На стороне мертвецов

И невозмутимо встретил устремленные на него недовольные взгляды. Отцу-то что не нравится?

– Мне, конечно, весьма лестно ваше доброе мнение, Дмитрий, – с обстоятельной тяжеловесностью начал немец. – Но мы как раз говорили с Аркадием Валерьяновичем, что дела наши совсем не так хороши, как мы рассчитывали. – Он подтянул к себе стопку бумаг, удивительно растрепанную для этого кабинета, где даже книги в шкафу выстроились по росту. – Мы уже обсуждали, мой ярл… – Свенельд Карлович склонил голову перед отцом, напоминая, что принес тому клятву дружинника-хирдманна, а значит, не только жизнью, но и честным посмертием отвечает за каждое слово, – что посадить хоть что-то на пахотных землях поместья удастся не ранее следующего года. Но даже это вызывает у меня некоторые сомнения. Мы с герром Лемке покамест лишь очищаем земли от бурелома с помощью наших пароботов, и должен заметить, что за годы запустения почва изрядно выветрилась и нуждается в восстановлении. Можно посадить кормовые культуры из неприхотливых, но должен отметить, что и они, в свою очередь, истощают пахотные площади…

«Никогда, – подумал Митя, чувствуя, как сознание его тихонько уплывает, словно погружаясь в мутный противно-теплый бульон, – никогда я не буду заниматься сельским хозяйством. Чем угодно, только не этим… клевером. – Он содрогнулся. – И люцерной».

– Мы предполагали продержаться за счет заводиков, что построил на ваших землях покойный господин Бабайко… – Штольц обозначил легкий поклон в сторону Мити, а тот важно кивнул в ответ.

Имение принадлежало отцу, но заводы, а точнее, слепленные на скорую руку беззаконные – и беспошлинные – цеха были его, Митиной, воинской добычей, самой настоящей, взятой по древнему дружинному праву, – и многие ли могли похвастаться таковой в неполные шестнадцать лет? Отец, наоборот, хмурился: не мог принять, что его, лучшего сыщика питерской полиции, расследовавшего дела Императорской Семьи и награжденного лично из рук Его Величества Александра Александровича III Даждьбожича, чуть не убил местный лавочник, чтобы скрыть нелегальную деятельность в подаренном отцу имении. Правда, весьма обширную деятельность, весьма…

– Мои расчеты оказались целиком неверными. – Штольц снова склонил голову перед отцом, давая понять, что принимает гнев признанного ярла. Отец молчал, и Свенельд Карлович отчеканил: – Я вновь не учел особенностей… гхм… мышления местных жителей.

Митя вздернул бровь (одну, только одну, так выразительнее!): Свенельд Карлович и впрямь считает, что у здешних еще и мышление имеется?

– Никто… верите ли, господа, никто из окрестных крестьян… – Штольц развел руками. – …Не согласился работать! Скорее с голоду умрут, чем заработают копейку для своих семей там, где трудились мертвецы! – с отвращением закончил он.

Митя невольно вздрогнул: учитывая, что на заводиках Бабайко и впрямь работали мертвецы, а забирал он их с местных кладбищ за прижизненные долги… селян можно понять. Но не нужно. Потому что эти трусливые негодяи оставляют его, Митю, без прибыли, когда ему так нужны деньги!

– Священника привозили? – поинтересовался отец.

– Трижды. Упокоение, перезахоронение поднятых покойников, очищение и освящение места их посмертных трудов. Батюшку в бричке по селам провез, в каждом молебен отслужили по невинно потревоженным. Не идут! Плату поднял – все равно не идут, а ежели поднимать еще, всякий финансовый смысл в возобновлении работы бабайковских цехов теряется. То же самое с готовым товаром, что не успел вывезти Бабайко… – Свенельд Карлович перелистнул несколько бумаг. – У меня отказались покупать «мертвецкий» кирпич. Некоторую часть мы пустили на восстановление дома и конюшен… Надеюсь, вы, господа, не против?

Митя и отец промолчали: странно было бы, напугай их кирпич, слепленный мертвыми руками. А в конюшне у них парокони, тем и вовсе все равно.

