свои функции и историко-культурное значение московская дониконовская книга.
Таким образом, в течение всего XVII в. сотни тысяч экземпляров изданий Московского печатного двора успешно несли свою службу на самых важных направлениях идеологической, культурной, национальной, просветительской, государственной, т. е. всей социальной жизни и духовных поисков своего времени, вызвавшего их к бытию и в значительной степени ими и определяемого. Московские печатные издания, особенно книги для обучения, имели в XVII в. еще одну важную функцию — именно они представляли Россию на Западе, служили реальному ее познанию. Очевидно, почти каждый иностранный «гость» должен был обеспечить и себя, и своих спутников как минимум Азбукой, Букварем, Часовником. И эти почти «зачитанные» в России издания сохранились именно на Западе. В английских библиотеках, например, хранятся учебные книги, специально для англичан написанные или купленные в России непосредственно в годы выхода в свет.
Поразительным историческим феноменом московские печатные книги стали не только, вернее, не столько по этой причине, а потому, что почти все эти издания сохраняли первоначальную функцию и продолжают быть активным инструментом жизни существенной части русского народа, обеспечивая духовное и нравственное содержание традиционной культуры, закономерность и саму «механику» ее воспроизводства. Так называемая дониконовская московская печатная книга обеспечивала все этапы догматического и идеологического развития старообрядчества, прошла все, без исключения, дороги его сложнейших исторических судеб.
С конца XVII в. до сегодняшнего дня идет процесс аккумуляции и перераспределения старопечатной, прежде всего московской, книги в старообрядческих регионах. Структура книжности в них, в идеале, как бы повторяет феодальную Русь — когда крупные библиотеки монастырей и церквей служили цементирующим ядром широко рассеянной книжности и книжной культуры региона. Достаточно напомнить два важнейших в истории русского старообрядчества региона — Поморье и Ветковско-Стародубовские слободы, крупнейшие идеологические и культурные центры этих регионов — Выго-Лексинские и Ветковские старообрядческие монастыри. Не склонный к похвалам антистарообрядческий автор Андрей Иоаннов вынужден был написать, что такую библиотеку, как в старообрядческих выговских монастырях, «едва ли можно было видеть где-либо еще», так как «по разнесшейся… славе, отовсюду в короткое время натаскали… премножество старых российских книг…». «Достали они себе все это, — продолжает автор, — из наших церковных библиотек и ризниц, ежели где не покупкою, то на обмен»[104]. Очевидец создания выговской библиотеки Иван Филиппов писал, что сам Андрей Денисов то с братом Симеоном, то с другими старцами «по всем градом, и в Москве по всем монастырям, и в Нижегородской пустыни промышляше книги»[105]. Высокую культуру книжного знания показывает множество разных источников. Изучение чуть ли не самого знаменитого произведения выговской старообрядческой мысли XVIII в. — «Поморских ответов» — позволило идентифицировать сотни книг, прежде всего ранних изданий, которыми пользовались их авторы[106]. В «Поморских ответах» справедливость старообрядческих воззрений аргументируется, в том числе, авторитетом изданий (15 славянских и русских типографий), вышедших в свет между 1493 и 1719 гг., по терминологии «Поморских ответов» — «древлепечатных» и «старопечатных». Знают авторы «Ответов» фактически все московские издания, начиная с «древлепечатного» Апостола 1564 г. до «новопечатной» книги Барония «Деяния церковныя и гражданския» 1719 г. Именно эта библиотека и стала залогом высокого развития выговского литературно-богословского творчества, результаты собирания и исследования которого показаны в трудах Е.М.Юхименко[107].
Не менее яркая картина результатов аккумуляции ранней московской печати возникает при анализе ведомости, составленной 18 мая 1735 г. на книги, «забранные в Ветке и других местах», когда монастыри были окружены царскими войсками, люди уведены, а «утварь духовная всякая» увезена в Москву[108].
Как показала опись, в ветковском монастырском владении насчитывалось не менее 813 книг[109], в том числе 672 книги печатные, как правило московской дониконовской печати. В описи указано 14 типов литургических книг, 109 печатных Учебных псалтырей и 97 Учебных часословов. Очевидно, это те самые издания, которые так быстро расходились при продаже в лавке Московского печатного двора, а в конце XVII — первой половине XVIII в. аккумулировались в руках старообрядцев. Так же, как и в Выго-Лексинской киновии, в Покровских ветковских монастрях основой блестящего развития полемической литературы и рукописания была библиотека. Памятники культуры старообрядческой Ветки собраны археографами МГУ[110]. В последние десятилетия культура и искусство Ветковско-Стародубовских слобод освещается в многочисленных трудах сотрудников Ветковского музея народного искусства[111].
Волна перераспределения московской печатной дониконовской книги связана с книжной справой, с церковными реформами середины века, запрещением патриаршей Церкви служить по ранним изданиям. Одним из центров этого перераспределения снова становятся московские торговые ряды. Возможно, одним из первых свидетельств мены книг на новоизданные является поразительная история Минеи общей с праздничной выхода 29 июня 1650 г., найденной археографами в Пермской области. Уже в 50-х гг. XVII в. эта книга была снова послана в Москву Сидором Ивановым, попом одного из самых отдаленных русских приходов — церкви в селе Янидор Чердынского уезда Пермской земли. В Москве ее «сменили» в рядах два пермских попа, получившие «на ней 3 рубли»[112]. Волна смены дониконовских изданий на более новые широко захватила церкви и монастыри уже с конца 60-х гг. XVII в., когда реформы патриарха Никона были подтверждены собором 1666/67 г. Старые книги в течение многих десятилетий продаются и обмениваются тысячами по всей России, тысячами же начинают уходить на «украины» страны — в Поморье, в Пермь, на Урал и в Сибирь, в нижегородские места, на Керженец и Ветку. Позднее все большее значение в этом общерусском процессе начинает играть Макарьевская ярмарка. Меняет книга не только географическое свое положение, но чаще всего и социальный статус своего владельца. Именно в это время на многих ранее церковных и монастырских книгах появляются записи крестьян, мещан, купечества, ставших активными силами русского старообрядческого движения.
Ограничимся рассказом о нескольких типичных судьбах московских изданий первой половины XVII в. Экземпляр Евангелия учительного 1639 г. был вложен некими «христолюбцами» в муромский Преображенский монастырь, затем книга перешла в Михайловскую церковь того же города; оттуда в 1683 г. поп Петр отдал книгу «на промен… за деньги в посад Бланку», т. е. в одну из знаменитых в будущем старообрядческих слобод — Елеонку, недалеко от которой книгу и получили университетские археографы. Экземпляр московского Октоиха 1618 г. в 1619 г. вложил в Голутвинский монастырь старец Варлам; в 1699 г. игумен монастыря Нил «променил… старый Октай… на нову печать» в церковь с. Мещерки, но в XVIII в. и оттуда книга была продана «за излишество»[113]. В 1681 г. «из казны» Александро-Свирского монастыря «по брацкому велению» игумен продал московский Требник 1625 г. некоему «тихвинцу»[114]; Минею на январь в издании 1622 г., вложенную князем Д.М. Пожарским в 1626 г. в Макарьев Желтоводский монастырь, в XVIII в. совсем в иных краях подписывает дьячок «Лазарка», а затем «чухломец, посадцкой человек Петрушка Смирин»[115].
Было бы недопустимым преувеличением считать, что в XVIII в. все или основная часть находящихся в руках Церкви дониконовских изданий была ею утрачена. Процесс этот продолжался еще и весь XIX в., когда наряду со старообрядческими общинами этот источник питал широко развивавшееся собирательство и библиофильство. И еще в XX в. хватило церковных книжных богатств для уничтожения. Символически точно характеризует судьбу древних печатных книг в XVII–XVIII вв. история еще одного экземпляра московского Учительного евангелия 1639 г., также найденного археографами в Пермской области. В 1652 г. книгу вложила в Москве по душе подьячего Приказа Большого дворца Любима Асманова его вдова Марья.
Асманов — хорошо известная сегодня археографам фигура, так как именно он в 20-30-х гг. XVII в. подписывал книжные вклады царя Михаила Федоровича, и книг с его своеручной подписью найдено в последние годы довольно много. Не раз появляется в эти годы имя подьячего и в росписях продаж в приходных книгах Печатного двора. Запись Марьи Асмановой, однако, оказалась зачеркнутой, судя по цвету чернил, человеком, сделавшим в 1735 г. следующую запись на экземпляре. Ее автор и новый хозяин книги — русский купец из города Рыльска Яков Иванович Мальцев. Он пишет, что купил книгу в прусском городе Кенигсберге у члена Прусской академии наук академика Василия Квассовского (который был известен в то время еще и как издатель различных книг, в том числе календарей). Яков объяснил и причину покупки — удивление и возмущение, что столь ценная книга находится в доме академика в недостаточной, с его, Мальцева, точки зрения, «чести». Как истинный купец, он указывает и за сколько купил Евангелие — за 25 гульденов, т. е. 5 русских рублей. Завершает свою запись Яков Мальцев хвалой древней книге — «златому бисеру», который должен быть возвращен на родину и окружен там вниманием и почтением.
В фактах этой записи, как в капле воды, и новая Россия, открытая Западу и открытая на Запад, спокойно ради нового отбрасывающая часть своего прошлого, и те силы, которые готовы были это прошлое спасать и хранить в условиях новой эпохи и нового времени[116].
Таким образом, именно на конец XVII и первую треть XVIII в. приходится один из периодов самой интенсивной аккумуляции древней книги всеми представителями старообрядческого движения, когда древняя и прежде всего широко доступная московская дониконовская печатная книга стала основой и духовной консолидации сторонников старой веры, и осмысления ими своей «особенности», «исключительности», почти типологическим признаком ее адептов[117].
Переход древних печатных и рукописных книг в руки старообрядчества активно продолжался во второй половине XVIII и весь XIX в., меняя только направление и интенсивность. В это время, особенно во второй половине XVIII в., широко прослеживается и очередное перераспределение накопленных книжных богатств уже внутри самого старообрядчества, в зависимости от характера преследования со стороны церковных и светских властей, затухания многих старых и возникновения новых его центров в разных местах Руси — от окраин тогдашней Москвы до самых дальних порубежных окраин государства. И где бы ни возникали новые старообрядческие поселения, именно туда начинают постепенно собираться древние книги — залог сохранения «отеческой» традиционной веры и культуры. Глубокий принципиальный традиционализм, ставший основой существования и выживания «древлеотеческой» веры в той форме, как ее понимало каждое из многих возникших и укрепившихся уже направлений (согласий) старообрядчества, опирался на древнюю книгу как на непререкаемый и в «антихристово» время единственный авторитет. Именно в рамках замкнутых старообрядческих групп, общин, иногда целых районов компактного заселения дониконовская московская книга используется для всех видов общественного и домашнего богослужения и чтения; по ней учат грамоте и вере, в ней искали, ищут и находят ответы на вопросы, которые задает не только вера, но и бесконечно меняющаяся жизнь. Там, где сложные и трагические судьбы не пощадили ни хозяев, ни сами книги, используются их многочисленные перепечатки, которые, как верят их хозяева, сделаны «буква в букву» с древних «выходов», или списки с тех же источников.