– То же касается досок… В Александровске удалось сбыть партию стекла, но дешево, продавать пришлось через третьи руки. Таким образом, увы… – Свенельд Карлович сложил бумаги и аккуратно подровнял стопку, – расчет на то, что восстановление имения можно произвести из доходов от захваченных цехов, не оправдался. Wohl oder übel[1], но вместо того, чтоб зарабатывать, мы лишь тратимся. – Он обвел выразительным взглядом кабинет, но понятно было, что имеется в виду свежий ремонт всего господского дома.

Митя скуксился: ему этот дом вовсе не нужен, им в деревне не жить! Ему нужны деньги!

– М-да… – задумчиво протянул отец. – И с Гнат Гнатычем не расплатились. Митина доля, конечно, главная – он тех восставших божков упокоил… Но уряднику и уездным стражникам тоже премия причитается за то, что мертвяков перебили.

Митя стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя выдавленные полукружья. Божков, нежданную находку горе-археологов, упокоил вовсе не он. Но та, что сделала это, не станет претендовать на долю добычи… ведь она их и подняла, дура деревенская! А вот мертвяков перебил он почитай в одиночку – отец со Свенельдом не видели и сотой доли армии мертвых, что поднималась из бездн земли за высоким забором бабайковского подворья. Урядник Гнат Гнатыч, и стражники его вместе с конями, и отец со Свенельдом – орде мертвяков они были на один зуб! Только косточки бы хрустнули, если бы… если бы Митя не сделал кое-что… о чем он никому не может рассказать! Да он всех их спас! Включая глупую ведьму… А теперь еще должен им за это платить?

– Что вы предлагаете, Свенельд Карлович? – не обращая внимания на красного от ярости сына, спросил отец.

– Я вижу лишь один выход: найти рабочих в отдаленных местах. В центральных губерниях недород, осенью там начнут сколачивать артели на заработки. Мы отправим герра Лемке нанять такую артель. Может, даже две… Если привезти их прямо сюда и хотя бы на первых порах не позволять общаться с местными, за зиму мы сможем произвести изрядно недорогого кирпича. Возможно, удастся сохранить стекольный цех. А там, глядишь, и отношение местных изменится, если до весны с артельщиками ничего… эдакого… не случится.

– Совершенно ничего… эдакого. Просто будучи живыми работниками, они всего лишь замерзнут тут насмерть, – хмыкнул Митя.

А у Бабайко были резоны использовать в цехах мертвецов! Ни спать им не нужно, ни есть, ни греться… ни жалованья.

– Дмитрий! – цыкнул отец. – Но я вынужден согласиться. Я, конечно, слыхал, что местные зимы много мягче…

– В Петербурге преувеличивают мягкость здешних зим: тут и до –25 по Реомюру[2] случается, – перебил Штольц. – Нужны бараки с печами. Но… работников нет, а наши пароботы слишком тяжеловесны для строительства. Пусть даже «мертвецкого» кирпича у нас предостаточно, – криво усмехнулся Штольц и выжидательно уставился на своего ярла.

Первым сообразил Митя.

– Нет! – Он вскочил с топчана. – Нет-нет-нет! Вы хотите поселить их… здесь? – Он обвел стены кабинета полным ужаса взглядом. – Превратить подаренное государем имение в ночлежку для каких-то… – Дальше слов не нашлось. Он только на миг представил имение Белозерских… или младшего князя Волконского… или любого другого достойного уважения человека… где на драгоценном паркете вповалку дрыхнут эти… в армяках… и анфилада залов наполняется неповторимым ароматом онучей. Ах да, здесь же нет паркета! Он знал, что это аукнется! Знал!

– Да Митя же! – Отец повернулся к управляющему. – Свенельд Карлович… Вы действительно… хотите заселить артельщиков… сюда? В наш дом?

– Мы не можем работать на землях имения, потому что не сезон. Мы не можем работать в брошенных цехах, потому что к нам не идут работники. – Каждая фраза управляющего звучала увесисто, как удар паробота по свае. – Мы не можем нанять привозных работников, потому что им негде жить в морозы. Единственное, что у нас есть, – это восстановленный господский дом.

– Порядочный человек не станет так использовать свой дом! – выпалил Митя.