Серьезное влияние оказала московская печатная дониконовская книга и на характер поздней рукописной кириллической традиции. Высокое качество шрифтов этих изданий, то, что они являлись обобщением и развитием лучших образцов среднерусских рукописных памятников, обеспечило длительность и глубину этого влияния. Оно прекрасно прослеживается и в местной верхокамской рукописной книге, которую мы знаем, по крайней мере, с конца XVIII в. Прежде всего авторитет и знание московской печати отразились в местной манере письма: писцы второй половины XIX — начала XX в. («мастер Сергий», Никита Сабуров, Алексей Мальцев, Григорий Мелехин и др.)[118] умели не только копировать книги Печатного двора, но и работать в стиле изданий определенного времени, подражая манере оформления московских книг 20-40-х гг. XVII в. Даже независимо от искусства писца, в списках (чаще всего Учебных псалтырей) легко определить, что образцом для него, или непосредственно копируемым, или дающим представление об идеале «достойной», а главное «истинной» книги, является московская печатная книга (в том числе и издания Василия Бурцова).
Книги в ряде старообрядческих районов, так же как и упомянутые выше библиотеки приходских церквей, в основном были и сегодня еще остаются коллективной собственностью религиозной общины, или «собора». Их общественная принадлежность и святость неоднократно подтверждались соответствующими соборными решениями и документами, которые в той или иной форме утверждали, что «сии книги божественный положены бес денег и бес цены, и никому их не продавать и не закладывать»[119], а «охранение» их, так же как и «охранение церкви», «должны знать свято и ненарушимо» специально «поставленные» для этого отцы.
Как сложится дальнейшая судьба этого уникального исторического феномена, когда самое уязвимое в человеческой культуре — книга — олицетворяет не в переносном, а в прямом смысле вечность Слова, в которое верят многие люди? Несомненно одно: долгожданная свобода совести при ее реальном осуществлении не оставит и традиционный старообрядческий мир неподвижным. Однако свою поразительную историческую роль московская печатная книга уже сыграла.
Первые Романовы и царистская идея
(Послесловия московских изданий XVII века)[120]
До сих пор нерешенной задачей остается анализ роли и значения печатного слова XVII в. в деле становления и укрепления династии Романовых и шире — самодержавия, а затем и абсолютизма. Особенно интересны с этой точки зрения годы правления Михаила Федоровича, пришедшего к власти в политически ослабленной и экономически разоренной стране, казна которой была пуста, а на престол претендовали не только представители других стран, но и других русских знатных родов, также имевших родство с Рюриковичами. Доходило до того, что царь Михаил в конце апреля 1613 г. из-за грабежей на дорогах не мог выехать в Москву из Троице-Сергиева монастыря. Особенно осложнили обстановку в стране казацкое восстание 1614–1615 гг. и последовавший за ним голод, вызванный как неурожаем, так и повсеместным запустением земель[121].
Одним из первых дел новой династии было возобновление государственного книгопечатания. Еще 5 января 1613 г., за полтора месяца до официального избрания Михаила Романова на царство, по словам мастера Н.Ф. Фофанова, вновь «начато бысть сие боговдохновенное и трудолюбное дело новая штанба сии речь печатных книг дело в Нижнем Нове городе». В декабре 1613 г. «сие преславное дело» «в совершение же прииде», сообщает Фофанов и этим временем датирует выход своего нижегородского издания.
Новая династия также немедленно принялась восстанавливать сгоревший в годы Смуты старый Печатный двор в Москве, куда и был вытребован Фофанов. Первая книга — Псалтырь учебная, напечатанная им в Москве, — была начата 5 июня 1614 г. и закончена 6 января 1615 г.
Издание открывалось предисловием, восхваляющим эту действительно важнейшую в средневековой славянской и иных христианских культурах книгу Писания — литургическую, учительную и учебную. Далее в послесловии повторялись и развивались многие идеи нижегородского издания 1613 г. Прежде всего мы узнаем, что во время Смуты враги «Москву и вся грады Росииския земли огнем пожгоша, царские же домы и сокровища разграбиша». Но самым страшным, с точки зрения автора послесловия этого издания, вышедшего уже от имени нового царя, было то, что «на царствующий град Москву и на вся грады Росийския земли воста зельная буря противных ветр и разгорася велик пламень» «злохитрых и многоглавных ересей», «вся ереси древних… яве объявишася», стремясь «церковь Божию растерзати». Именно для борьбы с этими многочисленными ересями «во общую духовную ползу благочестивому царьствию… и всему христоименитому законному исполнению» необходимы божественные книги и должно «совершатися» «книжного писания печатное дело».
В своей характеристике разграбления Русской земли и многочисленности ее врагов Фофанов если и погрешил против истины, то скорее преуменьшив тяжесть общей ситуации, сложившейся в западных и центральных областях государства. Объясняется это, кроме панегирических целей, также и временем написания предисловия. В 1613 г. еще не была ясна значительная часть последствий Смуты, на ликвидацию которых и направляло свои усилия правительство, действовавшее от лица молодого царя.
Общая хозяйственная разруха во многом обостряла и церковно-идеологическое отстаивание «чистоты» православия как несокрушимой основы государственной власти. Именно книгопечатание, утверждавшее «царистскую идею», могло стать и действительно стало важнейшим, если не основным, орудием доказательства легитимности новой династии.
Царь Михаил для «печатного дела» «дом превелик устроити повеле», а «снискателя же преславного сего печатного дела» (т. е. самого Фофанова) «и делателей» «преизобилно своими царскими уроки повсегда удоволяя»[122]. Таким образом, в первые же сложнейшие дни своего правления новая династия связывает свое имя с печатной книгой, с государевым Московским печатным двором, «рассеивавшим» свою продукцию «аки пшеницу» во «все края вселенныя».