– Дмитрий! – громыхнул отец. – Немедленно извинись перед Свенельдом Карловичем!

– Простите! – пробурчал Митя. Хотя было бы за что! И перед кем!

– Я не обиделся. Я понимаю, что так не делается и… мое предложение несколько неприлично… – волнуясь, начал Свенельд Карлович.

– Несколько? – взвился Митя. – Да если в свете узнают… прослышат…

– То им не будет до нас ни малейшего дела! – рявкнул отец. – Хватит, Митя! Сперва ты не хотел сюда ехать, а теперь ведешь себя, будто татарская Орда вот-вот захватит твое родовое гнездо!

Митя посмотрел на отца с возмущением. Родовое не родовое, а он здесь жизнью рисковал и теперь хочет, чтоб это хоть как-то окупилось! Желательно деньгами! А оно не окупается и… Свенельд Карлович как раз и хочет, чтоб были деньги… Проклятье, он запутался!

– Мы завтра уезжаем: мой отпуск и так непозволительно затянулся. – Отец прошелся по кабинету. – Жить мы станем в Екатеринославе… Или ты хочешь остаться здесь? – Он бросил на Митю быстрый раздраженный взгляд.

Здесь? Он и в этом их Екатеринославе жить не желает!

– Я не хочу, чтоб на моей кровати спал какой-то грязный… крестьянин!

Неужели отец согласится? Это же полная потеря самоуважения!

– Наших кроватей им все равно не хватит – на целую артель-то, – очень серьезно сказал отец, но глаза его смеялись. – Будем мебель закупать – и кровати сменим.

– Но я же буду знать!

– Довольно! Я не могу просто содержать этот дом без всякой надежды вернуть средства! – зло поджал губы отец.

Его гримаса, как в зеркале, отразилась на Митином лице. Конечно же, нет! Потому что не умеете вы, батюшка, устраиваться в жизни, как прочие… порядочные люди. Чтоб глава департамента полиции громадной губернии артельщиков в дом селил, потому что денег не имеет! Да кому рассказать – не поверят! Только на это вся Митина надежда.

– Да и ты, мой милый мальчик… Как ты собираешься платить налог?

– Еще платить? – взвился Митя. – За что?

– Воинская добыча облагается податью, – ехидно хмыкнул отец. – На что специальная комиссия имеется. Приедут, высчитают сумму… Так что бабайковские цеха или тишком сжечь, чтоб и духу от них не осталось, или уж выкручиваться как-то…

Митя обессиленно рухнул обратно на топчан – и тихо зашипел сквозь зубы. Топчан был жестким. И занозистым. И штопаные штаны от заноз не спасали.

– Ну что ж, раз мы все решили…

«Вы, батюшка, решили! Меня никто не спросил… А если и спросили – то не так, и решили – неправильно!»

– …Завтра выезжаем, – подвел итог отец. – Думаю, Ингвару тоже не стоит оставаться в имении – когда у него там занятия в реальном училище начинаются? Двадцатого августа?

Ох, Древние, еще и Ингвар! Ингвар будет с ними жить! Митя не то чтобы позабыл об этом, но… словно задвинул неприятную мысль в дальний чулан, не желая портить такое недолгое лето! И вот теперь мысль нагло вылезла из чулана и предстала перед ним во всей своей омерзительности – Ингвар будет с ними жить! Весь год!

– Вам, Аркадий Валерьянович, обустроиться надо, не заботясь о посторонних мальчишках.

– Ингвар нам вовсе не посторонний, – любезно ответил отец. – И я искренне надеюсь, что обустройство больших усилий не потребует. – Отец лукаво прищурился, будто хранил некую приятную тайну.

Конечно, Ингвар нам не посторонний! Ингвар нам – страдание, и боль, и вечный зуд в неудобопроизносимом месте! По крайности, некоторым из нас!

– Да и проще нам забрать его сейчас, чем потом вам наново паротелегу гонять.

«Мою паротелегу, – мрачно подумал Митя. – Тоже из бабайковской добычи. Потому что паротелегу Штольцев Лаппо-Данилевские оставили себе».

– Так что пусть собирается! – заключил отец.

– Я могу ему передать! – Сладким, как патока, голосом предложил Митя. Кто сказал, что месть нужно подавать холодной? Ее надо хлебать с пылу с жару, а когда остынет… можно и подогреть!

– Благодарю, я сам, – сдержанно отказался явно заподозривший что-то Свенельд Карлович.

– Вы только, Свенельд Карлович, проследите, чтоб водку с бабайковской винокурни на паротелегу грузили.

Что Митя, что Свенельд Карлович уставились на отца с одинаковой растерянностью.

– Водку? Зачем? – наконец пробормотал управляющий, но тут же спохватился. – Ох, простите, Аркадий Валерьянович, я не имею права спрашивать.

– Зато я имею! – вмешался Митя. – Это моя добыча!

– Как это – зачем? В полицию доставим, для уничтожения! – удивился отец.

– Но… Ее же и продать можно, только этикетки поменять, чтоб «мертвецкую» водку не опознали. Я уже и с покупателем сговорился…

– Свенельд Карлович! Ну ладно Митька – личность безалаберная и знанием законов не обремененная, но вы-то! Или не знаете, что на водку в Империи – казенная монополия и производство оной, а равно и продажа иначе как по специальным патентам преследуется по статьям 1131, 1134–1138 и 1140–1146 Устава Уголовного суда? Уж не предполагаете ли вы, что вступление в должность начальника губернского департамента полиции я начну с… торговли нелегальной водкой из-под полы?

– Зато явиться в Екатеринослав с полной телегой конфискованной водки авторитета новому начальнику прибавит, – сквозь зубы процедил Митя.

– Ты рассчитываешь, что твои слова меня… устыдят? – приподнял бровь отец. Одну бровь. И у него получилось даже лучше, чем у Мити! Кивнул Свенельду Карловичу – и вышел.

Митя и управляющий остались в кабинете, пристально и мрачно глядя друг на друга поверх заваленного бумагами стола.

Глава 3

Суета вокруг «мертвецкой» водки

– Митя? Не хочешь побеседовать?

Вжавшийся в стену Митя неприязненным взглядом впился в дверь комнаты. Створка чуть дрогнула, будто с той стороны положили руку на дверную ручку, но осталась закрытой.

– Если дело не срочное, я бы лучше выспался, – очень стараясь говорить равнодушно-невозмутимо, ответил он. Видно, с невозмутимостью не вышло.

– Ну что опять такое! – расстроенно протянул за дверью отец. – Почему нам так трудно ладить?

– Потому что у вас отвратительный характер, папа́, – все так же спокойно ответствовал Митя.

– У меня отвратительный характер? Ну, знаешь ли, сын! – едва, на полвершка приоткрывшаяся дверь с треском захлопнулась, и отцовские шаги гневно и решительно затопотали по коридору прочь.

– Честь имею! – тихонько прошептал ему вслед Митя и натянул наконец темную свободную рубаху, пошитую ему в деревне. А то ведь так и замер, услышав отцовские шаги, – рука в одном рукаве, голова наполовину просунута в ворот. Стремление к откровениям всегда охватывало отца удивительно не вовремя.

Пояс на темных шароварах Митя затянул потуже – купленные на деревенской ярмарке, те были слегка великоваты. Скривился: деревенская рубаха, штаны с ярмарки – до какого падения он дошел! Хорошо, хоть сапоги уцелели. Натянул сапоги, аккуратно отворил смазанную ставню и бесшумно выпрыгнул в окно.

Пригибаясь, торопливой побежкой дернул по аллее. Под подошвами едва слышно хрустели опавшие листья – в духоте жаркого августовского вечера невозможно было поверить, что это первые вестники приближающейся осени. Ветви старых акаций устало поскрипывали под поднявшимся к вечеру ветерком. Митя невольно вздрагивал и озабоченно озирался – очень уж этот скрип походил на голос одного… существа, которое Митя не хотел повстречать сейчас… и вообще никогда. Но вот о «никогда» мечтать уже было поздно.

Стремительной тенью – так сам о себе и подумал: «стремительной тенью» – и еще ловкой, да, ведь не попался же, – он проскочил старый усадебный парк и выбрался на задний двор. Двор был погружен во мрак, лишь у самой земли зловещим гнилушечным фонарем расползалось зыбкое свечение. Митя досадливо цокнул и пошел прямо туда, к этому свечению… Рывком приподнял незапертую крышку погреба.