Типологическая характеристика ранней русской печати с точки зрения ее состава в определенной степени решена. Показана культурно-историческая значимость литургических памятников, а также учебной книги (представленной третью всех тиражей московских изданий первой половины XVII в.), учительных и полемических сборников, всегда отвечавших на вопросы времени[123]. Анализом же содержания и значения сопровождающих напечатанные в Московской типографии книги послесловий и предисловий — своеобразной книжной публицистики, неразрывно связанной с традициями русской рукописной книги и печати XVI в., — историки, в отличие от филологов, практически не занимались, хотя актуальность их изучения отмечалась уже давно[124].
Старопечатные издания кириллического шрифта традиционно, начиная с Апостола 1564 г., сопровождались послесловиями, исходившими от лица печатников, но фактически являвшимися — так же, как и сами издания, — государственными документами. Эти тексты и построены по законам дипломатики, подобно любому государственному документу. Почти во всех изданиях, даже хронологически далеко отстоящих друг от друга, они обязательно — в том или ином сочетании, с различной полнотой и глубиной — трактуют одни и те же темы либо в выражениях традиционных, граничащих (а то и прямо совпадающих) с формулами государственной дипломатики, либо, наоборот, в выражениях оригинальных.
В этом фактически государственном документе нередко, но далеко не всегда содержится более или менее развернутый текст, объясняющий смысл или цели издания. Однако в послесловиях Московского печатного двора такой элемент не обязателен и призван только подчеркнуть важность книги. Как правило, указывались и выходные данные книги, также всегда связанные с инициативой властей и определенным формуляром. В выходных сведениях сообщается, что книга издана в «царствующем граде Москве» по решению «благоверного» царя и по благословению патриарха; каждый раз указываются годы их правления и имя святого, в день которого издание было закончено. Однако в 30-40-е гг. XVII в. московские издатели, принадлежавшие к интеллектуальной элите общества, дополняли официальные государственные тексты своими собственными послесловиями грамматического, полемического, научно-панегирического характера, в которых формулировались принципы подготовки и издания текстов, или целыми трактатами, полностью связанными с содержанием издания.
Идейным композиционным центром в официальных предисловиях и послесловиях изданий XVI — первой половины XVII в., как сформулирована эта мысль в статье А.С.Елеонской, является изображение монарха: «И божество, и книги, и издатель, и читатель представлены… не столько сами по себе, сколько как средство выявления главной темы»[125]. Соглашаясь с такой оценкой, необходимо все же уточнить, что и сам монарх выступает во всех этих текстах как лицо «избранное», особо «почтенное» и даже «превознесенное» Божеством в Его неразделимом триединстве.
Почти все тексты этого рода сохраняют определенную структуру и неизменно, как и дипломатические документы того времени, начинаются со славословия Троице в его классическом виде, когда каждая из ипостасей изливает на царя присущий именно ей дар. Государь действует «благоволением» Бога Отца Вседержителя, «споспешением» сопрестольного и единородного Сына Его, Бога и Господа Иисуса Христа, и «содействием» пресвятого и животворящего Духа[126]. Именно Божество открывает «сердечные очи» царя, посылает ему «луч света всемирнаго просвещения», внушая мысль о необходимости и важности «просвещения» и «украшения церквей» вновь напечатанными книгами. Именно веление Троицы выполняет государь, действуя и «подвиг немал показуя» в деле книгопечатания, которое, таким образом, дело боговдохновенное.
Михаил Федорович Романов (1596–1645). Миниатюра из Титулярника 1672 г.
Побуждает же царя к действию «страх Господень» и необходимость искоренить охватившие страну ереси. В спокойные периоды 30-40-х гг. XVII в. обращение к Троице в этих текстах имело чаще всего классический вид: называются имена и функции лиц Троицы, проводятся мысли о Ее неслиянности и нераздельности, об особом покровительстве царю и божественном характере его деятельности как в области книгопечатания, так и во всех остальных. Однако в начале XVII в., когда «безбожные агаряне», прежде всего «латини», «окаянные польские и литовские люди» «покусились» на «истинную веру», именно события Смутного времени потребовали более подробной разработки посвященной Троице первой части послесловий, сделав эту часть, в отличие от ее роли в дипломатике, как бы самостоятельной[127].
Обращение к триединому Божеству в печатных предисловиях и послесловиях первых десятилетий правления Михаила Романова нередко перерастает в изложение основ православного вероучения о троичности Бога, что не умаляло, а высоко поднимало роль и вес «богоизбранного» монарха. К концу первой трети XVII в. очевидная необходимость в развернутом славословии Троице уже не ощущается так остро, поэтому двуединство связи «Троица — русский царь» все более преобразуется в текстах послесловий в мысль только о царе, особо Троицей «назираемом». Теперь первая фраза изданий нередко говорит не о Божестве как таковом, а о царе, действующем его «споспешением» и «содействием».
Изложению этой мысли посвящен обычно второй обязательный раздел анализируемой печатной публицистики, который можно определить как раскрытие отношения Божества к царю, что было особенно важно для актуальнейшего в начале XVII в. доказательства легитимности новой династии. Как правило, эта проблема особенно подробно разрабатывается именно в тех случаях, когда царская власть получена не в результате прямого престолонаследия. Вот как формулируется эта тема в послесловии Октоиха 1618 г.: Бог печется о Михаиле Федоровиче «в законах божественных от юности воспитанном», от «спасителного корене» «браздодержателе», об истинном «поборнике» благочестия, «богомудром» «царе и великом князе всея России самодержце». Но даже столь настойчиво повторяемой мысли о покровительстве Всевышнего Михаилу Федоровичу автору послесловия показалось недостаточно. В тексте подчеркнуто, что Михаила Романова «сам Бог избра, яко верна стража», «помаза его елеом радости» и «содержит» его своею «божественною десницею» (л. 451–454).