– Свет видно, – спускаясь по шаткой деревянной лестнице, негромко сказал он.

– Verdammt! – выныривая из-за ящиков, ругнулся Свенельд Карлович. – Законопатьте там, что ли… – Мите в руки полетела какая-то ветошь. – Идите скорее сюда, один не справляюсь! Я уж боялся, что мы не поняли друг друга и вы вовсе не придете.

– Отец пытался поговорить, – пробурчал Митя, с отвращением приподнимая за край брошенную ему тряпку. Кое-как растолкав ее вдоль щели закрытого люка, Митя торопливо спустился и пошел меж корзинами с поблескивающими сквозь прутья бутылками.

Словно колдун из страшной сказки, Свенельд Карлович метался у торчащего из стены медного крана. Митя нервно передернул плечами. До приезда в эту безумную местность он верил в реальные, общеизвестные вещи. Силу пара. Силу денег и связей. Силу Крови, дарованную Древними своим прямым потомкам. То есть в паровоз, банковский счет и пламя, бьющее с рук Огневичей, или вихри, поднятые кровными Стрибожичами… Но ведьмы? Самые настоящие, не из сказок? Правда, пока что он встретил всего одну ведьму… маленькую ведьмочку… Но, видят Предки, ему хватило! А если еще и колдуны есть… Брр!

– Митя, ну что вы замерли! Не успеем! – раздраженно бросил Свенельд Карлович, засовывая надетый на кран каучуковый шланг в пустую бутылку, и повернул вентиль, пуская из крана тонкую струйку. Вода зажурчала, наполняя бутылку. – Хорошо, что пустых бутылок много. Я их продать рассчитывал, но за водку, даже безакцизную, дадут больше. Вы подносите, я наполняю, потом меняемся.

– А настоящая бабайковская водка где? – Митя подхватил плетеный короб с пустыми бутылками и принялся одну за другой подставлять их под шланг.

– Там, в углу. – Свенельд Карлович качнул головой в сторону будто бы небрежно прикрытых ветошью коробов. – Думал в бочки слить, но не успеем. Ничего, командовать погрузкой буду я, так что, надеюсь, батюшка ваш сюда спускаться вовсе не станет.

Митя кивнул. С половину часа они работали молча.

– Он… замечательный человек. Ваш батюшка… – затыкая налитую до горлышка бутылку пробкой, сказал Свенельд Карлович.

Митя, как раз водружавший очередной короб наверх уже сложенной у стены небольшой пирамиды, аж пошатнулся. Бутылки в коробе предостерегающе звякнули.

– Полицейский чиновник не должен нарушать закон, – продолжил Штольц.

– Поэтому его нарушаем мы.

– Все внутри меня восстает против этого, – очень серьезно, а главное – совершенно искренне заверил Свенельд Карлович и ногой пододвинул к Мите уже заполненный бутылками короб. – Но мы не есть полицейские чиновники, мы с вами простые обыватели, попавшие в затруднительное положение, и… мы сознаем, что виноваты.

Митя гневно фыркнул, сдувая со лба мокрую от пота прядь: он не сознавал себя обывателем, простым, а уж тем более виноватым! Если кто и виноват, так именно отец… ну и Алешка Лаппо-Данилевский.

– Плохо – это уничтожить мой петербургский гардероб! Не могу же я предстать перед провинциальными барышнями… в этом! – Совершенно в стиле своего нынешнего костюма он вытер пот со лба рукавом, а потом брезгливо оттянул этот рукав, демонстрируя его Штольцу. – Мне нужны деньги.

– Почему вы стараетесь казаться легкомысленней, чем вы есть, Митя? – Свенельд Карлович разогнулся, потирая поясницу костяшками пальцев. – Вы же понимаете, что эти деньги необходимы на хозяйство. Мы новых работников без них привезти не сможем.

«Что-о-о? – Митя тоже замер, нагнувшись к ящику. – Не думает же он, что я тут мучаюсь ради грязных крестьян, которые будут сушить онучи в нашей гостиной?»

На миг в подвале воцарилась тишина…