Не менее пышную и развитую формулу мы находим в послесловии Евангелия 1627 г. Здесь Михаил Федорович назван «верным слугой», Богом избранным и «святым елеоем помазанным», хранителем и поборником православной веры, «благоверным, благородным, христолюбивым», Богом «венчанным», «почтенным» и «превознесенным» и даже «возсиявшим» благочестием «всея вселенныя в концех» (л. 141–142 последней пагинации). Эти гиперболические похвалы выглядели вполне уместными именно благодаря обязательному в первой части почти любого из аналогичных текстов изложению идеи богоданности всех особенных, сверхчеловеческих качеств царя, дарованных ему Божественной Троицей.
Характеристика идеального православного монарха логично переходит во вторую структурную часть формулярного послесловия, посвященную доказательству легитимности династии, ее исторического и наследственного права на власть. Михаил Романов, «ревнуя» «благочестием просиявших царей» Константина и Елены, а также «добродетельных и духовных дел» князя Владимира, занимает престол после «великих государей — деда своего царя… Ивана Васильевича и дяди своего… Федора Ивановича» (Минея на сентябрь. 1619 г. Л. 84, 86 последней пагинации; послесловие Евангелия 1637 г. и др.). Постоянно звучащее напоминание об императоре Константине также традиционно входит в основную аргументацию «исконности» «природного» царя, ведущего свой род от византийских императоров — правителей «второго Рима» и принесших первенство в православном мире «Риму третьему и последнему» — Москве. «Византийское происхождение» Романовых, «отчичами» и «дедичами» которых были Рюриковичи, связанные с Византией непосредственным родством, — постоянная тема книжной публицистики всего XVII в.
Эта же идея была одной из основных в чине венчания на царство, согласно которому царские регалии, связанные с идеей наследия византийских императоров, выносили представители Нижнего Новгорода, а князь Д.М. Пожарский «первый торжественно поднял оставленный давно скипетр»[128]. И хотя Михаил Романов был только двоюродным племянником царя Федора Ивановича, но именуется прямым наследником всех этих «отцов» и «дедов». (Точно так же именовались в современных им московских изданиях и различных грамотах Борис Годунов и Василий Шуйский.)
Традиционная для послесловий тема отеческого престола и наследственной власти становится при первых Романовых еще более обязательной в связи с тем, что Михаил воцарился путем избрания и доказательства «истинности» новой династии не сводились только к упоминаниям об ее исконности. Хотя термин «легитимность» возник в международном праве только в начале XIX в., для первых Романовых, пришедших к власти после десятилетия самозванщины, цареубийств, общей социальной смуты[129], доказательство их легитимности (в понятиях того времени — «природности», получения власти «по свойству, свойственному царскому», в конечном счете от «Августа Кесаря») на десятилетия остается особенно важным. И проводится эта идея во всей государственной пропаганде с первых до последних дней царствования Михаила, начиная уже с чина его венчания на царство, полностью повторяющего чин, которым венчались Рюриковичи за век до него.
Как видно из цитированных послесловий, главным в этом понятии (ввиду отсутствия соответствующего законодательства) являлась «очевидность» Божественной воли, реализацией которой и объясняется приход к власти нового монарха. Однако послесловия, как прежде всего политические документы, рассчитанные не только на служителей Церкви, но и на их паству, предпочитают не говорить об «абсолютности» и «непогрешимости» воли Бога, а подробно объяснять и аргументировать сделанный Им выбор, указывая идеологические причины (истинная вера, благочестие и т. и.), личные качества молодого царя и вместе с тем его происхождение из царского рода, «родни», что вовсе не предполагало прямого происхождения, а только общих «дедичей», «отчичей», «родителей». Само слово «родители», столь определенно относимое сегодня к отцу и матери, в XVII в., судя по тысячам вкладных записей, означало всех предков.
В посвящении книги «Жезл правления» (вышла 7 мая 1666 г.) Симеон Полоцкий уже без всяких оговорок мог обращаться к царю, на сей раз к Алексею Михайловичу, как «благочестивейшему, тишайшему самодержавнейшему… самодержцу… наследнику и обладателю» Российской земли (л. 1).
Тема легитимности династии Романовых не ограничивается только этими декларативными заявлениями. Историческая обусловленность и одновременно богоизбранность власти, а также историческая роль новой династии неоднократно и подробно рассматриваются в послесловиях изданий 30-40-х гг. XVII в. Примером может служить оригинальное историческое произведение, завершающее в качестве послесловия Соборник 1647 г. (или Сборник из 71 слова, вышел 29 июня 1647 г. См. л. 875–881), в котором вышеизложенные проблемы осмысливаются в связи с историей самого книгопечатания.
В этом сочинении историческая тема начинается рассказом о происхождении славян от сыновей Ноя; затем Господь «избирает… главу и предводителя всему языку… равна апостолам великого князя Владимира… яко искру в пепле… яко другаго… Авраама». Владимир просвещает людей святым крещением, устраивает государство, организует перевод и переписку «книг немало». Однако, замечает автор, «друкарскаго художества не бяше еще». Появление на Руси книгопечатания связано с «дедом» первого Романова — царем и великим князем Иоанном Васильевичем, который повелел «устроити друкарское художество, еже бы сим… наполнити книги». Во искупление последовавших затем несчастий и нестроений Бог «воздвиже» на Руси «рог спасения в дому новаго и кроткаго Давида, благовернаго и христолюбиваго государя… Михаила Федоровича и сына его», государя Алексея Михайловича. Если бы Господь не дал Руси «такова крепка помощьника», то Русь, с его точки зрения, имела бы судьбу Содома и Гоморры. (Таким образом, в доказательстве легитимности появляется и аргумент исторической целесообразности.)
Исключительна заслуга Романовых, особенно Алексея Михайловича, «яко же другаго Соломона царя», в духовной истории Руси и славянства, ибо именно Алексей Романов «утолил» настоящий «душевный глад» (возникший после и в результате Смутного времени), приложив «к прежде бывшим книгам художеством друкарства и иных книг немало». Автор перечисляет изданные при царе Алексее Святцы с летописью, Жития Саввы Сторожевского, Сергия и Никона Радонежских, Лествицу, Книгу Ефрема Сирина. Но особенно (и заслуженно) выделяет он именно Соборник, «юже аз, — эмоционально переходит он на повествование от первого лица, — воистину нарицаю Рай» (л. 880).
В эту же историческую концепцию, разработанную коллективно и связавшую воедино важнейшие этапы духовного, государственного и культурного развития России с антиеретическим и просветительским книгопечатанием первых Романовых, книжная публицистика XVII в. вводит традиционное и постоянное восхваление «славянского» языка, «браздодержателями» которого являются во всей вселенной именно русские цари. Труды по составлению славянской книжности начались с «мужа свята и премудра» «учителя словенам и болгарам» Кирилла Философа, который «предаде» свои труды князю Владимиру (Минея общая, 1609 г. Предисловие. Л. 1–3; Азбука В.Ф.Бурцова, 1634)[130].
Поистине гимн объединяющему народы славянскому языку опубликован также в предисловии «Книги о вере единой» (М., 1648). Автор его утверждает, что славянский язык «широк есть и великославен, совокупителен и умилен и совершен, паче простаго и лятскаго обретается и имеет в себе велию похвалу не токмо от писаний богословских и песней церковных, с греческого им переведенных <…> богоугодных, тем языком в Великой и Малой Русии, в Сербех и Болгарех и по иным странам действуются». «Однако, — жалуется автор предисловия, — мнози ныне свой хлеб и сокровища духовная во чтении и поучении изобилных книг словенских оставивше, за чужий, иже смертоносным ядом устроенный хлеб хапаются» (л. 3–3 об.).
Последнее соображение и делало, очевидно, эту проблематику особенно актуальной. Ведь идеи «панславизма» и России как олицетворяющей его силы проповедовались во время непрестанной, вовсе не закончившейся «вечным докончанием» 1634 г. борьбы с Литовско-Польским государством, прекратившейся только после Андрусовского соглашения 1669 г., а также с Турцией. Русские цари в «таковое» «напастное» время, повелевая «преизобилно» печатать божественные книги и рассылать их «во все концы вселенный», объявляют себя «защитниками» языка, т. е. национальных традиций славян, и «истинными хранителями» веры. Эта концепция, прежде всего историко-культурная, так как неизменно опирается на древнюю традицию, не только оставалась актуальной для первых Романовых, но и предвещала решительные шаги Церкви по пути книжной справы.
Царь Алексей Михайлович. Миниатюра из Титулярника 1672 г.
Четко сформулирована эта теория в послесловии к первому московскому изданию Толкового Евангелия Феофилакта Болгарского (1649). В нем кратко изложена — так, как понимали ее московские печатники, — вся история текста книги: она непосредственно связывает искупительную жертву Сына Божия со «спасительной мыслью» царя Алексея Михайловича «типографским художеством печатным тиснением издати ю во общую ползу». Изложение истории текста Толкового Евангелия сопровождается напоминанием о творчестве апостолов, продолжением труда которых, с точки зрения автора, были сочинения Иоанна Златоуста, и, наконец, «его же последи, сокращение и христословне изъясни» блаженный Феофилакт, архиепископ Болгарский, «убежден от Марии, царицы Болгарский» (л. 316 об.). Таким образом, печатная деятельность царя Алексея Михайловича прямо трактуется как выполнение призыва Сына Божия, обращенного к апостолам: научить Евангелию «вся языки».
Продолжая тему роли династии в просветительской книгопечатной деятельности, спасении и сохранении чистоты веры, предисловия и послесловия изданий, вышедших при первых Романовых, постоянно обращаются к проблемам божественной сущности государственной власти и ее задачам. Сущность идеи «о значении власти Московского государя» и ее изменении в результате Смуты удачно проанализирована в написанных Е.Ф.Тураевой главах книги «Начало династии Романовых»[131]. Разбирая «доводы» в пользу избрания царем именно Михаила Романова, изложенные в «Утвержденной» грамоте и в Грамоте, разосланной в города, Тураева обратила внимание на то, как с самого начала его правления традиционные идеи о «Промысле Божием», определяющем судьбу трона, и о личных качествах «природного государя» объединяются в документах с важнейшей после Смуты и настойчиво подчеркиваемой идеей избрания «по приговору всея земли». Под «всей землей» понимались здесь и географические, и социальные признаки[132]. В документах не только перечисляются русские земли, но также указано, что в избрании царя Михаила согласно участвовали: «бояре, и околничие, и чашники, и столники, и стряпчие, и дворяне московские, и приказные люди, и дворяне из городов, и дети боярские всех городов, и головы, и сотники, и атаманы, и казаки, и стрельцы, и гости, и черных слобод и всего Государства Московского всех чинов люди». Ранние документы новой династии постоянно подчеркивают, что, несмотря на долго длившуюся Смуту, новый царь избран именно по воле «всей земли», но «не по человеческому хотению» (ибо «тот не царь, кто по хотению человеческому»), ниже «по человеческому угодию», ибо «глас народа — глас Божий». Таким образом, «устами» и «волею» «всей земли» исполнился Божественный Промысел[133].
Однако чем более укреплялась династия, тем менее охотно вспоминала она свое происхождение «по воле» народа. В книжной публицистике в дальнейшем постоянно повторяется и развивается только мысль о Промысле Божием, который проявляется теперь в любом действии царя. Поэтому авторов послесловий все более занимает иная проблема — соотношение власти царя и власти Церкви. Эта тема решается различно — в зависимости от времени выхода издания в свет, отражая реальный характер этих взаимоотношений.
До возвращения патриарха Филарета в середине 1619 г. из польского плена даже идею послужить книгопечатанием истинной вере книжная публицистика приписывает царю, которому внушил ее сам Бог. Более того, юный царь объявляется в предисловии к изданию Служебника 1616 г. непосредственно пекущимся даже о самом сложном и спорном — «о исправлении в службах божественная литоргия», чтобы «вся Церковь Божия державы царствия его единогласно вопияла» (л. 1 нн.). Согласно изданиям до начала 20-х гг. XVII в. (Октоих, 1618, Минеи служебные, 1619), именно сам государь совершает «подвиг не мал», чтобы «божественное писание» в виде печатной книги дошло до русских церквей и русских людей. Как правило, в этих текстах царь сам принимает решение, которое только сообщает иерархам Церкви, с восторгом его принимающим.
Однако характер изложения темы книгопечатания существенно изменяется в годы патриарха Филарета, являвшегося соправителем или даже подлинным правителем России. Согласно послесловию Потребника 1633 г., Господь просвещает «смысл и очи сердечные» и царю, и «великому архиерею и пастырю… великому господину и государю святейшему Филарету патриарху Московскому и всея Русии». Более того, возникает необычный термин, применяемый авторами-издателями к этим двум «великим государям», — «честная сия и изрядная двойца во благочестии и правде и святыни» (л. 517–518).
Однако смерть Филарета (12 октября 1633 г.) сразу же меняет тон послесловий. В Азбуке Василия Бурцова[134], вышедшей 20 августа 1634 г., снова говорится, что Бог идею издания книги «вложи во ум… скипетроносцу единому благочестия браздодержателю и ревнителю… веры» и даже «единому рачителю божественных догмат», «высокопрестольному» царю Михаилу Федоровичу[135]. Особенно показательно с этой точки зрения славословие Михаилу Федоровичу в Каноннике 1636 г., занимающее 14 страниц текста (76–82 последней пагинации).
Вновь меняется ситуация при патриархе Никоне, который сразу стал фактически единовластным хозяином Печатного двора. В пространном (18 страниц) предисловии к сборнику «Скрижаль», изданному в 1655–1656 гг., т. е. в самое сложное время полемики вокруг церковных реформ, и содержащему и послание патриарха Паисия Никону, и «Соборное деяние», обнаруживаются совершенно иные акценты. В предисловии в одной фразе, правда со всеми должными эпитетами, говорится, что «пресветлый… Богом венчанный… царь» «печется» о «богоугодном правлении», «расширении царства», «освобождении… рода христианского», упоминается кратко и о «защищении» им «церкви апостольской» (с. 7).
Патриарх Никон. Рис. XVII в.
Зато патриарх восхваляется и прославляется в столь гиперболически торжественных выражениях, что они кажутся невозможными даже в рамках «панегирического» стиля или стиля «второго монументализма»[136]. Почти весь текст послесловия посвящен прославлению величия Никона и поруганию невежества и духовной злобы нападающих на него врагов «истинной веры». Славословие патриарху начинается утверждением, что «богоизбранный святейший патриарх» — «первопрестольный в богоначальствующем… свещенноначалии свещенноначальник; богоданный в светловодительстве всея Великия и Малыя и Белыя России светловодитель, благотщаливый словенского стада Христова пастырству своему… пастырь» (с. 8). Таким образом, в титуловании патриарха повторена даже основная формула территориального простирания царской власти.
После низложения Никона традиция прославления царя как единого и единственного представителя божественной и земной власти, божественности источника и смысла его политики возрождается и развивается. События середины века, связанные с изданием печатного свода законов, унификация и бюрократизация управления государством, напряженность социальной и духовной борьбы, нерешенность основных внешнеполитических проблем постоянно получают отражение в книжной публицистике, демонстрируя ее все более последовательную и прямую ориентацию на укрепление самодержавия.
Об этом позволяют судить послесловие Кормчей книги, написанное еще при патриархе Иосифе (до 1650 г.), и предисловие к книге «Жезл правления» Симеона Полоцкого, составленной по определению Собора русских и греческих иерархов и им же одобренной (вышла между 10 февраля и 10 августа 1667 г.). За годы, прошедшие между этими двумя изданиями, состоялись церковные реформы, полностью принятые государством; раскол Православной церкви превратился в постоянный факт внутренней жизни; патриарх Никон провозгласил превосходство «священства» над «царством», а себя стал именовать «Великим государем» и затем оказался в ссылке. Публицистические дополнения обеих книг подчеркивают, что в столь трудное время, переживаемое народом, по словам послесловия к Кормчей (л. 642–647), «Новому Израилю не от Египта бежащу, но от лютаго греха» особенно необходимо твердое руководство в отстаивании истинной веры. В послесловии Кормчей книги излагается мысль о том, что «кормчество» — главнейшее качество и «в кораблеплавательном художестве чювьственнаго мира», и в «художестве кораблеплавательном божественного Писания». Отсюда важность изданной книги, поскольку «мудрокормный кормчий и великоразумный хитрец» Алексей Михайлович «восхоте к своему хитрому и мудрокормному кормчеству царствия своего… и сие духовное кормничество предати»[137].
Концепция Божественного Промысла и исторической необходимости воцарения новой династии, настойчиво проводившаяся государственной печатной публицистикой, отнюдь не отличалась новизной, ее основные идеи вполне традиционны и накрепко связывают в политическом отношении XVI и XVII век. Достаточно сравнить с ними содержание и терминологию Грамоты об избрании на престол Михаила Романова, во многом повторяющую, в свою очередь, аналогичный документ Бориса Годунова[138]. В российские города рассылалась Грамота, в которой об избрании царя Михаила говорилось, что вся Русская земля просила «с великим молением и воплем, чтоб всемилостивый Бог дал нам… на все государства Российского царствия государем, царем и великим князем всея Русии, от племени благовернаго и праведнаго государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии племянника… чтоб, по милости Божии, впредь царска степень укрепилась навеки».
Царица Мария Милославская (1626–1669)
Насколько точно послесловия московских изданий выражали политическую идеологию времени, показывает почти современное событиям изложение их в Хронографе, как бы продолжающее сказанное в Грамоте 1613 г.: «Тогда приемлет богопорученное ему Московского государства скифетродержание и нача правити мудрокормный царствия корабль и бысть православию глава и богозрачному благочестью начало и государь всем благоверным, иже под солнечным течением»[139].
В издании 1667 г. патриарх Иоасаф и собор архиереев обращаются к «Благочестивейшему, тишайшему, самодержавнейшему Великому Государю Царю и Великому князю всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, и многих царств и княжеств и земель Восточных, Западных, Северных и Южных отчичю и дедичу, наследнику и обладателю» (см. л. 1–3 нн.). Далее формулируется просьба патриарха «со всем освященным собором» принять Церковь «под кров крилу твоея… да крепостью защищения… десницы твоея… пребудем» — т. е. Русская церковь прямо обращается к «высоте царского престола».
Предисловие этого издания содержит разработанное учение о «четверогубой» сущности («силе») царской власти, или, как говорится в самой книге, «царского престола», а именно силе правления, утверждения, наказания и — отдельно — казнения, которые распространяются на все четыре перечисленные в титуловании царя стороны вселенной. С этого времени царь прославляется в качестве единого кормчего как в мире материальной светской жизни, так и в мире духовном. И если глубокий знаток этого периода С. Ф. Платонов прав, говоря, что в начале правления Романовых все делалось по указу великого государя и «по всея земли приговору» и что «коллективный характер власти… вне сомнения», то он же констатирует и принципиальное изменение характера власти Романовых в дальнейшем[140].
Царица Наталья Кирилловна Нарышкина
(1651–1694)
Царевна Софья Алексеевна (1657–1704).
Худ. А. Антропов
В книжной публицистике по-своему отразился рост «самодержавства». Прежде всего, начинает видоизменяться датировка изданий. Раньше, как правило, датирующими признаками служили годы правления царя и патриарха, затем стало появляться имя наследника — в большинстве изданий 30-40-х гг. XVII в. назван Алексей Михайлович. Титулование всей семьи царя казалось на рубеже веков «своечинием». Так определял дьяк Иван Тимофеев стремление царя Бориса Годунова «з женою… купно и с чады повсюду певатися». Прекрасно понял дьяк и цель такого поведения — стремление «имя свое вкорени и памятну быти в роды»[141].
Перечисление всей царской семьи в печатной книге встречается в издании трех текстов Присяг 1654 г. В этих присягах клятва «не изменити» и «служити верно» приносится не только самому государю, царице, шести их детям, но даже и тем, кто родится в царской семье в будущем. На девяти страницах (л. 8 об. — 12 об.) первой присяги трижды повторены все восемь членов царской семьи, пять раз — имена царя, царицы и наследника и один раз — только самого государя. В это же время в послесловиях московских изданий начинают указывать и членов царской семьи, пока еще только мужчин[142]. Таким образом, со второй половины XVII в. то, что ранее казалось предосудительным — постоянное упоминание всей царской семьи в ектеньях повседневных богослужений и особо в праздничных службах, — одновременно переходит в тексты всех послесловий и в основном благодаря именно печатной книге становится обязательной частью титулования в документах, чинах молебнов и т. п.
Этот обычай, введенный книжной публицистикой при первых Романовых и укрепившийся в 60-х гг. XVII в., затем достигает в ней крайнего развития, целые страницы в традиционных по своей сути и форме послесловиях изданий заполняются полными титулованиями всех членов царской семьи, напечатанными крупным шрифтом в разрядку. В синодальных же изданиях с начала XVIII в. он захватывает и литургические тексты, превращая, например, службу св. Димитрию Ростовскому в славословие царице, имя или титул которой упоминаются в службе хотя и реже имени Господа, но, по крайней мере, не реже имени прославляемого святого. Позднее в трудах Верхней типографии Симеона Полоцкого появляются посвящения царю — как прозаические, так и стихотворные. Например, в Псалтыри рифмованной 1680 г. опубликовано обращение к царю:
Социальная тема возникает в предисловиях и послесловиях, как правило, в двух планах. Первый очевиден: царь как представитель Бога на земле, поставленный кормчим и самодержавным правителем «на Московское государство и на все великия государства Российскаго царства и на великия княжества на Киевские и на Черниговские, на всю Малую Русь…» (Три чина присяг…, л. 9-10), охраняет, защищает, просвещает, судит, оказывает милость, спасает тело и создает условия для спасения души каждого, кто приходит «под его руку». Это самое важное для истинно христианского царя: главным содержанием его деятельности старопечатная публицистика считает, в согласии с христианским этическим учением, заботу о спасении души всех и каждого. Поэтому одной из излюбленных тем предисловий и послесловий стало прославление царя, оделяющего паству спасительным «хлебом души», утоляя душевный голод православных.
Однако, хотя речь идет именно о духовном предстательстве царя, идея духовного спасения и защиты в первой половине и середине XVII в. в восприятии любого русского не могла быть оторвана от защиты вполне материальной. Достаточно напомнить, что на смену «страшному разорению и запустению страны»[144] в итоге Смуты пришли московский бунт 1648 г., новгородское и псковское восстания 1650 г., опустошение многих земель моровым поветрием 1654–1655 гг., Медный бунт 1662 г. и, наконец, движение Степана Разина (1667), не говоря уже о бесконечных войнах, закончившихся на время только в 1667 г. Но сама книжная публицистика, кроме, может быть, слова о «напастном» времени, «не замечает» социальных проблем, настойчиво обещая всем и каждому подданному царское предстательство перед Богом.
Царь Федор Алексеевич (1661–1682)
Поделиться книгой: